На языке лжи

Сознание возвращалось к Амелии не спеша, лениво и неохотно, как самый медленный, ласковый прилив, накатывающий на нагретый за день песчаный берег. Не было привычного, резкого, от сердца в пятки, пробуждения от кошмара — с выбросом адреналина, сбившимся дыханием и липким холодным потом на спине. Только медленное всплытие из тёплых, бархатисто-чёрных глубин безмятежного, тяжёлого сна. Она лежала на боку, уткнувшись лицом в подушку, и сначала просто прислушивалась. К тишине. Но тишина эта не была абсолютной, мёртвой. Она была живой. Из-за приоткрытой двери спальни доносились мягкие, бытовые, невероятно мирные звуки: лёгкий, мелодичный звон керамической чашки о блюдце; убаюкивающее, аппетитное шипение чего-то на сковороде; и едва уловимый, приглушённый ритм музыки. Не клубный грохот, а что-то акустическое, меланхолично-нежное, какой-то инди-рок, который она не могла узнать. И запахи… Боже правый, запахи. Они плыли в комнату незримым, дразнящим шлейфом. Горький, обволакивающий, бодрящий аромат свежесваренного кофе. Сладковатый, вызывающий слюну дымок жареного бекона. И что-то ванильное, сдобное — возможно, гренки или тосты с корицей. Это пахло утром. Настоящим, безопасным, простым утром. Она потянулась, как котёнок, и по всему её телу разлилась приятная, густая усталость — не изматывающая, выжатая досуха, а та, что остаётся после долгого, насыщенного, по-хорошему выматывающего дня. Мышцы ног приятно ныли от многочасовых танцев. Вчерашний вечер всплывал в памяти не смазанным алкогольным пятном, а чёткой, яркой, драгоценной мозаикой: холодный ветер набережной, переливающиеся огни моста вдалеке, невероятная палитра рассвета, растекшаяся по небу, как акварель… и… его губы. Тёплые, чуть шершавые от усталости и ветра, сначала неуверенные, вопрошающие, а потом — забирающие душу. От этого воспоминания тихий, сладкий трепет пробежал по её коже под одеялом. Сбросив с себя тяжёлое одеяло, она накинула на плечи мягкий бархатный халат цвета тёмной сливы — подарок Диего на прошлое Рождество — и босыми ногами вышла из комнаты. Её шаги по прохладному паркету были неслышными. Она замерла в дверном проёме кухни, затаив дыхание, боясь спугнуть картину, которая разворачивалась перед ней. Стайлз стоял у плиты, спиной к ней. На нём были те же вчерашние чёрные брюки свободного кроя, а сверху — её нелепый, до слёз смешной фартук. Не просто фартук, а целое произведение абсурдного искусства: ярко-розовый, с вышитым в центре пухлым котом в короне, держащим в лапе скипетр в виде воблы. Подарок Милы на какой-то праздник, который Ами никогда в жизни не надела бы, но и выбросить рука не поднялась. И вот он был на нём. Он ловко, с сосредоточенным видом шефа мишленовского ресторана, управлялся со сковородой. Его плечи, обычно напряжённо поднятые к ушам, были расслаблены, опущены. Левая ступня слегка, почти незаметно отбивала такт под ту самую тихую гитарную музыку, что лилась из его же телефона, лежащего на столе. В этой картине была такая оглушительная, почти болезненная нормальность. Такой невозможный, сладкий, домашний уют, от которого у Амелии на секунду сжалось сердье и охватила тихая, иррациональная паника. А вдруг это мираж? Галлюцинация, вызванная остатками вчерашнего алкоголя и недосыпом? Слишком красиво. Слишком цельно. Слишком похоже на ту самую, краденую мечту о простом счастье, в которую она давно перестала верить. Её пальцы вцепились в косяк двери, пытаясь найти точку опоры в реальности. Он повернулся. Будто почувствовал тяжесть её взгляда на своей спине, будто антенны, всегда настроенные на её частоту, уловили её присутствие. И улыбнулся. Не своей привычной озорной, немного нервной, защитной ухмылкой. А какой-то новой, другой. Мягкой. Спокойной. Домашней. Улыбкой, которая не спрашивала «как ты?» или «что случилось?». Она просто констатировала факт: «я здесь». И говорила «доброе утро». И в её глубине таилось ещё что-то, что-то тёплое и обещающее, от чего у Амелии в груди стало тесно и невероятно тепло одновременно, как от глотка крепкого, согревающего напитка морозным днём. Он не сказал ни слова. Молча отложил лопатку на край сковороды, медленно, будто давая ей время отступить, испугаться, закрыться, подошёл к ней. Остановился так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло, смешанный, сбивающий с толку аромат свежего кофе, чистого хлопка его футболки (откуда он её взял?) и чего-то неуловимого, сугубо индивидуального, присущего только ему — тёплого, чуть пряного, знакомого. Его рука медленно поднялась, пальцы, тёплые и чуть шершавые, осторожно, будто боясь сломать, впутались в её спутанные утренние волосы на затылке, мягко притягивая её чуть ближе. Его взгляд изучал её лицо, заспанное, без макияжа, уязвимое. — Всё ещё хочешь? — прошептал он, и в его карих глазах, таких ясных и чистых сейчас, без привычных теней тревоги, заплясали весёлые, озорные искорки, смешанные с немым, серьёзным вопросом. Он спрашивал не о завтраке. Она закатила глаза, пытаясь скрыть охватившую её лёгкую дрожь и ту дурацкую, предательски широкую улыбку, которая сама рвалась наружу, растягивая губы. — Хочу, — выдохнула она, и её голос прозвучал сиплым от сна. — Но, Стайлз, я только что проснулась. Я не чистила зубы, я, наверное, выгляжу как сонная, помятая рысь, вылезшая из берлоги, и… Он прервал её тираду самым эффективным из возможных способов. Его губы коснулись её губ — мягко, коротко, почти невесомо. Это не был страстный, вчерашний поцелуй на набережной. Это было скорее тихое утверждение. Точка в конце предложения, которое он начал под розовеющим небом. Печать на невидимом договоре. Но этого лёгкого, почти воздушного прикосновения хватило, чтобы всё внутри Амелии вспыхнуло и затрепетало, как миллион крошечных крыльев колибри. Они отстранились, глядя друг другу в глаза с расстояния в пару сантиметров, и на их лицах расцвели одинаковые, немного глупые, безудержно счастливые улыбки, которые они даже не пытались скрыть. — Тогда самое время это исправить, — прошептал он, касаясь кончиком своего носа её носа в нежном, почти что зверином жесте. — Иди приведи себя в божеский вид. Чай или кофе? Она рассмеялась, чувствуя, как жар разливается по щекам, до самых мочек ушей. — Кофе, — кивнула она. — Там в верхнем шкафчике новые… — Да, я уже нашёл, — он снова улыбнулся той своей новой, тёплой улыбкой и повернулся обратно к плите, будто стоять на рассвете на чужой кухне в розовом фартуке с котом-королём и целовать её, сонную и растрёпанную, было самым естественным, рутинным делом в мире. — Бекон почти готов. Яйца сделаю болтуньей? — Идеально, — кивнула она, всё ещё не в силах оторваться от этой невозможной, чудесной картины, и, словно во сне, поплелась в ванную, ощущая на своих губах призрачное, сладкое эхо его утреннего поцелуя. Пока она чистила зубы, глядя в зеркало на своё раскрасневшееся, слегка опухшее от сна, но на удивление спокойное отражение, её охватило странное, глубокое чувство, медленно поднимавшееся от самого солнечного сплетения. Это не был головокружительный восторг вчерашней ночи и не трепет нового чувства. Это было что-то более основательное, тяжёлое и тёплое, как хороший плед. Уют. Но не просто физический комфорт мягкого халата и тёплого пола. Это было чувство глубочайшей принадлежности. Правильности момента. Того, что всё встало на свои места с тихим, негромким щелчком. Так сильно, так ясно она не чувствовала себя «на своём месте» даже в самых смелых, украденных у реальности фантазиях. Здесь, сейчас, в этой тихой кухне, пахнущей кофе и беконом, с ним, сосредоточенно копошащимся у плиты — это и было то самое неуловимое «нормально», о котором она тосковала все эти месяцы. Не отсутствие проблем, а присутствие чего-то большего, что эти проблемы делало переносимыми. Вернувшись на кухню уже в более приличном виде — умытая, с влажными, собранными в низкий хвост волосами, — она села на высокий барный стул у острова. Стайлз, словно синхронизировавшись с её появлением, поставил перед ней белую керамическую тарелку. На ней лежали идеальная болтунья золотистого оттенка, несколько полосок хрустящего бекона и аккуратный ломтик спелого авокадо, сбрызнутый лимоном. Рядом, с тихим стуком, появилась большая кружка с дымящимся, душистым кофе. Амелия подняла на него взгляд, поражённая. — Ты что, в прошлой жизни был шеф-поваром в каком-нибудь мишленовском бистро? Или это твой секретный талант? — поинтересовалась она, с неподдельным аппетитом вгрызаясь в хрустящий бекон. Звук был на удивление громким в утренней тишине. — Отец научил, — пожал он плечами, садясь напротив с собственной порцией. Он отодвинул пустую упаковку от яиц в сторону. — Это стало… необходимостью. После того как мама… ну, ты знаешь. Надо было как-то выживать. Готовить пришлось научиться быстрее, чем по-настоящему водить машину. Иначе мы бы с отцом умерли с голоду или отравились. — Он у тебя молодец, — тихо, но твёрдо сказала Амелия, откладывая вилку. Она имела в виду не только кулинарные уроки. Стайлз в ответ лишь кивнул, опустив глаза на свою тарелку, но в уголках его глаз, в смягчении обычно напряжённых мышц вокруг рта, промелькнула тёплая, глубокая благодарность. Именно в этот момент её телефон, лежавший экраном вниз на столе рядом с солонкой, дружно завибрировал и замигал, заливая столешницу холодным голубым светом уведомлений. Амелия, нахмурившись, потянулась к нему. На экране горело название нового чата в мессенджере: «Сан-Франциско + один безумец». Она не могла сдержать фырканья. Диего. Конечно. Он добавил туда, судя по аватаркам, всю вчерашнюю компанию: Маттео, Хлою, Милу, Марису, себя, её… и его, Стайлза. Откуда он вообще взял номер? Он что, ворвался к нему в комнату, пока тот спал, и вписал свой телефон ему в руку? Или с лёгкостью опытного хакера выудил его из её телефона, пока она была в душе? Вопросы роем закружились в голове, пока она пролистывала лавину сообщений, начавшуюся всего десять минут назад. Диего (10:42): Народ, слушайте сюда! Утренняя проверка на живца. Все, кто дышит, в сознании и не жалеет о вчерашнем, — отзовитесь в этом чате. Особенно те двое дезертиров, которые сбежали с поля боя до финального, победного аккорда! Надеюсь, добрались до базы без приключений в стиле «Форсаж». (Я про тебя, Стайлз. Умоляю, не разбей где-нибудь исторический памятник своим джипом. У меня есть связи, но не настолько.) Диего (10:48): Ладно, раз молчите, как партизаны на допросе, значит, или мертвы, или слишком счастливы. Предположу второе. Отлично! Тогда не теряем ни секунды. План на сегодня, сформированный вашим покорным слугой: РЕАБИЛИТАЦИЯ ПО ПОЛНОЙ. К 15:00 все, кто в состоянии двигаться, собираемся на Мишн-стрит, 8. Я арендовал зал в «Bamford Wellness Spa» на весь день. Бассейн с видом на залив, джакузи на крыше, массажисты от бога, еда, которая не убивает печень — всё включено. За мой счёт. Возражения принимаются только в письменной форме, заверенные нотариусом и скреплённые слезами раскаяния. Маттео (10:49): Ди, ты серьёзно? Ты же вчера, кажется, выкупил весь бар. Твой кошелёк не издаёт предсмертных хрипов? Диего (10:50): Маттео, друг мой, деньги — они как навоз. Бесполезны, если не разбросаны по полю, чтобы что-то выросло. А я сею доброе, разумное, вечное. И сегодня это — блаженство для моей команды. Встречаемся и точка. Опоздавших ждёт процедура «ледяная купель» из шланга. Следом, отдельно, прилетело личное сообщение: Диего (10:53): Принцесса, не психуй и не пытайся отказаться. Я уже всё уладил. И да, твоему нервному гению я купил приличные плавки, чтобы не смущался в моих старых дизайнерских шортах. И вчерашнюю рубашку пусть оставляет, она ему чертовски к лицу, скажи. Объясни ему, что моя щедрость — это хронический диагноз, и лечение только одно: её принимать, не морщась. Целую! И проснись уже, солнце в зените! Амелия с широкой, непроизвольной улыбкой покачала головой, ощущая знакомое сочетание раздражения и безграничной нежности к этому безумцу. Она протянула телефон Стайлзу через стол. — Готовься морально и физически. Нас, похоже, ждёт день полного, принудительного релакса под девизом «Диего знает лучше». Стайлз, дочитав, поперхнулся глотком кофе. Он поставил кружку с таким стуком, что чуть не расплескал содержимое. — Плавки? — выдавил он, глаза его стали круглыми. — Он купил мне… Ами, я не могу принять это. Это слишком. Мы вчера познакомились. Это… неадекватно щедро. И странно. — С точки зрения Диего, вы вчера прошли обряд братания огнём, танцем и абсурдом, — усмехнулась она, потянувшись к нему рукой. Её пальцы мягко, чуть неловко пробежались вокруг его костяшек. — Слушай, пытаться сопротивляться его потоку заботы — всё равно что пытаться остановить цунами зонтиком. Это бесполезно, утомительно и только заставит его стараться вдвое больше. Для него дружба и близость измеряются не годами, а… интенсивностью впечатления. Ты вчера произвёл фурор своим «тактическим марш-броском». Ты прошёл квест на вступление в клуб. Теперь ты — его проект. А своих проектов Диего всегда обеспечивает по максимальной, премиум-линейке. Просто прими. Плыви по течению. Тем более, — она понизила голос, делая его заговорческим, — он всерьёз мнит себя нашим личным «реабилитологом». Пусть отрабатывает. Поверь, это будет чертовски приятно. Стайлз вздохнул, долгим, преувеличенным выдохом, и потёр затылок, взъерошивая и без того непослушные волосы. Но в уголках его губ, под маской мнимого недовольства, дрогнула та самая, лёгкая, почти что счастливая улыбка. — «Плыть по течению» — это, пожалуй, единственная инструкция за последние два года, которую я пока могу выполнять без немедленной панической атаки, — пробурчал он. — Ладно. Капитулирую. Только… — он покосился на телефон, — он не купил чего-нибудь… э-э-э… слишком вызывающего? Ты же знаешь моё везение. — Дай угадаю, — засмеялась Амелия, подбирая последний кусочек авокадо, — с принтом в виде гигантских бананов, светящихся в темноте, или кислотно-розовых в горошек? Нет, не переживай. Диего — тиран, безумец и благодетель, но со вкусом. Он из тех, кто купит тебе простые чёрные плавки, но от бренда, о котором обычные люди только читают в глянцевых журналах. Будет что-то прилично-скучное, невероятно дорогое и сидящее идеально. Обещаю. СПА-комплекс оказался не просто салоном красоты, а настоящим храмом тишины и релакса, вознесшимся на восьмой этаж зеркальной стеклянной башни. Лифт с мягким, неслышным ходом вынес их прямо в просторный, залитый рассеянным северным светом холл. Стены здесь отсутствовали — их заменяли панорамные окна от полированного мраморного пола до самого потолка, открывавшие головокружительный вид на бескрайнюю, искрящуюся под полуденным солнцем синеву залива. Вдали, словно игрушечный, висел изящный силуэт моста, утопающий в легкой дымке. Воздух был прохладным, стерильно чистым и пахнул зеленым чаем, эвкалиптом и деньгами. Огромные, приглушенные до шепота динамики излучали ненавязчивые звуки поющей чаши и шума прибоя. Как Диего умудрился в такой короткий срок не просто забронировать, а арендовать целиком приватный зал «Изумруд» — оставалось тайной, покрытой мраком его обширных и загадочных «связей». Это был не просто зал, а целый лабиринт роскоши: собственный бассейн с подсветкой, меняющей цвет, огромная круглая джакузи на шесть человек, зона с глубокими шезлонгами, отдельный уголок с двумя массажными столами и даже мини-бар, уставленный бутылками с водой из альпийских ледников и экзотическими соками. Первые минут сорок, однако, царила атмосфера, больше напоминающая приемную у строгого психотерапевта, чем место для отдыха. Все вели себя неловко, скованно, будто боялись поцарапать дорогую обстановку или нарушить священную тишину. Маттео и Хлоя неподвижно возлежали на шезлонгах в позах античных богов, изображая глубокую релаксацию, но по напряженным плечам Маттео и быстрому морганию Хлои было видно, что они просто дремали, боясь пошевелиться. Мила, устроившись в кресле-коконе, с видом ученого, приступившего к сложному исследованию, методично и безрадостно изучала многотомное меню смузи. Стайлз же, закутавшись с головой в невероятно пушистый, белоснежный халат, выглядел так, будто его привезли сюда против воли для проведения какого-то сомнительного эксперимента. Он сидел на краю шезлонга, ступни не касались пола, а взгляд, полный немого вопроса «что я здесь делаю?», блуждал по струящейся воде в бассейне. Амелия, растянувшаяся на том же шезлонге позади него, ловила его потерянный взгляд и каждый раз отвечала тихим, ободряющим подмигиванием, от которого уголки его губ непроизвольно дергались вверх. Диего расхаживал между ними с серебряным подносом, на котором красовались высокие бокалы с ярко-зеленой жидкостью. — Эликсир «Утренний детокс»! — провозглашал он шепотом, будто делясь государственной тайной. — Шпинат, имбирь, спирулина и капля моей безграничной любви к вам. Лёд, сковавший компанию, расколола Хлоя. Потянувшись за своим забытым на краю бассейна бокалом, она поскользнулась на мокром от конденсата мраморе. Её ноги беспомощно поехали в стороны, руки дико замахались, описывая в воздухе замысловатые круги, и с оглушительным, комичным всплеском, больше похожим на звук падающего в воду мешка с картошкой, чем на грациозное погружение, она рухнула в бассейн. Фонтан ледяных брызг взметнулся к потолку и обрушился дождем на всех присутствующих, включая подошедшего с важным видом администратора в безупречном костюме, который теперь с ужасом смотрел на темные пятна на своей белой рубашке. Наступила секунда ошеломлённой, абсолютной тишины, нарушаемой лишь бульканьем воды и тихим шипением пузырьков в джакузи. Все замерли. Потом Диего, стоявший ближе всех к эпицентру катастрофы, фыркнул. Звук был резким и неуместным, как выстрел в библиотеке. Мила, на которую тоже прилично плеснуло, сдавленно кашлянула, прикрывая рот ладонью, но её плечи уже предательски тряслись. Маттео, увидев, как из воды медленно всплывает розовая прядь, прилипшая ко лбу Хлои, и её абсолютно растерянное, негодующее лицо, не смог сдержать низкий, гулкий хохот, который тут же сорвался с его обычно сдержанных уст. И понеслось. Хлоя, красная как вареный рак, вынырнула, отфыркиваясь, и, недолго думая, шлепнула ладонью по воде, обдав брызгами хохотавшего Маттео. Тот, в ответ, легонько подтолнул к краю бассейна Диего, который, пошатнувшись, с комичным вскриком тоже свалился в воду, выпуская из рук поднос с оставшимися «эликсирами». Общее напряжение, скованность и неловкость растворились в этом хоре смеха, криков и хлюпающих брызг. Разговоры, наконец, потекли сами собой — легко, беспорядочно, перескакивая с темы на тему. Перебирали самые смешные моменты вчерашнего вечера: как Мила отчитывала зазевавшегося бармена за неправильные пропорции в коктейле, как Маттео пытался философски рассуждать о паранормальном, опираясь на сюжеты голливудских блокбастеров. Спорили о последнем, спорном сезоне «Игры престолов» — и тут Стайлз, к всеобщему удивлению, развернул целую, изощренную теорию заговора, основанную на исторических параллелях с Войной Алой и Белой розы и психологических портретах Малых Советов. Его речь, сначала тихая и неуверенная, по мере погружения в анализ стала быстрой, страстной, жестикуляция оживилась. Маттео слушал, раскрыв рот, Хлоя восхищенно ахала, а Диего, вылезший из бассейна и завернувшийся в полотенце, смотрел на него с новым, глубоким уважением. Затем они плавно перешли на планы на лето: поездки, стажировки, безумные идеи. — Кстати, о планах на чуть менее отдаленное будущее, — оживился Маттео, переворачиваясь на шезлонге на живот. Капли воды сверкали на его загорелой спине. — Мне папа сказал, что в следующем году наша школа вводит партнерскую программу с несколькими университетами. Дистанционные факультативы для… как это было помягче… «мотивированных студентов с нестандартным графиком». Не для галочки, а серьезные вещи. Криптография, основы биоинженерии, продвинутый курс судебной психологии… — Судебная психология? — Стайлз насторожился мгновенно, как охотничий пёс, уловивший давно знакомый и интересный след. Он приподнялся на локте, и вся его поза выражала сосредоточенное внимание. — Ага, — кивнул Маттео, наслаждаясь произведенным эффектом. — И исторический анализ мифологий в контексте современных медиа, и даже курс по сценарному мастерству для нашей будущей Квентины, — он кивнул в сторону Хлои, которая сделала книксен, не вставая с края бассейна. — Онлайн-лекции от профессоров, раз в неделю интерактивный вебинар, индивидуальные исследовательские проекты. Для своих — в рамках школьной программы, бесплатно. Для иногородних… — он многозначительно повел бровью, смотря на Ами и Стайлза, — есть варианты по особому приглашению. Надо будет пройти пару тестов и небольшое собеседование, вроде. Да и заплатить не так уж и много, как можно представить. Вам, я думаю, могло бы быть интересно. Все взгляды, как по команде, обратились на МакКолл и Стилински. В глазах Амелии, до этого лениво наблюдавших за игрой света на воде, мелькнула быстрая, живая искра неподдельного интеллектуального интереса. Она медленно перевела взгляд на Стайлза. Тот задумчиво жевал дольку апельсина, но по его лицу, по тому, как сдвинулись брови и взгляд ушел куда-то внутрь, было ясно — мысль уже зацепилась, начала обрастать логическими цепочками и вопросами. — Судебная психология, — наконец проговорил он, вытирая пальцы о салфетку, — звучит… чертовски полезно. Учитывая специфический… контингент, с которым приходится иногда иметь дело у нас… — Он говорил уже не столько с ними, сколько сам с собой, просчитывая возможности. — А ты, Ами? — спросила Мила, отрываясь от своего теперь уже выбранного смузи. — Ты же в прошлом семестре с таким жаром рассказывала о желании углубиться в биохимию, особенно в часть, связанную с нейротрансмиттерами. — Да, было такое, — улыбнулась Амелия, и её взгляд снова встретился со взглядом Стайлза. Теперь в его карих глазах она читала не только заинтересованность, но и немой, очень важный вопрос, витавший между ними с момента разговора на набережной: «Вместе?». Это было предложение не просто курса, а новой общей территории, моста между их мирами. Она едва заметно, но очень отчетливо кивнула, уголки её губ потянулись вверх. Мысль о том, что они могут заниматься этим вместе, пусть и виртуально, делиться находками, спорить, работать в одной команде, добавляла всей этой затее невероятной, сладкой привлекательности. Позже, Стайлз, окончательно распалившись и жестикулируя так, что воздух свистел между его пальцами, с энтузиазмом истинного фанатика живописал Маттео и Хлое тонкости поведенческого анализа, Амелия тихо удалилась от эпицентра интеллектуального шторма. Её манил к себе роскошный фуршетный стол. На черной полированной столешнице были разбросаны настоящие съедобные драгоценности: идеальная, ажурная пирамида из темно-рубиновой малины, каждая ягода в которой была отобрана словно для натюрморта голландского мастера; шарики из арбуза и дыни, сверкающие, как бусины из кристалла; тончайшие чипсы из карамелизованной груши. Она уже протянула руку к фарфоровой тарелке, её пальцы потянулись к сияющей пирамиде, как вдруг тихий, маслянистый голос прозвучал прямо у её уха. — Ну что, значит, ночка была-таки продуктивной? — прошептал Диего, появившись рядом будто из воздуха. Он не смотрел на неё, а с преувеличенным вниманием изучал фруктовую композицию, словно арт-критик перед шедевром. Амелия почувствовала, как по её спине пробежал мелкий, противный холодок, мгновенно сменившийся жаром в щеках. Она сделала вид, что сосредоточенно выбирает самую сочную малину. — Совершенно не понимаю, о чём ты, — парировала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и безмятежно, как гладь их бассейна час назад. Но предательские мышцы в уголках губ, почуяв память о вчерашнем, сами собой дрогнули, пытаясь сложиться в улыбку. — Ой, да брось, Принцесса, — он ещё понизил голос, превратив его в едва слышное интимное журчание. — Вы смотрите друг на друга так, будто только что изобрели гравитацию заново. И все эти молчаливые улыбки, которые вы обмениваетесь через всю комнату… Боже мой, он сел так близко, что, кажется, между вами даже молекула кислорода не поместилась бы. Ну и его рука на твоей талии… Это был не жест, Ами. Это была декларация. — Стоит сделать официальное заявление? — она немного нахмурилась, думая, как правильнее вывалить друзьям новость об их отношениях. — Да ладно тебе! — вырвалось у него. Диего смотрел на неё не с насмешкой, а с искренним, почти детским удивлением, широко раскрыв свои карие глаза. — Это же очевидно как день для любого, у кого есть хотя бы периферийное зрение. Вы — уже не гипотеза. Вы — доказанный факт. Заявления делают о чём-то сомнительном или неприятном. А вы… вы просто есть. Естественно и… — он поискал нужное слово, и его лицо озарила лучезарная, одобрительная улыбка, — круто. Это чертовски круто. Он помолчал, давая ей переварить его слова, а затем его черты исказила та самая, знакомая Амелии до мурашек, хулиганская ухмылка. Диего наклонился так близко, что его дыхание, пахнущее мятой и дорогим кофе, коснулось её щеки. — Ну, и как? — прошипел он с убийственным, ненасытным любопытством. — Стоящий был поцелуй? Он… — Диего многозначительно приподнял бровь, — техникой владеет? А в постели? Гений тактики или пылкий энтузиаст? Реакция была мгновенной и чисто рефлекторной. Амелия, даже не думая, врезала ему локтем в бок, в самое мягкое место между ребер. Диего крякнул, чуть согнулся пополам, но его смех лишь стал хриплым и довольным. — Диего Рамира! — зашипела она, оглядываясь, не привлекли ли они внимания. — Мы вчера впервые по-настоящему целовались! Какая, нафиг, техника?! Это… — она запнулась, ища определение, но все слова казались слишком пафосными или слишком простыми. — Ну ладно, ладно, прости! — он выпрямился, потирая ушибленное место, но глаза его всё еще искрились нездоровым весельем. — Мало ли что! Я просто проецирую, как ты изволила выразиться! — Заткнись, — выдавила она сквозь зубы, но в голосе не было и тени настоящей злобы, только смущенное раздражение. И в этот самый момент она уловила едва заметное изменение в его взгляде. Его глаза скользнули за её спину, к переливающейся бирюзовым светом глади бассейна, и в их глубине вспыхнула, разгорелась та самая, знакомая до жути искра чистейшего, неудержимого безумия. Ту искру, которая всегда предвещала хаос. «Нет», — успела подумать Амелия, но её тело уже отреагировало с опозданием на долю секунды. Фарфоровая тарелка с горстью рубиновой малины была плавно, почти нежно изъята из её расслабленных пальцев. — Эй! — воскликнула она, хватая воздух. — Ш-ш-ш-ш, — зашипел Диего, и его лицо преобразилось, теперь это была физиономия триумфатора, совершающего великую миссию. — Поздравляю, твоя реабилитация от излишней скованности переходит на новый, продвинутый этап! — провозгласил он шёпотом конферансье. — Этап внезапного и бодрящего охлаждения! Он не дал ей ни микросекунды на сопротивление. Сильные руки обхватили её под коленями и спиной, легко подняв в воздух. Она вскрикнула — коротко, от неожиданности, а не от страха. Он сделал два широких, размашистых шага к краю бассейна, его босые ступни уверенно шлепали по мокрому мрамору. Мир для Амелии превратился в карусель: мелькнул удивленно-восторженный лик Хлои, ошарашенное лицо Маттео, замерший в недоумении Стайлз, и бесконечно далёкий, уходящий вверх потолок. — За чистое небо над головой! — рявкнул Диего на весь зал и швырнул её. Полёт длился мгновение, но в нём уместилась целая вечность невесомости. Потом — оглушительный, леденящий удар обьятий воды. Бирюзовая гладь разверзлась, поглотила её с головой, заглушив все звуки кроме булькающего гула в ушах. Она вынырнула, резко откинув голову, чтобы сбросить со лба тяжелую массу мокрых волос, и, отфыркиваясь, выдохнула струю воды. — Диего! Я тебя убью! Я тебя… растерзаю!.. — её голос, срывающийся на визг, потонул в громе общего, очищающего хохота, который уже катился волной по помещению. Но Диего, стоявший на краю, подобно античному герою-победителю, уже искал новую жертву. Его взгляд упал на Милу, которая, смеясь до слёз, указывала на Амелию. — Без подруги скучно! За компанию! — рявкнул он уже новым, гладиаторским тоном, и через секунду Мила, издавая смесь визга, протеста и безудержного смеха, описала в воздухе короткую дугу и с очередным фонтаном брызг рухнула в воду в полуметре от Амелии, окончательно взбаламутив и без того неспокойную бирюзовую гладь. Началась самая настоящая, неконтролируемая вакханалия. Бассейн моментально превратился из бирюзовой лагуны для релаксации в эпицентр водного апокалипсиса. Вскоре в его бурлящих водах оказались абсолютно все. Водная битва не знала правил и пощады: брызги летели тяжелыми, хлесткими завесами, заставляя захлебываться смехом и моргать; под поверхностью, в искаженном дрожащем свете подсветки, мелькали бледные конечности, то и дело кто-то пытался по-дружески «утопить» другого, наваливаясь всей тяжестью с хохотом; ныряли, чтобы неожиданно схватить за ногу и потащить в глубину, начисто стирая грань между «расслаблением» и «борьбой за выживание». Воздух гудел от визгов, смеха, шлепков по воде и торжествующих криков. Именно в этой веселой, первобытной неразберихе Амелия, как опытный навигатор, отыскала свою цель. Ею стал Стайлз, которого Маттео и Диего, объединившись в коварный альянс, только что с триумфальными воплями сбросили с бортика. Он вынырнул, отчаянно откидывая со лта темные пряди, с выражением комичного возмущения на лице. Она скользнула к нему сзади, вода расступалась перед ней без единого всплеска. В последний момент она оттолкнулась от дна, ловко запрыгнула ему на спину, обвила его мокрую шею прохладными руками и, пересилив последние, крошечные остатки стеснения, звонко, на весь зал, чтобы было слышно даже под шум водопада и крики, поцеловала его в щёку. Поцелуй был влажным, прохладным, стремительным и безгранично искренним. Он вздрогнул всем телом, почувствовав её хватку и прикосновение губ. Медленно, будто боясь спугнуть, обернулся в её объятиях. Его лицо — уже успевшее за эти дни покрыться легким, золотистым загаром — вспыхнуло густым, алым румянцем, который пополз от скул к вискам, пополз дальше, под мокрый воротник серой майки, плотно прилипшей к телу. Друзья, замершие на секунду в предвкушении, ответили дружным, оглушительным улюлюканьем, свистом, одобрительными криками и аплодисментами, которые даже заглушили шум воды. Никаких слов, никаких объявлений или пафосных жестов. Всё, что нужно было сказать миру, было сказано этим смешным, мокрым, совершенно спонтанным и потому бесконечно правдивым поцелуем посреди водного хаоса. Это была не точка, а жирный, сияющий восклицательный знак. --- Следующие три дня растворились в золотистой дымке калифорнийского лета, слившись в один протяжный, монотонный и оттого невероятно сладкий момент блаженства. Время текло не линейно, не по стрелкам, а по своей собственной прихотливой геометрии — кругами, то расширяясь до размеров целого дня, то сжимаясь до размера одной бесценной секунды, когда их взгляды встречались и понимали друг друга без слов. Были моменты шумные, оглушительные, громоподобные, когда вся их разношерстная компания, словно стая ярких, крикливых и неудержимых попугаев, с шумом и гамом захватывала очередной уголок Сан-Франциско. Они поднимались на холм Твин Пикс, где ветер, упругий и прохладный, хватал их за одежду, раздувал волосы и уносил их общий, сшитый из разных голосов смех далеко-далеко, над крышами, над зеркальными башнями, над всей распростертой внизу затуманенной бухтой. Они наводняли шумный, пахнущий рыбой, солью и жареным тестом рыбный рынок на пирсе 39, торгуясь с усатыми продавцами за крабов и тако, и безрассудно кормили наглых, крикливых чаек, пока бдительный охранник не делал им строгое замечание, от которого они разбегались со смехом, как школьники. В эти моменты Стайлз постепенно, слой за слоем, сбрасывал с себя кожу «новенького», «гостя». Его сарказм, больше не скованный робостью, становился острее и точнее, шутки — смелее, и он сам, с азартом загораясь, провоцировал новые водные войны в уличных фонтанах и спорил о достоинствах и провалах кинематографа до хрипоты и счастливого изнеможения. А были моменты «просвещения», камерные и более глубокие, в меньшем составе. С Маттео и Хлоей они как-то забрели в прохладные, белые залы Музея современного искусства. Там, перед одной абстрактной композицией, собранной, казалось, из ржавых гаек, проволоки и обломков деталей неведомого механизма, Стайлз замер с самым серьезным, почти скорбным выражением на лице. — Я чувствую… боль, — изрёк он на полной серьезности, заставив даже Маттео насторожиться. — Боль утраченной резьбы. И всепроникающую, глубокую печаль предательства смазки Хлоя, давившаяся от смеха, тут же сфотографировала его на фоне этого шедевра — будущий мем был гарантирован. В другой раз, с Диего и Милой, они отправились на выставку редких винтажных спортивных автомобилей. И там, среди блестящих кузовов и запаха кожи, Стайлз на целых полчаса превратился в того самого восторженного, с горящими глазами мальчишку, зачарованно таращился на разрезанные двигатели, сыпал техническими терминами и историческими справками так быстро и страстно, что у Амелии от этого потока обожания и эрудиции слегка кружилась голова — кружилась приятно, сладко, и она ловила себя на мысли, что может слушать этот его особый, увлеченный монолог бесконечно. А были часы, выпавшие из общего потока и принадлежащие только им двоим. Они были совершенно иными. Тихими, но до краёв насыщенными — не шумом, а смыслом, не событиями, а присутствием. Конфетно-букетными, как с улыбкой сказала бы Лидия, будь она здесь, наблюдая за ними с тем своим хитрющим прищуром. Амелия методично вела его по маршрутам своей прошлой жизни, как опытный экскурсовод по музею собственной, ещё не до конца изученной памяти. — Вот это дерево, — говорила она, останавливаясь у исполинского, узловатого дуба в парке недалеко от дома. Солнечные блики играли в его листве, а корни, подобно каменным змеям, выпирали из земли. — Под ним я в тринадцать лет впервые поцеловалась. С одним идиотом по имени Лео. У него были ужасные прыщи на лбу, и он пах жвачкой «Big Red» так концентрированно, будто она сочилась из его пор. Стайлз, прислонившись к шершавой коре, фыркнул, и тень улыбки скользнула по его губам. — Что ж, это устанавливает до смешного низкую планку. Честно говоря, я просто рад, что смог её превзойти хотя бы по части запаха. Мои поры, насколько я знаю, источают аромат паники, антиперспиранта и ностальгии по кофе. Она смеялась, звонко и легко, и тащила его дальше, через шумные улицы, в маленький, неприметный, словно спрятавшийся от мира, переулок итальянского квартала. «А здесь, — она указала на витрину крошечной кондитерской, где в позолоте и бархате поблёскивали старомодные пирожные, — бабушка Роза, когда была в силе, каждый четверг пекла идеальные пирожные. Слоённые, воздушные, с заварным кремом, от которого немело нёбо. Мы с папой специально приезжали, брали два, и сидели на вот той зелёной скамейке…» Они сидели на той же самой скамейке, теперь уже деля одно пирожное на двоих, и её пальцы стали сладкими и липкими от кремовых потеков, а его плечо — твёрдым, недвижимым и бесконечно надёжным упором под её щекой. Он не говорил лишних слов, просто слушал, и в его молчании было больше понимания, чем в любых расспросах. Но они создавали и новые воспоминания, нанося их свежими, яркими мазками на карту города. Дурачились, как дети, пытаясь изобразить у дворца Почётного легиона статуи умирающих львов, и Стайлз, корча предсмертную гримасу, так замрёт, что пролетающие мимо туристы начинали сомневаться, не новая ли это инсталляция. Замирали, уже по-настоящему, держась за переплетённые пальцы, на скалистом выступе у Ландс-Энд. Там, где земля обрывалась в бесконечность, они молча наблюдали, как солнце, превратившееся в огромный, плавящийся апельсин, медленно, неумолимо тонуло в свинцовых водах Тихого океана, окрашивая небо, облака, их лица и сплетённые руки в пронзительные, невозможные оттенки багрянца, пурпура и жидкого золота. В такие секунды время останавливалось, и весь мир сжимался до точки тепла в месте соединения их ладоней. Каждый вечер, словно отбывая важную, сокровенную повинность, они звонили домой. Разговоры Стайлза с шерифом Стилински с каждым днём становились всё менее наполненными паузами и всё более похожими на нормальные, сыновьи отчёты. «Пап, тут, правда, очень круто, — слышала Амелия, как Стайлз, расхаживая по ночному балкону, жестикулирует свободной рукой, даже если отец его не видит. — Архитектура просто сносит крышу, люди… все разные, и океан, ты представляешь, он каждый день другой… Да, да, Джип в полном порядке, стоит на платной стоянке, я его навещаю, бедняга. Ами? Она… э… она тут рядом. Всё у нас хорошо, не переживай». Шериф в ответ что-то хрипло, сдержанно бормотал — деловые советы, напоминания, расспросы о финансах, — и в конце, после небольшой, уже привычной паузы, всегда добавлял одним тоном: «Передай Амелии привет. И веди себя прилично, сынок». В этих словах «прилично» сквозь официальную строгость уже проступала не тревога, а скорее усталая, отцовская надежда. Рафаэль МакКолл интересовался иными, более приземлёнными, но оттого не менее важными деталями: «Вы там хотя бы овощи едите, или только фастфуд? Высыпаетесь? Надеюсь, этот долговязый Стилински спит в своей отдельной комнате?» Его забота, звучавшая в низком, спокойном голосе по телефону, была такой же тихой, ненавязчивой и всеобъемлющей, как тёплое одеяло в прохладную ночь. Хотя последний вопрос каждый раз заставлял Амелию глубже уткнуться в подушку, чувствуя, как по щекам растекается краска. Мелисса была не менее, а то и более проницательной. Её голос, тёплый и мудрый, звучал как приговор, лишённый злобы, но полный понимания: «Всё хорошо, солнышко. Гуляйте, отдыхайте. Но когда вернёшься — у нас с тобой будет долгий разговор. Как будто я не понимаю, чем могут заниматься двое молодых людей, оставшись в одной квартире наедине». И это «понимание» смущало ещё сильнее, потому что в нём не было осуждения, а было спокойное, материнское принятие неизбежного, от которого становилось одновременно и легко, и невероятно ответственно. А в их общий чат с девочками — гордо именуемый «Девчачий спецназ» — Амелия засыпала десятками фото, как конфетти. Вот Стайлз, корчащий гротескную, до неузнаваемости искажённую рожицу у гигантского зеркального шара в музее иллюзий, его отражение дробилось на тысячу сумасшедших кривляк. Вот их две длинные, сросшиеся в одно целое тени, отброшенные на раскалённый асфальт в последних лучах заката. И самое главное — она, запечатлённая Хлоей наспех, целующая его в загорелую, слегка шершавую щёку, а на его лице — неловкое, счастливое оцепенение. Ответы приходили мгновенно, разрывая тишину уведомлениями. Лидия реагировала требующими сообщениями, усыпанными смайликами-чертями: «БОЖЕ МНЕ НУЖНЫ ДЕТАЛИ ДО МОЛЕКУЛЯРНОГО УРОВНЯ! ПРИЗНАЙСЯ УЖЕ, ПРЕДАТЕЛЬНИЦА! Когда все началось??? Я требую хронологию, стенограммы, видеоотчет!». Эллисон отвечала сдержаннее, но её тексты были многозначительными и точными, как стрела: «Знаешь, это одновременно самое неожиданное и самое ожидаемое, что могло произойти. Парадокс. Объяснить не могу. Но да, мне тоже срочно нужны подробности. Все.». Скотт звонил реже, предпочитая смс, но его лаконичные сообщения говорили красноречивее любых тирад: «Так, я видел фото в инсте Диего. Выглядите… отдохнувше. Особенно мой друг. Что, Сан-Франциско воздухом таким волшебным? Руки там не распускай, Стилински. Помни о моём статусе, даже за три тысячи миль». Стайлз, читая это, смущённо ухмылялся, отводя глаза в сторону, но смущение это было особенным — счастливым, набухшим от какого-то мальчишеского, глупого и прекрасного торжества, будто его только что приняли в самый крутой клуб на свете. Нет, их демоны не исчезли. Они не растворились в калифорнийском солнце. Ночь по-прежнему оставалась их личным, тёмным царством, где властвовала неопределённость. Часто, лежа в своих отдельных комнатах они оба не могли заснуть, натыкаясь в темноте на острые, неотполированные углы собственных мыслей. И тогда, будто повинуясь незримому магниту, они встречались в полумраке прохладной гостиной, под благовидным предлогом стакана воды или забытой книги. И засыпали, бессознательно ища друг друга, развалясь на широком диване под убаюкивающее, монотонное бормотание какого-нибудь старого черно-белого фильма, её голова — в идеальной ложбине его плеча, его рука — тяжёлым, тёплым якорем на её талии. Даже во сне Амелия могла вдруг вздрогнуть всем телом и застыть, затаив дыхание, в тисках немого, леденящего крика кошмара. Резкий, незнакомый звук сигнализации за окном заставлял их обоих внутренне сжаться в комок, мышцы спины и живота напрягались по старой, животной памяти, без приказа. Неловкая, случайная шутка кого-то из друзей могла нечаянно зацепить больное, не зажившее до конца место, и тогда Амелия чувствовала, как знакомый, едкий, как дым, гнев поднимается к самому горлу, а Стайлз мог вдруг «выпасть» из разговора, его взгляд становился стеклянным, пустым и уходил куда-то вдаль, в параллельную реальность, где царили только боль и паранойя. Но теперь это было не так страшно. Не так беспросветно одиноко. Теперь, когда её пальцы непроизвольно сжимались в тугой, белый от напряжения кулак от внезапной волны злости, его ладонь — большая, с выступающими суставами и шершавыми пальцами — медленно ложилась поверх них, а большой палец начинал методично, гипнотизирующе водить по её костяшкам, сглаживая гнев, как море сглаживает песок. Когда он замирал, уходя в себя в разгар веселья, она не трясла его за плечо, не требовала «вернись!», а просто брала его холоднеющую руку, прижимала ладонь к своей щеке, давая ощутить живое тепло. И были эти поцелуи — уже не нерешительные пробы пера, а ставший родным, сладкий, интимный язык. Короткие, чмокающие «привет» и «пока» утром, когда глаза ещё слипаются, и вечером, когда силы на исходе. Более долгие, ленивые, исследующие — на том самом продавленном диване, когда титры давно закончились, а экран телевизора тускло синеет в темноте. И совсем тихие, почти незаметные постороннему глазу — просто мгновенное, беззвучное прикосновение губами к виску или уголку брови, в моменты, когда они ловили в глазах друг друга тень усталости или незаживающей боли. Они не излечились. Не стали другими людьми. Они просто перестали быть в своей изнурительной, персональной битве одинокими солдатами без тыла и подкрепления. Теперь у них была крепость на двоих. И это знание — что эта крепость, эта немыслимая поддержка, будет ждать их и в Бейкон-Хиллс, среди старых, знающих слишком много стен и неотступающих теней, — грело Амелию изнутри сильнее и надёжнее, чем самое жаркое, щедрое калифорнийское солнце. Это был не побег от реальности. Это было медленное, осторожное строительство новой, параллельной реальности прямо поверх старой — реальности, где они были друг для друга и убежищем, и нерушимым якорем, и самым головокружительным, смелым приключением одновременно.