Все впереди

На следующий день Малиновский решил не ехать к Андрею, а просто позвонить, чтобы не выглядеть надоедливой наседкой. Андрей ответил на звонок сразу, голос у него был бодрый и нарочито собранный, как будто он старался звучать увереннее, чем чувствовал себя на самом деле.   Он рассказал, что позвонил вчера вечером отцу и тот одобрил его возвращение на работу с понедельника, подтвердил все то, что прежде говорил Ромке: Андрей вернется на место вице-президента, а Ромке останется отдел маркетинга, они оба будут пока в прежнем кабинете Ромки, и секретарь у них будет один на двоих – Шурочка, как это и было до тех пор, пока Андрей не сел в кресло президента компании. Ромку этот вариант более чем устраивал. Павел Олегович уточнил, что Андрей первое время должен работать не полный день. На словах все выглядело продуманно и рационально, но Ромке показалось, что Павел Олегович очень волнуется за сына, после того как едва его не потерял.   Ромка тут же предложил Андрею, что будет подвозить его утром на работу, а обратно Андрей будет возвращаться на такси. Когда тот без колебаний согласился, Ромка поймал себя на неожиданном облегчении. Будто ему только что вернули что-то важное и привычное, пусть и временно.   Возвращение прошло буднично. Дополнительный стол в свой кабинет он организовал еще на прошлой неделе, на всякий случай. Пригодилось. Короткая встреча с Павлом Олеговичем, еще более короткая с секретарем.    В Зималетто все решили, что Андрей попал в аварию. Кто-то разглядел синяки, кто-то слышал слово «больница» – этого оказалось достаточно. Секретарши переглядывались сочувственно, но без лишних вопросов. Авария выглядела понятнее и реальнее любой другой версии, и никому не пришло в голову уточнять детали. В результате правду знали только Ждановы, Воропаевы, ну и Ромка.   Следующие две недели промелькнули как один день. Утром Ромка заезжал за Андреем, и они вместе ехали на работу. Андрей уезжал домой сначала с обеда, потом постепенно стал оставаться все позже и позже, пока окончательно не вернулся к полному рабочему дню. При этом он неизменно забирал с собой бумаги или ноутбук – а чаще и то и другое, явно продолжая работать дома.   Это не казалось Малиновскому странным, ведь сам он в эти дни засиживался на работе допоздна, даже договорился со старшим Ждановым, чтобы Шурочке платили сверхурочные – все же у нее не руководящая должность, гибкий график там не предусмотрен и просить ее оставаться после конца рабочего дня казалось неправильным. Царапнула мысль, что Пушкаревой-то никаких сверхурочных не платили, хотя ее должность тоже не была руководящей. Ромка тут же отмахнулся от этой мысли – что было, то прошло, нужно двигаться вперед.   А двигаться вперед приходилось на совершенно иных скоростях, чем прежде. Зималетто получило отсрочки по контрактам, но каждая из них шла с приписками, ограничениями и выросшими процентами. Это был не спасательный круг, а тонкая веревка, по которой еще предстояло пройти, не оступившись.   Павлу Олеговичу, ценой бесконечных звонков, встреч и личных договоренностей, удалось добиться возвращения прежде арестованных тканей. Когда рулоны наконец привезли на склад, Милко буквально загорелся. Он ходил между ними, трогал, перебирал, а после кидался к себе в мастерскую, чтобы зарисовать новый дизайн. На этом подъеме он согласился рискнуть и выпустить новую коллекцию к майским. Без запаса по времени, без права на срыв, на одном вдохновении.    Показ назначили на четверг, 27 апреля, чтобы успеть до праздников и с самим показом, и с подписанием контрактов на поставки новой коллекции. Это означало одно: у них было меньше месяца, чтобы сделать невозможное возможным. Запустить производство коллекции, собрать показ, не потерять партнеров и удержаться на плаву. Ошибаться было нельзя. В этот раз – совсем нельзя. На кону было не руководство компанией, а сам факт ее выживания.   В офисе Андрей был сосредоточен почти исключительно на работе. Ромке не хватало их прежнего легкого общения – коротких шуток, обмена взглядами, ощущения, что они на одной волне. Это частично компенсировалось утренними разговорами в дороге и короткими обедами, которые Андрей теперь предпочитал проводить без выездов – бутерброды, кафетерий, доставка.   К началу апреля Андрей снова сел за руль. Утренние поездки закончились, и вместе с ними ушла та часть общения, которая еще держала их вместе вне рабочих вопросов. Ромка поймал себя на неприятном ощущении, будто что-то ускользает, но так и не смог понять, в какой именно момент они начали расходиться.   Малиновский несколько раз пытался расшевелить Андрея. Осторожно, почти между делом, предлагал сделать «творческий перерыв для вдохновения», заехать к Милко, посмотреть на его бабОчек, пройтись по цехам, как они не раз делали прежде, когда нужно было второе дыхание. Андрей каждый раз отмахивался. Без раздражения, но и без интереса, будто речь шла о чем-то постороннем и несущественном. Ромка тут же отступал, не желая обострять, но это спокойное безразличие настораживало сильнее любого резкого отказа.   Он не пытался предложить вечерние вылазки. И потому, что считал взятый Андреем рабочий темп и без того чрезмерным, и потому, что сам к концу дня выматывался так, что сил хватало только добраться домой. Ромка убеждал себя, что это временно, что сейчас просто не до этого. Вот выпустят коллекцию – и можно будет расслабиться!   Когда Андрей окончательно пересел за руль и утренние поездки вместе закончились, ощущение разрыва стало слишком явным, чтобы его игнорировать. Ромка поймал себя на мысли, что им нужно выбраться куда-то вместе хотя бы на выходных. Не по работе, не «по делу», а просто так. И если Палыч так упорно отбрыкивается от их прежних развлечений, значит, нужно придумать что-то другое. Без шумных компаний, без ночных загулов. Например, просто посидеть в тихом баре. Спокойно. Без громкой музыки. Можно даже без алкоголя – чтобы не рисковать состоянием Андрея. В конце концов, безалкогольное пиво или коктейль сейчас тоже вариант. Особенно если Палыч, судя по всему, уже не первый месяц в целибате – что могло бы быть символичнее, чем virgin mojito?*   Хотелось посидеть, поговорить ни о чем и обо всем, пошутить, посмеяться. Очень не хватало прежних словесных пикировок, общение стало слишком деловым и формальным, словно не с Палычем говоришь, а с Воропаевым, не к ночи он будет помянут.   Бар оказался именно таким, как Ромка и задумывал: полумрак, негромкая музыка, столики на расстоянии, чтобы можно было говорить, не повышая голос. Андрей выглядел собранным и спокойным, заказал безалкогольный коктейль и, разглядывая зал, заметил, что место удачное. Мол, Кате бы здесь понравилось. Сказал это легко, между делом, словно просто отметил деталь интерьера. Ромка кивнул, не сразу сообразив, что именно его зацепило: имя прозвучало слишком естественно, без паузы и напряжения, будто Пушкарева по-прежнему присутствовала в любом разговоре – фоном, частью, погодой.    Ромка после этого впервые задумался, что все его надежды на то, что Андрей переболеет страшилкой и все вернется на круги своя – пустые. Скорее всего, придется и вправду следовать тому плану, который он прежде предложил Андрею лишь бы потянуть время и успокоить друга. И, что самое паршивое, придется как-то извернуться, чтобы помириться с этой мисс Железные Зубы, а это задачка из мега сложных. Если у Палыча и есть чахлые шансы помириться с нею – в конце концов, она была в него влюблена по уши или даже по макушку. А вот к нему самому она скорее всего чувствует лишь чистую и незапятнанную ненависть. И что будет, если она поставит Палычу ультиматум – или она, или Малиновский?.. От Пушкаревой Палыч не откажется, а от него? Думать об этом не хотелось, но мысли все равно возвращались к этой теме.   В тот вечер они говорили о работе и всяких мелочах, смеялись в нужных местах, и со стороны все выглядело вполне по-старому. Только Ромка все время ловил себя на том, что подбирает темы осторожнее обычного. Не было прежней легкости и радости общения, не было веселого пинг-понга словами.    Когда они расходились по домам, Андрей сказал, что хорошо посидели и что надо будет как-нибудь повторить. Ровно, без привычного азартного «а давай», словно «как-нибудь» относится к ближайшему году, а то и пятилетке. Уже на улице Ромка, будто бы между прочим, предложил сделать такие посиделки регулярными, хотя бы по выходным. Андрей без раздумий согласился, кивнул, сказал, что да, это хорошая идея.   И все бы ничего, но по дороге домой Ромку не отпускало другое. Они встретились, поговорили, но ощущение дружеской близости так и не вернулось. Царапало то, что вся инициатива исходила только от него – предложение выбраться, выбор места, разговор о продолжении. Раньше было иначе: не нужно было ничего предлагать и закреплять словами, все происходило само собой. Теперь же каждую следующую встречу приходилось как будто заново назначать, как деловую поездку.  И от этого спокойный вечер оставил после себя пустоту.   В разгар последних приготовлений к показу, когда все уже жили в режиме постоянных правок и ожидания очередной истерики Милко, Павел Олегович неожиданно огорошил их своим предложением: открыть показ должен Андрей. Да, сейчас он только вице-президент, но это временно, до выхода компании из кризиса.    Андрей от этого решения заметно воспрял. Это было видно сразу, даже тем, кто не знал его так хорошо, как Ромка. Он будто выпрямился, стал говорить увереннее, быстрее, с той самой собранной энергией, которая появлялась у него в моменты, когда он чувствовал себя нужным и признанным. В глазах мелькнуло что-то похожее на азарт, и Ромка поймал себя на том, что давно не видел Андрея таким, и от этого стало одновременно легче и тревожнее. Он не мог объяснить себе откуда взялось это чувство тревоги, но отделаться от него не мог.   Ромка чувствовал, что Павел Олегович сделал это не только и не столько как награду за вовлеченность и работу последних недель. Скорее, как жест поддержки. Как попытку вернуть сыну ощущение собственного веса и места, напомнить ему – и всем вокруг, – что Андрей по-прежнему в игре. Это было понятно, по-человечески объяснимо и давало надежду, что они оба вернутся на до-февральские позиции и жизнь войдет в привычную колею. Так почему же с каждым днем это муторное чувство тревоги возрастает?..   Накануне показа напряжение достигло предела. Милко метался в показной истерике каждые пару часов, модели нервничали, секретарши суетились. Но к вечеру в офисе стало тише. Андрей вместе с Милко уехал на встречу с Юлианной, чтобы в последний раз пройтись по всем деталям на месте показа. Основные вопросы были решены, оставались только последние штрихи – списки гостей, тайминги, подтверждения. Ромка с Павлом Олеговичем как раз обсуждали детали завтрашнего дня, когда дверь открылась и вошел Андрей.   Ромка сразу понял, что что-то не так. Андрей был бледный – не усталый, не замотанный, а именно белый, словно из него разом вышла вся кровь. Он держался прямо, но движения были гораздо резче обычного. Как в день того самого злосчастного совета директоров. Поздоровался, коротко кивнул, подошел ближе. Он отчетливо, почти по пунктам, доложил отцу, что встреча с Юлианной прошла хорошо: пиар полностью готов, журналисты подтверждены, площадка согласована, никаких сюрпризов не ожидается. Завтра все пройдет, как запланировано. Все готово.   Павел Олегович смотрел на сына все внимательнее, не перебивая – тоже почувствовал, что что-то случилось, но не спешил задавать вопросы. И когда Андрей вдруг сказал, что хотел бы попросить об одном изменении – чтобы показ открыл отец, – в кабинете стало очень тихо.   Андрей помолчал какое-то время, но так и не дождавшись ответа отца пояснил, ровным, спокойным тоном: – Па, я прошу снять с меня только открытие показа. Все остальное я со своей стороны подготовлю. Я буду на месте, возьму на себя переговоры с партнерами сразу после показа и в пятницу. Я сделаю все, чтобы закрепить результат. Просто… выступать перед залом я сейчас не готов. А рисковать мы себе позволить не можем.   Павел Олегович напрягся. В его взгляде мелькнуло то самое выражение, которое Ромка уже видел в больнице, когда они ждали врача у дверей реанимации – тревожное, оценивающее, отцовское.   – Ты плохо себя чувствуешь? – спросил Павел Олегович после долгого молчания.    Андрей тут же покачал головой.   – Нет. Я в порядке, – ответил он бесцветно. Подумал, и добавил чуть тише: – Извини, что опять подвел. Просто меня очень выбило из колеи.   Ромка мысленно чертыхнулся и автоматически сделал шаг вперед. В голове сразу сложилась знакомая, почти удобная версия. Что – вернее кто – мог так вырубить Жданыча, чтобы тот отказался от долгожданного открытия показа из страха ошибиться и все испортить? Да тут к Амуре не ходи, и так все ясно…   – Ты с Катей виделся? – осторожно спросил он. – Слушай, Андрюх, если она тебе что-то наговорила… ну, это на эмоциях. Вы потом разберетесь, правда.   Андрей посмотрел на него странно – как будто не сразу понял, о чем речь. Потом медленно покачал головой.   – Никакого «потом» не будет.   Андрей прошел мимо них к каморке, в которой когда-то сидела Катя, открыл дверь, окинул темное помещение взглядом и произнес в пустоту, так и не повернувшись: – Юлианна рассказала. Мы закончили обсуждать показ, Милко уже уехал, я тоже собирался уходить. А она спросила, знаю ли я, что сегодня сороковой день, – он запнулся на мгновенье, но тут же продолжил, ровным, почти монотонным голосом: – Катя тогда не сбегала за границу. Она просто договорилась с Юлианной, что будет работать в ее проекте. Тот конкурс в Египте. У нее были билеты на утро восемнадцатого. А потом… потом приехал Зорькин, наверняка рассказал ей обо всем, что произошло. И Катя решила поменять билет и задержаться на день. Хотела съездить на экскурсию к пирамидам... Юлианна ей это оплатила как подарок. Водители устроили гонки, один из автобусов не вписался в крутой поворот, слетел с дороги, перевернулся и рухнул с насыпи. Впереди, у первого ряда, водители пристроили канистры с бензином. Когда все загорелось, канистры рванули. Много пострадавших, много погибших.    Ромка почувствовал, как внутри что-то холодно оборвалось. Все версии, которые он успел прокрутить за эти секунды – ссора, разговор, резкие слова – рассыпались разом. Он шагнул ближе. Слова сочувствия уже вертелись на языке – какие-то пустые, неправильные, но других не было. Он осторожно положил руку Андрею на плечо.   Андрей резко сбросил ее, повернулся и посмотрел на Ромку так, что все заготовленные слова мгновенно застряли в горле. В этом взгляде не было злости или отторжения жалости. Только тяжелое, почти физическое обвинение. Будто любое прикосновение сейчас звучало как попытка снять с себя ответственность. Будто Ромка этим жестом предлагал утешение там, где, по мнению Андрея, утешения быть не может.   В этом взгляде было слишком много всего сразу: и понимание, и вина, и молчаливое «мы оба знаем». И Ромка вдруг с пугающей ясностью понял – Андрей сейчас не просто переживает потерю. Он уже вынес приговор. Им обоим.    Андрей шагнул внутрь каморки и зажег там свет.    – Те, кто сидел впереди, практически не опознаны, – продолжил он глухо. – Фрагменты. Разобраться, кто где, оказалось невозможно. Родственников искали по спискам. Катя сидела на первом ряду. Ее даже толком не хоронили. Не было тела, которое можно было бы отдать семье. Просто… зафиксировали. И на этом все.   Он замолчал, уставившись на пустующее место за письменным столом. И Ромка понял, что сейчас не имеет права ни на слова, ни на жесты. Потому что любое сочувствие прозвучало бы как попытка сказать: это не наша вина. А Андрей в этот момент был с этим категорически не согласен. (*) virgin mojito - безалкогольный мохито, но слово virgin так же имеет значение "девственный, чистый"