На языке лжи

Мысль о возвращении в Бейкон-Хиллс поднимала внутри Амелии целую бурю, целый ураган противоречивых эмоций. Она начиналась как тихое, подспудное шевеление где-то в глубине диафрагмы — знакомая, почти родная тревога, холодная и тягучая, как болотная вода. Она напоминала о тенистых улицах, о шепоте листвы, хранящей слишком много секретов, о том особенном, давящем на виски спокойствии, которое всегда предшествовало буре. Но где-то рядом, странным образом переплетаясь с этим холодком, теплилось другое чувство — тихое, почти стыдное предвкушение. Ами, как бы ни обожала ослепительные огни Сан-Франциско, заразительную энергию Диего, их бесшабашную, крикливую компанию и солёное, бодрящее дуновение ветра с океана, всё чаще ловила себя на том, что её тянет назад. Соскучилась ли она по этой самой тишине и странному, гнетущему спокойствию Бикон-Хиллс? Или это просто стокгольмский синдром жертвы, привязавшейся к своему тюремщику-городу? Ответа пока не было. Но факт оставался фактом: её мир по ту сторону настойчиво напоминал о себе. Мама звонила каждый вечер, и в её мягком, мелодичном голосе сквозь расспросы о впечатлениях звучала стальная, материнская настойчивость: «Ну что, когда возвращаетесь?». Скотт закидывал общий чат мемами с тоскливо смотрящими вдаль животными и подписью «Когда уже?», на которые Лидия, вот-вот возвращавшаяся с залитых солнцем гавайских пляжей, отвечала фото со своими надутыми в бантик губами: «Скучаю по своей партнёрше по шоппингу и разбору полётов!». А Рафаэль, её отец, в каждом разговоре всё менее завуалированно намекал, выражаясь витиеватыми юридическими терминами, что не в восторге от «непрозрачной жилищной ситуации» и «сомнительного с точки зрения воспитания соседства». И это он ещё не знал главного. Не знал, что с одним из этих «сомнительных соседей» его дочь… встречается. Это слово, такое простое для других и такое всеобъемлющее для неё, до сих пор отдавалось в висках тихим, восторженным гулом. Прощание с друзьями было ожидаемо сопливым, театральным и по-хорошему, щемяще грустным. Они оставались здесь, в этом сияющем, вечно движущемся городе на холмах, а она уезжала обратно — в сумрак леса, в гулкую тишину, в свое прошлое, которое теперь, с ним рядом, казалось чуть менее страшным и чуть более… своим. Но, несмотря на грустные взгляды, крепкие, почти болезненные объятия и обещания, атмосферу пронизывали привычные шуточки, подначки и напоминания, как спасательные круги в море эмоций. — Ты только помни, наш общий чат создан отнюдь не для эстетики или хранения мемов! — строго сказала Хлоя, прижимая Амелию к себе и окутывая облаком аромата дорогих духов и розового шампуня. — Фото, голосовые, стены текста о любых новостях. От выбора носков до апокалипсиса. Иначе… — Иначе мы всей нашей дружной, но очень настойчивой командой заявимся в ваш милый «лесок с привидениями», — с мрачной, пафосной торжественностью закончил Маттео, поправляя и без того идеальные волосы, сдвинутые ветром. — И тогда, дорогая, уверяю тебя, вам всем будет не до сверхъестественного. Мы привезём с собой самое настоящее, шумное, материальное безумие. Но прощание с Диего было отдельной историей. Самым тихим и самым тяжёлым. Она любила каждого из этой безумной компании, но этот человек… Он был ей больше, чем другом. Он был братом, выбранным сердцем, ближе, чем кто-либо, не связанный с ней кровными узами. Он знал о ней всё. Даже то, чего она сама о себе не знала или боялась признать. Он помнил её любимый кофе (карамельный раф с двойной порцией сиропа, но только в ту субботу, когда ей было грустно). Её персонажа во вселенной «Гарри Поттера» (не очевидную, плакатную Грифиндорку, а упрямую, умную, безжалостно логичную и при этом фанатично преданную своим Слизеринку). Он знал, что после долгого дня в шумной компании ей необходим обязательный, священный двухчасовой перерыв в полной тишине наедине с собой, и только потом с ней можно было снова нормально взаимодействовать. Он знал, что её любимый школьный предмет — химия, но тайная, никому не ведомая мечта — пойти по стопам отца и выучиться на агента. Именно поэтому у неё был абонемент в стрелковый тир и четыре года интенсивной гимнастики за плечами — не для грации, а для возможности увернуться, удержаться, убежать. Он считывал её с полувзгляда, с полувздоха: видел, когда её начинал раздражать человек, стоящий рядом; понимал, когда она была недовольна его, Диего, очередной выходкой; ловил тот самый миг, когда она изо всех сил, до дрожи в скулах, сдерживалась, чтобы не расхохотаться над чьей-то глупостью. Он был живой картой её радостей и всех её травм. Её первых, нелепых влюблённостей и её последней, самой страшной зависимости — от страха. У неё было много знакомых, несколько по-настоящему хороших друзей — целый отряд в Сан-Франциско. Но Диего был один. Единственный. Тот, с кем можно было молчать часами или болтать всю ночь, с кем можно было всё или ничего. И она будет скучать так, что будет физически чувствовать пустоту в кармане души, где обычно лежало его безошибочное, почти телепатическое понимание. Будет не хватать этого чувства абсолютной прозрачности и абсолютного принятия — когда тебя видят насквозь, со всеми трещинами и потемками, и всё равно обнимают так крепко, будто ты — самое ценное, что у них есть. Он стоял перед ней в шумном хаосе улицы, и его обычно сияющее, вечно озорное лицо было непривычно серьёзным, почти чужим. Все морщинки от смеха вокруг глаз разгладились, взгляд стал пристальным и глубоким, каким она видела его лишь несколько раз в жизни — всегда в моменты, когда речь заходила о чём-то по-настоящему важном. — Ты позвонишь, если… — он начал и тут же оборвал фразу, словно боялся сглазить, и просто посмотрел ей в глаза, в самую их серо-зелёную глубь, пытаясь прочесть то, о чём она сама, возможно, не решалась думать. — Если что? — тихо переспросила она, уже понимая. — Если снова начнётся? Если тени станут длиннее, а тишина — слишком громкой? Он кивнул, почти незаметно. — Если что угодно, Принцесса. Абсолютно что угодно. Если заскучаешь по нормальному кофе и моим блестящим шуткам. Если станет тяжело дышать от всего этого… вашего бикон-хиллсовского гнёта. Если просто в три ночи захочешь услышать мой божественный, сонный голос. Или если этот твой гиперактивный, прекраснодушный гений рядом случайно или нарочно сделает что-то, отчего у тебя сожмётся внутри. Звони. Первая кнопка быстрого набора, как и было. Я всегда на проводе. А если вдруг не возьму трубку с первого раза, — его губы дрогнули в подобии улыбки, — значит, я лежу без сознания в самой живописной канаве Сан-Франциско. Жду, пока меня обнаружат. В таком случае звони ещё раз. И ещё. Пока не добьёшься. Он крепко обнял её, обхватив так сильно, так по-медвежьи, что у неё на секунду перехватило дыхание, и в глазах потемнело от напора чувств. В этом объятии не было намёка на флирт или легкомыслие — только чистая, грубая, мужская нежность и обещание защиты, растянутое на тысячи миль. Потом он отошёл, шумно выдохнул, провёл рукой по лицу, смахивая невидимую пылинку-слезинку, и решительно направился к Стайлзу. Обхватил его за плечи, отведя в сторону, подальше от их компании. Амелия стояла и наблюдала, как Диего что-то говорит ему быстро, неотрывно глядя прямо в глаза, а Стайлз слушает, не перебивая. Он кивает, и на его лице — сложная, многослойная смесь смущения, суровой решимости и какой-то немой, глубокой благодарности. Диего в конце хлопает его по плечу — жест одновременно одобрительный и предупреждающий — и возвращается к группе, снова надевая маску шутника. Потом она уже сидела в машине, взяла за руку Стайлза (его пальцы были чуть холодными и влажными от волнения, но крепко сцепились с её пальцами), и не отпускала её всю дорогу. Смотрела в окно. Силуэты друзей на тротуаре уменьшались, их машущие руки превращались в абстрактные точки, затем в воспоминание. Их сменили мелькающие родные улицы, фасады домов, знакомые вывески ресторанчиков, та самая покосившаяся лавочка у входа в парк, где они в последнее утро делили вафельный рожок с малиновым щербетом. Потом в окне замелькали отблески слепящих солнечных лучей на свинцовой воде залива, блеск стеклянных и стальных многоэтажек, похожих на кристаллы, торчащие из земли. Они постепенно сменялись более приземистыми, расплывчатыми очертаниями, а затем и вовсе уступили место холмам, поросшим травой цвета выгоревшего золота. Запах солёной воды, выхлопных газов и горячего асфальта медленно, но верно уступил место другому, въевшемуся в подкорку аромату — хвои, сыроватой земли после полива, нагретой за день калифорнийской пыли с примесью далёкого дыма от каминов. Воздух стал гуще, тишина в салоне — звонче. Её город. Не тот, что выбрало её сердце, но тот, что выбрал её судьбу. Которому в очередной раз дала шанс. И который, кажется, в этот раз сделал ей ответный, скупой, но бесценный подарок — вернул ей кусочек той, прежней Амелии Макколл. Не целиком, нет. Но достаточно большой осколок, чтобы она нащупала его внутри, как гладкий камешек-талисман в кармане. И поняла, что с ней, в сущности, всё в порядке. Она не сломана окончательно. В ней, сквозь все трещины, проросла новая, гибкая, но невероятно прочная опора. Дом встретил её не просто знакомыми, а разобранными по полочкам памяти запахами. Вернее, старыми, отпечатанными в подкорке, но почти позабытыми за эту короткую, насыщенную неделю. Они навалились все сразу, создавая плотный, почти осязаемый кокон. Лёгкие, прохладные ноты жасмина и бергамота — это духи матери, её незримое присутствие в прихожей. Горьковато-пряный, тёплый шлейф свежемолотого кофе, вечно витающий вокруг дома. Слабый, но въевшийся в самые стены, в ткань штор, в обивку дивана запах антисептика — неистребимое наследие маминой работы в больнице, призрачное напоминание о мире за стенами дома. И… да, он. Тот самый, чуть затхлый, тёплый, шерстяной запах мокрой собаки. Раньше этот запах вызывал у неё лишь лёгкое, раздражённое недоумение. «Откуда? Мы же никогда не держали животных. Или это у соседей?» Раньше — до того самого дня, когда весь её мир перевернулся, и она узнала, что её брат и есть та самая «мокрая собака». Только более лохматая, безнадёжно упрямая, безмерно преданная и… бесконечно человечная в своей нечеловечности. Он встретил их на подъездной дорожке, будто чувствовал приближение за версту. Джип Стайлза, пропахший бензином, пылью и долгой дорогой, только заворачивал к дому, шины мягко зашуршали по гравию, а Скотт уже стоял там, на крыльце, скрестив руки на груди. Но в его позе не было и тени прежней, отстранённой напряжённости, той защитной брони, что он носил последние месяцы. Он просто ждал. Его объятия, когда она, ещё неустойчивая после долгого сидения, вышла из машины, были не просто крепкими — они были утверждающими. Сильные руки обхватили её, прижали к груди, заслонив от всего мира, и на секунду у неё перехватило дыхание, а в глазах потемнело от этого внезапного, всепоглощающего напора родственного тепла. Память, коварная и точная, тут же подбросила контрастный кадр. Прошлый раз. Встреча из аэропорта после… после долгой разлуки. Короткое, неловкое, дежурное объятие, больше похожее на ритуал. Похлопывание по спине, от которого веяло ледяной пустотой. Его взгляд, бегающий куда угодно — на сумки, людей, окна, — только бы не встретиться с её глазами. Сейчас же его руки, тёплые и живые, держали её так, будто он хотел вдавить её в себя, убедиться на клеточном уровне, что она здесь, что она цела, что она вернулась. Когда он наконец чуть отстранился, его глаза — ясные, карие, бездонные — смотрели на неё прямо, без тени уклонения. И в них, как в открытой книге, читалось всё: и радость, и огромное, сброшенное с плеч облегчение, и та самая, братская, немного грубоватая, но оттого бесценная нежность. А потом его нос, этот его смешной, чуть вздёрнутый нос, странно, почти незаметно дёрнулся. Снова. Будто он… принюхивался. И тут её осенило. Чертов придурок. Он же знал. Знал с первой секунды, что почувствует на ней целый букет. Запах солёной свежести океана, въевшийся в волосы. Сладковатую пыль калифорнийских городов. Дымок дальнего пути и бензин с шоссе. И… его. Запах Стайлза. Эта смесь теперь была её новым, Сан-Францисским шлейфом. Лицо Скотта охватила широкая, почти до ушей, ухмылка, в которой боролись два начала: привычная ему, слегка нарочито-нахальная бравада и более мягкая, искренняя, почти нежная улыбка, которую он так тщательно обычно скрывал. Он медленно отпустил её, словно проверяя, устойчиво ли она стоит, и перевёл свой взгляд на Стайлза, который как раз выбрался из джипа, потирая затекшую от долгой дороги шею и морщась от яркого света. Взгляд Скотта мгновенно преобразился — из тёплого и родственного он стал оценивающим, сфокусированным, строгим. Самый что ни на есть, выверенный до мелочей «взгляд старшего брата», за которым маячили тени всех возможных и невозможных угроз и предупреждений. Но, несмотря на этот спектакль, они всё равно обнялись. Не так, как в кино — не длительно и не пафосно. Коротко, по-мужски, с характерным хлопком ладоней по спине, который скорее проверял на прочность, чем выражал нежность. Но в этом жесте была вся их долгая, испытанная огнём и кровью дружба. — Ну что, герой? — усмехнулся Скотт, слегка отстранившись, но не отпуская руки с плеча Стайлза. — Пол-Калифорнии отмахал, честь и доблесть доказал? — Что-то вроде того, — с лёгким, но уже не паническим смущением ответил Стайлз, поднимая солнцезащитные очки. В его голосе звучала усталость, но и странное удовлетворение. — И не только честь, как я погляжу, — Скотт хитро прищурился и кивнул в сторону Амелии, которая в этот момент закатила глаза к небу, чувствуя, как по её щекам разливается предательское, тёплое пламя. — Ладно. Рад, что вы оба… — он сделал многозначительную паузу, подбирая слово, — в целости и сохранности. И более того. И что ты, — он уже без всякой церемонии ткнул указательным пальцем в грудь Стайлза, прямо в солнечное сплетение, — наконец-то, слава всем богам, перестал тупить и делать вид, что у тебя вместо сердца и глаз — шарманка с нервными тиками. В этом жесте, в этих грубоватых, но лишённых настоящей колкости словах, в его открытом, немного смущённом, но по-настоящему тёплом взгляде, который он на секунду позволил себе, было сказано всё, что нужно: «Я вижу. Я всё понял. И это… нормально. Я одобряю. Я, чёрт возьми, счастлив за вас обоих. Странно? Ещё как странно, ты же мой лучший друг, а она — моя сестра. Но в хорошем, самом что ни на есть правильном смысле. Так что расслабься, приятель. Ты дома». А потом этот придурок не дал им даже как следует, не торопясь, попрощаться. Когда Амелия, улыбаясь, подошла к Стайлзу, чтобы поцеловать его на прощание — лёгкий, быстрый поцелуй, просто пунктуационная точка в конце длинного и прекрасного предложения их поездки, — Скотт с громким, театральным вздохом нетерпения резко схватил её за запястье. — Эй, эй, эй! Ужин стынет! — провозгласил он так громко, что на соседней улице, казалось, испуганно чирикнула птица. — Мама изжарила стейки «рибай» толщиной с мою ладонь, а они, между прочим, стоят как крыло от частного самолёта! — Скотт, я серьёзно, дай одну секунду! — рассмеялась она, чувствуя, как нарастает этот смешной, сладкий протест, и понимая всю его игру до мелочей. — Не-а, ни одной свободной секунды в расписании! — отрезал он, начиная буквально тащить её к двери, как капризного ребёнка. — Голодный, ранимый и очень впечатлительный обормот дома, который может съесть всё в радиусе трёх метров, если его вовремя не покормить! И он, продолжая тараторить что-то невнятное и смешное про оптимальную температуру мяса и свою лютую, волчью прожорливость, потащил её по гравийной дорожке. Амелия, смеясь уже беззвучно, покачивая головой, позволила себя увести. На пороге, под сенью знакомого крыльца, она обернулась, ловя последний кадр. Стайлз стоял у своего пыльного, верного джипа, засунув руки в карманы джинсов, и смотрел на них. Не на Скотта, который её тащил, а именно на них — на эту абсурдную, живую, шумную картину возвращения. И на его лице была такая тёплая, спокойная, безмятежно-счастливая улыбка, что у неё внутри всё ёкнуло, превратившись в одно большое, трепетное пятно нежности. Он поймал её взгляд, медленно поднял руку и показал большим пальцем на воображаемый телефон у уха, беззвучно проговорив: «Позвоню». Она в ответ, уже почти за дверью, подмигнула ему — быстро, тайно, обещающе, — и скрылась в прохладном полумраке прихожей, ведомая братом, который ворчал, бубнил, но при этом крепко, по-свойски, держал её за руку, словно боясь, что она снова куда-то упорхнёт. --- Дни в Бикон-Хиллс перестали напоминать обратный отсчёт на тикающей бомбе, как это было в первые, оглушительно тихие недели после событий на заброшенной фабрике. Тот отрывок времени оставил на её жизни свой след. Амелия больше не зарывалась с головой в библиотечную тишину, как крот, пытаясь спастись от преследующих её образов за непроницаемыми стенами учебников и научных фолиантов. Нет, она всё ещё училась — усердно, даже с новым, странным азартом, потому что теперь это было связано с планами, с будущим, в котором было место и ей, и ему, и их общему делу. Но делала она это в других, неожиданных местах. На пустых, продуваемых всеми ветрами трибунах поля для лакросса, куда она приезжала вместе с парнями на их изнурительные тренировки, устроившись на выгоревшей деревянной скамье с учебником по биологии и термосом с малиновым чаем. В городском лесопарке, на специально оборудованных, почти сказочных площадках со столиками и скамейками, где шум крон и щебет птиц действовал лучше любого белого шума, помогая настроиться на учебу. В милой, уютной, пахнущей ванилью и старой кофейне «У Мёрфи» недалеко от школы, где делали отвратительный, горчащий кофе, но восхитительное, густое какао со взбитыми сливками и, как ей казалось, самый вкусный на свете травяной чай с малиной, имбирём и щепоткой чего-то таинственного, что владелица называла «секретом счастья». И, конечно, в доме Стайлза. В его комнате, которая теперь навсегда перестала ассоциироваться у неё с тем ужасным, пропитанным болью и отчаянием вечером. И была наполнена другими, новыми воспоминаниями. Совершенно точно не об учёбе. Она начала вести дневник. На самом деле, два. Первый — обычный, в твёрдой тёмно-синей обложке с тиснёной звёздочкой в уголке. Туда она аккуратным, разборчивым почерком записывала свои мысли об учёбе, о тёплых вечерах с семьёй, о безумных идеях друзей из Сан-Франциско в чате, о Стайлзе — о тысяче маленьких, бесценных моментов, из которых теперь складывалась её жизнь. О простых, почти детских радостях: о том, как мама впервые за год приготовил свои фирменные блинчики; об отце, который очень жалостливым голосом рассказал ей о своей красной, как помидор, коже, после солнечного дня проведенного на одном из мексиканских полигонах; о смешной голосовушке от Диего, где он нараспев пародировал Маттео; о том, как пахнет воздух перед грозой — озоном и мокрой хвоей. Второй же дневник был другим — чёрным, лаконичным, без единого опознавательного знака, который она прятала в самом дальнем уголке своей тумбочки. Туда, чёрной гелевой ручкой, она заносила записи о кошмарах (они стали реже, призрачнее, но не исчезли совсем). О мелком, почти невидимом треморе в кончиках пальцев, который появлялся, когда она переутомлялась или слышала внезапный громкий звук. О тех самых, чёрных и липких мыслях, что иногда накатывали, как холодный туман с болот, пытаясь затопить всё внутри. Она не просто фиксировала их — она анализировала, как учёный. Искала триггеры, записывала дыхательные упражнения, которые заставляла делать и себя, и Стайлза, когда чувствовала приближение паники: «Дыши со мной, Стилински. Считай. Четыре — вдох, семь — задержка, восемь — выдох. Медленнее. Глаза на мне. Повторяй». Она лечилась. Сама. Осознанно, методично, иногда мучительно. Это была трудная, ежедневная работа. Но она больше не чувствовала себя беспомощной пациенткой, заложницей собственной психики. Она стала своим собственным, строгим, но справедливым врачом. Она вернула себе утренние пробежки, от которых отказалась в первые месяцы после переезда. Теперь её будни начинались с ритмичного, настойчивого стука кроссовок о утрамбованную землю лесных троп, с мелькания серо-зелёных стволов сосен в периферийном зрении, с холодного, обжигающего гортань утреннего воздуха, который прочищал не только лёгкие, но и сознание. Это помогало раскладывать мысли по полочкам, приводить в порядок хаос, скопившийся за ночь. Иногда с ней бежал Скотт — легко, грациозно, почти не напрягаясь, его дыхание было ровным, а шаги бесшумными, будто он и не бежал, а просто скользил над землёй. Иногда, кряхтя и спотыкаясь, к ней присоединялся Стайлз, для которого бег на длинные дистанции был сродни изощрённой средневековой пытке. — Я… клянусь… эволюцией… не создан… для этого варварства, — выдыхал он, едва не цепляясь ногой за выступающий корень. — Все люди созданы для бега, — парировала она, легко замедляясь, чтобы идти рядом. Его страдания всегда вызывали у неё смесь жалости и умиления. — Просто представь, что ты убегаешь от каннибала с бензопилой. Отличная мотивация. — О, спасибо! — он фыркнул, вытирая лоб. — Очень воодушевляет и добавляет лёгкости! — Не ной! Первая линия в лакроссе тебя ждёт, Стилински! — кричала она ему вдогонку, бросаясь вперёд, и он, громко кряхтя, но с упрямой ухмылкой, пытался ускориться, чтобы догнать её. Общий чат с Сан-Франциско жил своей бешеной, неугомонной жизнью, постоянно обновляясь и звонко вибрируя в кармане, как второе, цифровое сердце. То Диего выкладывал смазанное, трясущееся видео, как их компания под вой сирены собственного смеха устраивает гонки на продуктовых тележках на пустой парковке супермаркета. То Стайлз, вдохновлённый очередным совместным просмотром «Проекта X» с Ами, писал целое аналитическое эссе на три экрана, сравнивая кинематографичный хаос с их собственной жизнью, проводя параллели между пиротехникой в фильме и «эмоциональными взрывчатыми веществами в замкнутом пространстве средней школы». То Амелия скидывала фотокарточку с Лидией, уже вернувшейся и сияющей гавайским загаром, у кривого зеркала в примерочной торгового центра; вокруг них громоздилась гора разноцветных пакетов, и Ами в подписи клялась всеми святыми, что из них все, кроме одного маленького с бирюзовой лентой, — покупки подруги. Периодически, к тихой, но вполне заметной для её чуткого уха ревности Стайлза, её компанией на несколько часов становился Айзек. Не то чтобы они специально договаривались или искали встреч. Скорее, это было странное, но приятное стечение обстоятельств, будто сама вселенная слегка подталкивала их друг к другу в нужные моменты: они оказывались в «У Мёрфи» в одно время, уставшие и ищущие уединения; встречались в дальнем углу библиотеки за одним столом; сталкивались на тропинке в лесопарке, когда обоим нужно было куда-то деть избыток невесёлых мыслей. Лейхи был… открыт. Как книга на хорошо знакомом языке, которую приятно листать без спешки. С ним не нужно было что-то скрывать, придумывать темы или играть роль «нормальной», неповреждённой версии себя. Они могли спорить до хрипоты о несправедливости списка литературы на лето или беззлобно, но метко шутить над абсурдностью и лицемерием учителей. И Амелия чувствовала себя с ним… в безопасности. В полной, безоговорочной безопасности быть просто собой — уставшей, язвительной, слишком много думающей девушкой, без необходимости объяснять, почему она иногда вздрагивает от резкого звука или замирает, уставившись в одну точку. Вскоре Стайлз, мучимый этой самой ревностью, которая грызла его изнутри, но которую он стыдливо отрицал даже перед самим собой, не выдержал. Он стал «случайно» появляться в тех же самых местах — «ой, а я как раз искал эту книгу!» в двух шагах от их стола или «машина сломалась, пришлось идти пешком мимо парка» именно в тот момент, когда они с Айзеком выходили на аллею. Так, сначала неловко, а потом всё естественнее, они стали гулять втроём. Потом, закончив смену в клинике, к ним часто присоединялся Скотт, принося с собой энергию большого, слегка уставшего, но довольного пса. Позже, преодолев своё изначально настороженное отношение к Айзеку, к компании стала подтягиваться и Лидия, внося струю бесшабашного гламура и острого, женского взгляда. Образовался странный, на первый взгляд, но удивительно гармоничный тандем из разных миров, которые, как оказалось, идеально стыковались друг с другом. Они могли бродить все вместе по вечернему городу, болтая обо всём на свете — от квантовой физики до последних сплетен, — или молча идти рядом, наслаждаясь тишиной. Или разбиваться на пары-тройки, обсуждая что-то своё. Это было так органично, так легко, будто так и было всегда. Будто в паззле их разрозненной, треснувшей жизни наконец-то нашлись почти все недостающие кусочки, и картина начала приобретать целостность. Но самым тёплым, самым ярким и трепетным пятном в этой новой, постепенно выстраивающейся реальности были, конечно, её отношения со Стайлзом. Глубоко в душе, в том самом потайном уголке, куда она допускала только самые честные мысли, Амелия готова была себе признаться: она боялась. Боялась, что по возвращении в Бейкон-Хиллс, под давлением старых стен и старых демонов, всё волшебство Сан-Франциско испарится, как морской туман на утреннем солнце. Она рисовала в воображении десятки мрачных сценариев: он отдалится, загружённый возвращением к своей гиперактивной, полной паранойи жизни; станет холодным и осторожным под незримым, но ощутимым давлением Скотта; будет стесняться их отношений на людях, пряча свою руку при виде знакомых, отводя взгляд. Она готовилась к отступлению, к возвращению в некие рамки. Как же она ошибалась. Ничто, абсолютно ничто в этом мире — ни мрачные тени Бейкон-Хиллс, ни вечная настороженность Скотта, ни собственные, порой ещё цепкие страхи — не могло остановить Стайлза Стилински, когда он наконец-то был в чём-то уверен. А он был уверен в них. В этом хрупком и прочном, невероятном «мы». Эта уверенность излучалась от него, как тепло от печки, и чувствовалась во всём, в каждой мелочи. Он был рядом всегда, но без тени той удушающей навязчивости, а как само собой разумеющееся дополнение к её повседневности. Его сообщения, всплывающие на экране в любое время суток («Чем занята, Мел? Теоретизирую, как закинуть яйцо в окно мистера Харриса, не разбив его. Нужен соучастник», «Диего закидывает меня какими-то странными мемами. Объявляю ему тотальную войну. Тактический совет требуется срочно», «Скотт уже достал со своими новыми словечками, спаси меня») вызывали у неё мягкую, дурацкую, непреодолимую улыбку, заставляя щёки неметь от напряжения. Его звонки, даже самые короткие, всегда заканчивались смехом — его нервным, раскатистым или её звонким, — и оставляли после себя лёгкое, приятное, долгоиграющее чувство тепла где-то под рёбрами, словно она только что выпила глоток обжигающего какао с зефирками. Его движения — рука, поправляющая прядь за её ухом, или палец, проводящий по её ладони, — были наполнены лаской, стеснительной и бесспорной одновременно. А его взгляды… Его взгляды были полны такой нежности и той самой, узнаваемой искорки озорного ума, что она иногда теряла дар речи. Даже когда они были в компании, окружённые друзьями, он ничего не «держал дистанцию» и не играл в подпольные отношения. Он обнимал её за плечи, проходя мимо, целовал в висок или щёку — быстро, но с таким тёплым намёком, что это было куда откровеннее любого страстного жеста, — и ловил её взгляд через всю комнату, обмениваясь с ней целыми диалогами за доли секунды. Он умел врываться в её планы самым наглым, непредсказуемым и обаятельным образом, чтобы просто «украсть» её на пару часов. И она, к собственному удивлению, никогда и ни капли не была против. Он мог вломиться в кофейню, где она, нахмурившись, корпела над учебником по органической химии, со словами: «Срочно требуется экспертная консультация по… ну, неважно по чему! Пойдём, там без тебя никак!», усадить её в свой вечно скрипящий джип и без объяснений отвезти на ту самую смотровую площадку, где когда-то открылся ей полностью. Там они молча смотрели на огни засыпающего города, и его пальцы сплетались с её пальцами так крепко, будто скрепляли договор. Или он просто неожиданно появлялся у библиотеки в девять вечера, чтобы проводить её до дома, на протяжении всего пути болтая без умолку о всякой ерунде — от теории заговора о школьной столовой до новых мемов с Маттео, — но при этом крепко, властно держал её за руку, не отпуская ни на шаг, как будто боясь, что её унесёт ночной ветер. А ещё он, мастер конспирации и обмана бдительности оборотня, улучив момент, когда Скотт был на очередной длительной смене в клинике, привозил её к себе домой. Дом шерифа был тихим и пустым, пахло старым деревом, полиролью и спокойствием. В его комнате, залитой мягким светом настольной лампы, они валялись на кровати, смотрели дурацкие фильмы ужасов, над которыми он строил разоблачительные комментарии ещё до того, как монстр появлялся в кадре. Учились, сидя спиной к спине, передавая друг другу наушники с одной и той же музыкой, чтобы не мешать. Или просто разговаривали обо всём на свете — о будущем, о страхах, о смешных мелочах. И целовались. Часто. Много. Долго. Пока мир за окном не растворялся, пока дыхание не сбивалось в неровный, горячий ритм, а губы не начинали слегка пощипывать от соли и сладости. Они сознательно не переходили черту. Не сейчас. Не здесь. Они были всего лишь подростками, запутавшимися в слишком взрослых проблемах, но им некуда было спешить. У них, наконец-то, было время. И они наслаждались каждой его крупицей. Особенно потому, что в самый неподходящий, самый наэлектризованный момент часто раздавался пронзительный звонок Скотта с невинным, слишком невинным вопросом: «Хей, чем занимаетесь?». И в ответ обычно звучало невнятное, запыхавшееся бормотание и уж слишком громкое, неровное дыхание, что вызывало на другом конце провода долгое, многозначительное, тягучее молчание, а потом — сдавленный, довольный смех и фразу: «Ладно, не скучайте. Хотя, лучше скучайте…». И, глядя на все это, Амелия Макколл с абсолютной, каменной ясностью понимала: она чертовски, безнадёжно, прекрасно влюблена. Это чувство было похоже на полёт и на якорь одновременно. И она готова была поклясться чем угодно, что не променяет это шаткое, отчаянное, такое живое и прочное счастье ни на что на свете. Оно было её тихой гаванью посвежевшего шторма. Её самым смелым, самым невероятным и самым лучшим приключением. И она не собиралась ничего менять. Ни за что.