Под вороньим крылом

Воскресенье начиналось медленно. За окном кружил мелкий, вязкий снег, как соль на ветру. Он то падал густо, закрывая город белой пеленой, то почти таял, превращаясь в мокрую взвесь. Петербург в конце марта жил наперекор календарю. Впереди был Рамадан, в Сирии уже, наверное, пахло весной, тёплой пылью и свежим хлебом, а здесь снова зима. Амина лежала на кровати, глядя в потолок. На щеках отпечатались следы подушки, волосы спутались. Воздух в квартире был прохладный, пах мокрой улицей и чуть железом от батареи. Вчера весь день шёл снег с дождём, и город промок до костей. Трамваи ехали сквозь бурое месиво, машины оставляли брызги на тротуарах, а ветер гнал по проспекту снежную пыль. Она сидела тогда у окна, не зажигая света, и смотрела, как хлопья налипают на стекло. В этом шуме мокрого снега было что-то знакомое, как в тех сирийских зимах, когда вдруг шёл дождь, и все выходили на улицу смотреть, как редкие капли падают на горячие камни. Там вода пахла землёй, возвращала жизнь. Здесь же снег был глухой, тяжёлый, будто он наоборот отнимал, стирал краски, выравнивал звуки, превращал город в бесконечную бело-серую плоскость. Сегодня снег падал устало, как если бы он сам знал, что это уже не зима, а её тень. Амина взяла чашку с остывшим чаем, подержала в ладонях, но не стала пить. Глядя на стекло, где таяли отдельные снежинки, она вдруг подумала, что уже почти не боится этого города. Сначала пугало всё. Двери, лифт, витрины, даже кассир в магазине. Но теперь страх отступал, уступая место осторожному любопытству. Она хотела пройтись, вдохнуть воздух, где нет стены и не пахнет пылью радиаторов. Хотела почувствовать, что живёт здесь по-настоящему, а не просто прячется. Она накинула тёплую куртку, обмотала шею шарфом и вышла. На улице мартовский, подтаявший, сероватый снег хрустел под ногами. Она шла, не торопясь, чувствуя, как с крыш капает талая вода, как снег шлёпается на плечи и тут же тает. Над городом стоял ровный гул: трамваи, машины, редкие голоса. Всё казалось чуть приглушённым, будто под слоем стекла. Она дошла до набережной. По краям реки лежал лёд с темными разводами. Ветер ударил в лицо, пахнул солью, и от холода защипало глаза. Амина смотрела на воду и думала, что весна здесь приходит странно. Не как пробуждение, а как усталость. Снег не хочет уходить, земля не хочет просыпаться.  Почему-то она вспомнила Сергея. Особенно его спокойный, усталый взгляд, иногда непонятно тёплый, иногда холодный. Она пыталась не думать о нём, но мысли возвращались, как этот снег. Может, он просто запутался. Может, это его способ, не знаю, утешить? Или он сам не понимает, что делает. Она старалась убедить себя, что ничего особенного не случилось. Люди иногда поступают странно, например, под влиянием момента, одиночества, тишины. Но всё равно в груди оставалось это неловкое, щемящее чувство, будто она пересекла невидимую границу, даже не поняв, где она проходит. Снег цеплялся за ресницы, таял и оставлял холодные капли на щеках и Петербург перед Рамаданом казался уставшим, застывшим между зимой и весной. Амина остановилась у витрины старой книжной лавки. Сквозь стекло виднелись пожелтевшие корешки, чёрные буквы, старые открытки.  Наверное, у него есть жена. Вряд ли он живёт один. Она представила её, сама не зная почему. Может, просто чтобы понять. Женщина невысокая, спокойная, с мягкими глазами и тонкими пальцами, привыкшая к его молчанию. Она, наверное, ждёт его с работы, ставит перед ним тарелку, спрашивает, не замёрз ли. И он отвечает тем самым голосом, которым вчера произнёс её, Амины, имя. От этой мысли внутри что-то сжалось. Она не знала, что именно чувствует. И стыд, и растерянность, и жалость,  или всё сразу. Хотелось поверить, что всё это случайность, недоразумение, просто человеческая слабость. Но в глубине груди оставалось что-то упрямое, не дающее забыть. Если у него действительно есть жена, значит, то, что он сделал, было неправильно. И от этого становилось неловко, будто виновата и она, хотя ничего не сделала, только стояла, не успев отступить. У перекрёстка пахло дрожжами и маслом, та самая булочная, куда она заходила неделю назад, когда тоже шёл снег и ветер ломал зонты. Тогда она купила тёплую булочку, ела её прямо на улице, и это почему-то стало одним из самых мирных мгновений за всё время в этом городе. Теперь запах был тот же, и ноги сами свернули к двери. — Здравствуйте, — сказала женщина за прилавком, улыбаясь.  Амина кивнула, ответила улыбкой. Варвара была полная, с мягкими руками и взглядом, в котором не было любопытства, только простое участие. — Булочку? — спросила она, узнав. — Вы ведь брали у нас на прошлой неделе. Амина чуть смутилась. — Да. Она была вкусная. — Только что из печи, — сказала она, доставая противень. Оттуда сразу пахнуло ванилью, сахаром и чем-то домашним. — Сегодня холодно. Надо себя баловать. Амина кивнула. Пока женщина заворачивала булочку в шуршащую бумагу, она смотрела на витрину —  прохожие, огни машин, тихий снег. Всё вокруг было таким же серым, как вчера, но почему-то казалось теплее. Она вышла, сжала в руках бумажный свёрток и пошла вдоль улицы. У ближайшего двора стояла лавочка, облупленная, ржавая. Амина села, развернула бумагу, отломила кусочек. Тёплое тесто прилипло к пальцам, сладость растаяла на языке, и на секунду стало спокойно. Люди шли мимо, кто-то смеялся, кто-то ругался, кто-то спешил, закрываясь от снега. Город жил, будто холода не существует. Напротив висел плакат, гласящий «Выставка. Великие портреты XIX века». Женщина на изображении смотрела прямо на неё. Она была строгом чёрном платье, с жемчугом у горла. Взгляд её был живой, чуть печальный, и от него нельзя было отвести глаз. Амина долго смотрела. Изображать людей — грех. Аллах не любит, когда человек пытается повторить Его творение.  Можно ли просто смотреть? Ведь это не поклонение. Просто увидеть, как другие видят красоту. Булочка в руке вдруг потеряла вкус. Она положила её обратно на бумагу и снова взглянула на плакат. Женщина на нём будто смотрела мягко, без осуждения. Может, в этом и нет греха. Просто видеть, просто понимать, как много в мире красоты, которую создал Бог и позволил человеку почувствовать. Амина глубоко вдохнула, поднялась и пошла дальше по улице, где снег всё так же падал, мягко и медленно. Наверное, она всё-таки пойдёт. Просто посмотрит. Она свернула с проспекта во двор. Асфальт был неровный, местами блестел от луж, а где-то уже подсыхал, город будто выдохся от бесконечной влаги. Снег лежал клочьями, подтаявший, серый, как грязная соль. Она шла медленно, глядя на стены старых домов. Облупленная краска, трубы, капающая вода с карнизов. В этих домах было что-то живое, уставшее, похожее на неё. Совсем скоро Рамадан.  Она вдруг вспомнила об этом так, как вспоминают о чём-то главном, что потерялось среди будней. В Сирии это время приходило как праздник, несмотря на труд и пост. Дом пах супом с пряностями, мама вставала раньше всех, ставила чайник, клала на блюдо финики. В доме стояла особая благоговейная тишина. Здесь всё будет иначе. Здесь никто не проснётся к рассвету, никто не услышит азан, не напомнит, когда наступит ифтар.  Здесь даже само слово «Рамадан» звучит, наверное, как чужое. Она представила, как это будет, придется вставать затемно, пить воду на холодной кухне, стараясь не скрипнуть полом, потом идти по улице, когда все вокруг едят и пьют. Наверное, трудно. Но ведь пост не для тела, а для сердца. Аллах ведь видит, где бы ты ни был. Даже здесь, где минареты заменены шпилями, где мечеть редкая точка на карте. Главное, помнить. Не забывать, ради чего. Мысли снова вернулись к Сергею, хоть она и старалась их отгонять. Всё, что случилось, до сих пор отзывалось где-то под сердцем, не болью, а тревогой.  Может, Рамадан и есть время, чтобы всё понять. Пост не только воздержание, но и очищение. Чтобы разобраться, где правда, а где ошибка. Она уже подошла к подъезду, когда вдруг услышала тихое, почти неразличимое мяуканье. Остановилась. Звук повторился. Амина прислушалась, потом нагнулась. Из-под лестницы тянуло холодом и запахом пыли. Между ящиками и стеной стояла картонная коробка. Она отодвинула её и оттуда показалась крошечная серая мордочка. Котёнок был худой, мокрый, слипшаяся шерсть, огромные глаза, в которых отражался уличный фонарь. Он мяукнул ещё раз. Амина осторожно протянула руку. Котёнок дёрнулся, но потом позволил себя взять. Тёплое тельце дрожало, сердце колотилось под её ладонью. — Бедный… — прошептала она. — Ты, наверное, давно тут сидишь. Он прижался к её пальцам, замурлыкал слабо. Амина опустилась на корточки, прижимая его к груди. В груди что-то сжалось. Котёнок тёрся мордочкой о её ладонь, но мысль о квартире остудила сердце. Та квартира не её. Чужие стены, чужая посуда, чужие вещи. В этом доме она и сама жила как гость, и не имела права приводить живое. Она опустилась ниже и осторожно вернула котёнка в коробку. Он зацепился коготками за её рукав, но потом остался сидеть, глядя снизу вверх. — Прости, — сказала она тихо. — Я не могу тебя взять. Она огляделась, нашла обрывок газеты, подложила под коробку, чтобы не тянуло холодом. Из сумки достала остаток булочки, разломила и положила внутрь. Котёнок сразу потянулся, понюхал, стал жадно есть. — Ешь, — сказала она. — Аллах даст, кто-нибудь тебя найдёт. Несколько минут она сидела рядом, слушая, как он тихо жуёт, а потом замурлыкал. Наверное, вот она, настоящая милость.  Не спасти, не удержать, а просто не пройти мимо. Когда она поднялась, котёнок всё ещё смотрел на неё. Амина наклонилась, провела пальцами по его голове и тихо сказала: — Аллах с тобой, маленький. *** Телефон мигнул, когда она уже собиралась выключить свет. Экран осветил комнату, и Амина машинально потянулась к нему. Номер был незнакомый, без имени, без фотографии.  «Посмотри, интересно.» И ссылка. Она колебалась. В чужих сообщениях всегда есть что-то настораживающее, особенно когда не знаешь, кто это. Но любопытство победило. Что там может быть, статья, видео, случайная рассылка? «Чума: как одна болезнь изменила Европу». Она не собиралась читать, думала, глянет на пару строк и закроет. Но глаза зацепились. Сначала текст казался сухим, как школьный учебник, но постепенно втянул, будто кто-то рассказывал историю с удивительным спокойствием. Писали о городе, где перестали звонить торговые колокольчики, где на площади больше не спорили лавочники, где ветер носил по мостовой клочья бумаги и сухие листья, а в воздухе стоял запах дыма и гари. Болезнь пришла внезапно, как буря. Шумный, привычный день, и вдруг кто-то падает на улице, кто-то перестаёт вставать утром. Люди сначала молчали, потом начали шептаться, потом заперли дома. Сначала гибли бедные, потом купцы, потом священники. Церкви не успевали читать молитвы, кладбища заполнялись, и тогда тела стали складывать в огромные ямы, зарывая их в спешке, чтобы не видеть лиц. Амина листала вниз, и каждая строка казалась частью сна, от которого невозможно отвести глаз. На старых гравюрах узкие улицы с домами, у которых заколочены окна, груды хвороста, дым, мелькающие фигуры людей в балахонах, идущих через площадь с факелами. Подписей к рисункам было мало, но каждая выглядела как память, случайно застывшая на бумаге. Болезнь двигалась волной, от портов к внутренним городам, корабли заходили в гавани с мёртвыми командами, страх стал самой сильной силой Европы. Где-то паника вызывала восстания, где-то, наоборот, полное оцепенение. Люди бросали дома, уводили детей, уходили в леса. Те, кто оставался, хоронили соседей и молились, не зная, к кому. Амина остановилась на одном абзаце, где говорилось, что после чумы города будто выдохлись. Улицы зарастали травой, рынки превращались в тишину. Мир, написано было, перестал дышать вместе с людьми. Она представила себе эту тишину. Дома, где занавески не шевелятся. Колокольни, откуда давно не звонили. Людей, которые идут по улицам, стараясь не смотреть по сторонам. И вдруг почувствовала, что от этого прошлого веет чем-то очень настоящим. Не самой смертью, а отчаянием, которое медленно становится привычкой. Амина пролистала дальше. Гравюры сменяли друг друга, телеги, вывозящие тела, монахи с крестами, толпы у городских ворот. На одной рисунок казался почти мирным - девушка с кувшином идёт через площадь, вокруг никого, только открытые двери и тень от фонаря. Она не знала, почему задержала взгляд именно на этом. Может, потому что в этом одиночестве было что-то узнаваемое, как будто эта тишина могла случиться и сегодня. Фигура стояла посреди площади, длинный чёрный плащ, широкополая шляпа, в руках палка. Лицо скрывала странная маска с длинным клювом, как у птицы. Она остановилась. Сначала показалось абсолютно нелепо. Почти карикатурно. Но чем дольше смотрела, тем меньше казалось смешного. Вокруг этой фигуры лежали тела, а рядом человек, стоящий на коленях, тянет к ней руку. И доктор, этот странный, нереальный человек, будто тянется в ответ. Амина скользнула глазами по подписи. Там объяснялось, что так выглядели те, кто шёл к больным, когда все остальные запирали двери. Маски набивали сушёными травами, чтобы не вдыхать “заражённый воздух”. Люди считали, что они защищают себя лавандой, розмарином, уксусом. Она представила, как кто-то натягивает эту маску, прячет под кожей собственное лицо, идёт по пустым улицам, чувствуя, как внутри всё дрожит от страха. Всё равно идёт. В статье писали, что многие чумные доктора погибали в первые месяцы. Их боялись, как самой болезни, но без них не обходились. Они записывали умерших, следили за заражёнными, хоронили тех, кого некому было хоронить. Их маски стали символом ужаса, но тогда, в ту эпоху, они были единственным образом надежды. Как же это страшно. И как же это смело. Не героично, просто по-человечески. Делать то, чего никто не хочет. Остаться там, где никто не может. Амина вдруг поймала себя на мысли, что ей почему-то нравится этот образ. Человек, который идёт к страданию, не отворачиваясь. В её мире это было знаком силы, идти туда, где страшно, ради других. Она тихо улыбнулась, чуть смущённо. — Смелый человек. Может, этот «доктор» чем-то похож на Сергея, он тоже идёт туда, где трудно, и не отступает. *** Амина вышла пораньше когда город ещё спал. Окна домов были тёмные, редкие машины проезжали медленно, фары скользили по мокрому асфальту и гасли за углом. В руках у неё была маленькая пластиковая миска, а в термосе тёплое молоко, которое она специально подогрела, чтобы не остыло по дороге. Снег лежал в лужах серыми островками, воздух звенел от холода. Она свернула к тому месту под лестницей, где оставила котёнка, и сразу услышала тихое «мяу». Из-под коробки показалась знакомая серая мордочка. Котёнок выглядел лучше. Шерсть подсохла, глаза блестели, и, увидев её, он пискнул и сделал неуверенный шаг вперёд, к ней. — Вот ты где, — сказала Амина и улыбнулась. Она поставила миску на землю, осторожно открутила крышку термоса и пар поднялся лёгким облаком, ударил в лицо тёплым молочным запахом. Она налила немного, чтобы не обжёгся, и котёнок сразу подошёл. Принюхался, а потом начал пить, шумно, с маленькими паузами, будто боялся, что это закончится. Амина присела на корточки и смотрела, как он пьёт. Снег тихо шёл, не торопясь, ложился ей на платок, на плечи. Было что-то удивительно правильное в этом, начать день с заботы о ком-то маленьком, живом. Почти как молитва. Когда котёнок закончил, она пододвинула ему кусочек хлеба, погладила между ушами. Он замурлыкал, так тихо, что этот звук едва пробивался сквозь шум ветра, и прижался к её ладони. — Ешь, малыш, — сказала она. — Сегодня холодно. Я приду ещё. Она поднялась, глянула на коробку. Под ней теперь лежал сухой картон, молоко в миске чуть дымилось, а котёнок уже устроился клубком, обхватив хвост. В голове мелькнула мысль, что, может, он не пропадёт, кто-то другой заметит, подберёт. И всё же Амина решила приходить сама. Хотя бы первое время. — Прости, — произнесла она тихо, наклоняясь к нему. — Мне нельзя тебя взять. Не могу. Амина постояла ещё немного, глядя на него. Потом поправила шарф, спрятала руки в рукава и пошла к выходу из двора.  *** Амина сидела за компьютером уже почти час. На экране был очередной перевод с арабского. Марго перевела его корректно, но слишком буквально. Слово к слову, без дыхания, без оттенков.  Она прочитала абзац вслух, остановилась и кликнула по строке. — Марго, здесь слишком жёстко. “Они предоставили нуждающимся еду в объёме двух рационов” звучит холодно. Замени на “они раздали еду семьям”. — Принято, — ответила Марго своим ровным голосом. — Передаю корректировку, чтобы обновили контекстные модели. Амина кивнула, хотя Марго её не видела. Она пролистала дальше, прочитала следующую фразу. “Дети благодарили, склоняя головы перед благодетелями.” Она поморщилась. — Нет, это неправильно, — сказала она. — “Дети благодарили работников центра.” — Исправлено. Амина сделала пометку внизу файла и перешла к следующей странице. Она работала спокойно, размеренно. Иногда казалось, что Марго слушает её не как программа, а как внимательный коллега, не спорит, не перебивает, просто принимает всё к сведению. Амина работала без перерыва почти всё утро. Документ был огромный, больше пятидесяти страниц, и перевод весь требовал правки. Она двигалась абзац за абзацем, вчитывалась, ставила комментарии, исправляла формулировки, и чем дальше, тем сильнее уставали глаза. В правой колонке постепенно копились десятки пометок. Она потянулась за чашкой, отпила остывший чай и снова вернулась к экрану. Работа с каждым часом превращалась в ритм: читать, править, объяснять Марго, отвечать на её уточнения. Внизу списка уже светилось “57 замечаний ожидают подтверждения.” — Пятьдесят семь, — пробормотала она. — Ты издеваешься, Марго? — Я просто фиксирую всё, что вы изменили, — ответила та спокойно. — Так вы сможете восстановить любую версию. — Да уж, спасибо, — сказала Амина, протирая глаза. На секунду ей показалось, что Марго как будто нарочно проверяет её терпение. Но потом она вспомнила, что это же просто программа, у неё нет ни упрямства, ни намерений. И всё-таки в этой монотонности было что-то почти живое, как будто кто-то действительно следил за каждым её словом, стараясь понять, почему она делает так, а не иначе. *** В столовой пахло едой, свежим хлебом и кофе из автомата. Амина выбрала обычный обед - суп, котлету с пюре и чай - и села у окна, где свет падал мягче. Она чувствовала лёгкую усталость, но довольство от проделанной работы не покидало. С утра всё шло ровно, без ошибок. Она поела несколько ложек супа, чувствуя, как постепенно отпускает напряжение. Вокруг гудели голоса, звенела посуда, кто-то смеялся у кассы. Всё звучало привычно, пока из-за соседнего стола не прорезался громкий, раздражённый голос мужчины. — Да я вообще не понимаю, что они от меня хотят! — говорил он, размахивая рукой. — Полдня получаю эти дурацкие правки. То одно не так, то другое. А объяснить, почему не так, никто не может. Амина машинально подняла взгляд. За столом сидел Адам. Напротив него какой-то незнакомый парень в толстовке, с ноутбуком, весь на взводе. — У меня таблицы летят, данные не сходятся, — продолжал он. — Модель то пересчитывается, то падает. Я уже сам не понимаю, что у нас вообще работает. Эти “корректировки” сыпятся одна за другой, и каждая ломает то, что я только что починил. — Похоже, день у тебя весёлый, — спокойно сказал Адам, откинувшись на спинку стула. — Весёлый? — фыркнул тот. — Я чувствую себя, как уборщик за нейросетью, которая решила устроить ремонт посреди рабочего дня. Всё валится, ничего не сходится. Ладно бы я хоть понимал, что не так. Но эти файлы, эти “коррекции”… Амина слушала рассеянно, не пытаясь вслушиваться в детали. Для неё это звучало как разговор о какой-то технической работе, далёкой от её задач. В конце концов, в этом офисе все жалуются на программы, на серверы, на сбои, ничего, собственно, нового. Всё это не её забота. У неё сегодня хороший день, и пусть у кого-то рушится “модель”, у неё хотя бы всё сложилось ровно. Она вышла из столовой, чувствуя приятную сытость и лёгкость, шла по коридору со стаканчиком в руке, думая о том, как ей повезло оказаться среди людей, которые занимаются такими сложными вещами. Кто-то настраивает модели, кто-то пишет код, кто-то разбирается в цифрах, о которых она и не догадывается. Все вокруг казались ей умными, уверенными, будто принадлежащими к какому-то особому миру, где всё можно объяснить логикой. И ей нравилось быть рядом, пусть она понимала не всё. Позади послышались шаги и голоса. Она узнала голос мужчины из столовой, того, что сидел с Адамом. Он говорил ещё громче, чем раньше, и в его интонации слышалась настоящая злость. — Да я уже просто в бешенстве! — выдохнул он. — Эти бесконечные правки по арабскому тексту сводят меня с ума. Я не понимаю, кто вообще их делает! Там все фразы переписаны вручную, каждое предложение помечено! Как я должен это обучать, если нихрена не понимаю? У Амины в груди будто что-то оборвалось.  — Я уже не различаю, где оригинал, а где чьи-то исправления. Всё, что приходит от этой редактуры, полный хаос. У меня модель падает при каждом прогоне, и я даже не понимаю почему! Адам что-то тихо сказал, пытаясь его успокоить, но Амина почти не слышала. В ушах звенело. Её пальцы сжали стакан так сильно, что тот чуть не выскользнула из рук. Она поняла. Это её собственные комментарии. Это она изводит этого человека, не зная об этом. Она, со своим упрямым стремлением сделать текст «настоящим». Амина медленно обернулась. Мужчина говорил всё так же громко, не замечая её. — Да я не понимаю, кто это делает! — бормотал он. — Как будто кто-то специально переписывает весь корпус текстов, чтобы я потом сидел и нянчился с ошибками! — Так вот она, — вдруг сказал Адам, уже смеясь. — Позволь представить, твой личный источник страданий. Амина. Все правки это от неё. Мужчина замер, как будто его ударило током. На лице смесь ужаса и растерянности. — Подожди… что? Это… вы? Амина почувствовала, как кровь прилила к лицу. Щёки загорелись, будто её поймали на чем-то неприличном. — Я… я просто… — начала она, но слова застряли. Адам смеялся открыто, чуть слишком громко.  — Всё, все претензии можешь сразу сюда направлять, — сказал он, показывая рукой на неё. — Она знает, что делает, не переживай. — Да нет, я… я не хотел… — пролепетал мужчина, мгновенно осознав, что наговорил при ней. Он покраснел, неловко поправил рюкзак, пробормотал: — Простите. Я просто… не знал.  И, не дожидаясь ответа, почти бегом ушёл по коридору, оставив их вдвоём. Амина стояла на месте, пунцовая, не в силах поднять глаза. Сердце билось быстро, в ушах шумело. — Зачем вы так? — прошептала она. — Да ладно, — отмахнулся Адам. — Смешно же. Хоть познакомились.  Она посмотрела в сторону, где скрылся мужчина, и вдруг почувствовала острое, неприятное сожаление. — Скажите ему, что мне жаль, — произнесла она быстро, чуть срываясь на шёпот. — Ладно? Просто… скажите. Не дожидаясь ответа, она почти побежала прочь, в сторону лестницы. Хотелось спрятаться, чтобы никто не видел, как ей стыдно за себя, за свои правки, за то, что всё получилось так нелепо. Амина вернулась в кабинет, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. В висках стучало, в груди стояло неприятное чувство, не злость, не обида, а то самое, знакомое ей с детства, когда случайно делаешь больно, сам того не желая. Она села за стол, машинально включила монитор, но смотреть на экран не могла. Всё плыло перед глазами. На панели всё ещё горели окна с переводами, комментариями, уведомлениями от Марго, но теперь от них тошнило. Каждая правка, каждая строчка с пометкой вдруг показалась грубостью. Она ведь просто старалась, хотела, чтобы тексты звучали по-настоящему, чтобы язык не был мёртвым. И теперь оказалось, что этим она кому-то мешала. Что где-то, по другую сторону, сидел человек, который часами разбирал её правки и злился, не понимая, зачем всё это. Амина закрыла лицо руками. Хотелось расплакаться, но слёзы не шли, только жгло под глазами. В горле стоял ком. На экране вспыхнуло уведомление от Марго: «Готов новый документ. Хотите начать редактирование?» Амина уставилась на сообщение, потом закрыла компьютер. Не могла сейчас. Ни к документам, ни к словам, ни к правкам. Она просто сидела, уткнувшись лбом в ладони.  Зачем я всё это сказала, зачем вообще открывала рот? В комнате было тихо, слышно было только, как за стеной кто-то смеётся. И от этого стало ещё больнее. Надо уйти. Правда. Просто уйти, пока никого больше не задела. Может быть, тогда всем станет проще. Адам будет шутить с кем-то другим, тот парень больше не будет получать её правки и злиться, Марго переключат на нового редактора, у которого не будет этой дурацкой привычки всё “оживлять”. И всё вернётся в норму. Стук в дверь прозвучал тихо, но в тишине кабинета он показался Аминe почти оглушительным. Она вздрогнула, торопливо вытерла глаза ладонью, пытаясь придать лицу обычное выражение. — Можно? — раздался нерешительный мужской голос. Она сразу узнала его, тот самый, из столовой. Сердце ухнуло вниз. — Да… да, конечно, — сказала она, едва слышно. Дверь приоткрылась, и он вошёл, неловко переступая с ноги на ногу. В руках держал бумажный стаканчик с крышкой. — Я… э-э… принёс вам чай, — произнёс он, чуть смущённо. Амина удивлённо подняла глаза. Он казался совсем другим, не тем вспыльчивым человеком из столовой, теперь он был растерянный, виноватый, с какой-то искренней неуверенностью в движениях. — Спасибо, — тихо сказала она, принимая стаканчик. — Но это вам не нужно было… Я как раз хотела… — Нет, подождите, — перебил он мягко. — Это я должен извиниться. Я вёл себя… не очень. Просто… ну, сорвался. Он опустился на край дивана, глядя в пол. — Я не знал, что эти правки ваши. Честно. У меня всё рушится. А я сам не знаю ни слова по-арабски. Мне дали набор данных, сказали “настрой”, а что именно я настраиваю, я понятия не имею. А ваши изменения всё ломают. Не потому что плохие, а потому что программа не знает такое. И вот я… психанул. Амина молчала, держа в руках горячий стакан. Чай обжигал пальцы, но она не отпускала. — Мне очень жаль, — сказала она наконец. — Я не знала, что вы это видите. Я просто… думала, что всё уходит куда-то в систему, что никто там… ну, лично не сидит. Я правда не хотела вам усложнять. Он кивнул, чуть улыбнувшись. — Понимаю. Просто у нас это выглядит так: я сижу, система падает, а там где-то человек, который всё время меняет формулировки. В какой-то момент начинаешь думать, что это издевательство. А потом я вижу вас, и понимаю, что вы, наоборот, всё делаете правильно. Амина почувствовала, как щеки снова нагрелись, но теперь от облегчения. — Я, наверное, и правда слишком вмешиваюсь, — сказала она. — Мне всё кажется важным. — Ну, значит, вы делаете свою работу всерьёз, — ответил он. — А я просто… реагирую, как идиот. Простите. — Простите вы, — сказала она в ответ. — Я тоже вас задела. Он усмехнулся, чуть покачал головой. — Похоже, мы оба виноваты. Он какое-то время сидел, глядя в пол, потом поднял взгляд на неё, чуть задумчивый. — Слушайте, — сказал он после паузы, — а хотите… ну, просто глянуть со мной эти данные? Не технически, не цифры, — он махнул рукой, —  Я всё равно не понимаю, что из этого действительно полезно, а что просто шум. Может, подскажете, что выглядит нормально, а что ерунда. Амина растерялась. — Я? Смотреть данные? Но я же… не специалист. — Вот именно, — усмехнулся он. — Я и сам не арабист, а набор у нас сплошная смесь: статьи, комментарии, рекламные тексты. Машина всё это тянет в один котёл, а потом мы удивляемся, что она “говорит” странно. Мне как раз нужен взгляд со стороны. — Ну… — Амина посмотрела на экран своего монитора, потом снова на него. — Я могу попробовать. Просто сказать, что похоже на живую речь, а что нет. — Именно, — кивнул он. — Я покажу, как это выглядит у нас. Если что-то покажется странным или искусственным, просто говорите. Я добавлю пометки. Он встал, потянулся и кивнул в сторону коридора: — Пойдёмте? Только, честно, предупреждаю, у нас там хаос. Папки, файлы, непонятные названия. Но вы мне очень поможете. Амина поднялась, всё ещё сомневаясь, но шагнула к двери. Страх и неловкость уступили место лёгкому интересу. Было что-то приятное в том, что он теперь говорит с ней как с равной, что вместо раздражения, сейчас доверие. — Хорошо, — сказала она, чуть улыбнувшись. — Но если я ничего не пойму, не смейтесь. — Обещаю, — ответил он. — Я уже смеялся сегодня достаточно. Он провёл её по длинному коридору, мимо ряда одинаковых дверей с табличками, на которых мелькали непонятные слова - аналитика, инфраструктура, модели данных.  — Ну вот, — сказал он, чуть виновато. — Наш цирк. Несколько человек сразу подняли головы. Один парень в очках с усмешкой сказал: — О, ребята, смотрите, Климов опять кого-то притащил, чтобы разобраться в его коде. — На этот раз, может, повезёт. Хоть кто-то объяснит ему, что значит “структурированные данные”. Смех прошёлся по комнате, не злой, но достаточно живой, чтобы Амина почувствовала, как внутри всё сжалось. Она не знала, куда деть руки, хотелось спрятаться. — Очень смешно, — буркнул Климов, но улыбнулся. — Это Амина, она работает с текстами. Я попросил её взглянуть на наборы, просто помочь понять, что там человек видит, а не программа. — Ага, — сказал кто-то. — То есть ты опять хочешь, чтобы за тебя сделали твою часть. — Заткнись, — ответил он без злости. Потом повернулся к Амине. — Не обращайте внимания, они просто завидуют. Она кивнула, пытаясь улыбнуться, но внутри уже чувствовала напряжение. Её насторожил этот шум, эти уверенные, быстрые, говорящие на другом языке люди. Ей казалось, что здесь она чужая, что одно неловкое слово, и кто-нибудь снова усмехнётся. Климов провёл её к своему столу. На экране мигали арабский, английский, цифры, непонятные коды. — Вот, — сказал он. — Это то, с чем я воюю. Если вы сможете просто сказать, где здесь, по-вашему, “естественно”, а где нет, будет уже огромная помощь. Амина наклонилась ближе к экрану. Символы расплывались, глаза не сразу могли сфокусироваться. — Я попробую, — тихо сказала она. В соседнем углу кто-то снова хихикнул, но Климов обернулся и посмотрел так, что смех мгновенно стих. Амина села за свободный стол рядом с парнем. Он тихо показал, куда нажимать, как выделять и отмечать строки, которые, по её мнению, звучат естественно или, наоборот, странно. — Вот здесь, например, просто поставьте галочку, если фраза звучит по-человечески, — объяснил он. — А если видно, что это какая-то чушь или машинный перевод, отмечайте “аномалия”. Остальное я сам разберу. — Хорошо, — ответила она, едва слышно, и взяла мышку. Работа показалась ей неожиданно знакомой, как будто она снова редактирует текст, только теперь делает это на другом уровне. В строках попадались обычные приветствия, обрывки писем, фрагменты новостей. Одни звучали естественно, другие явно с ошибками, будто писали не носители языка. Амина быстро втянулась. Пальцы двигались уверенно, глаза привыкли к мельтешащим символам. Иногда она останавливалась, перечитывала строку дважды, выбирала метку, переходила к следующей. За спиной гулко звучали голоса. Кто-то обсуждал код, кто-то смеялся, спорил о чём-то своём. — Да я тебе говорю, там просто кривая логика! — А ты вообще билд проверял? — Да не билд дело, она всё равно всё сломает. Слова долетали до неё, но не цеплялись. Всё это было неважно. Мир вокруг постепенно отступал, оставляя только строки, курсор и ровный ритм движений. Через какое-то время Климов вернулся, заглянул через плечо. — Уже отметили столько? — удивился он. — Быстро вы. Амина чуть улыбнулась, не отрываясь от экрана. — Когда понимаешь, что ищешь, это просто. Тут половина предложений неестественные. Их видно сразу. — Вот поэтому вы нам и нужны, — сказал он. — Я без вас бы никогда не понял, где разница. Шум вокруг стих так неожиданно, что Амина даже не сразу заметила. Она всё ещё размечала строки, пока не поняла, что клавиатуры больше не стучат и никто не разговаривает.  Она подняла голову. У двери стоял Сергей. Он вошёл тихо, но весь отдел будто сразу замер. Люди переглядывались, кто-то быстро закрыл ноутбук, кто-то попытался сделать вид, что продолжает работать. Сергей оглядел комнату, взгляд задержался на Аминe, потом на Климове. — Что тут происходит?  Климов моментально выпрямился в кресле. — Да так… просто обсуждали новые наборы, — сказал он, явно стараясь звучать непринуждённо. — Амина согласилась помочь оценить качество данных… — Оценить? — Сергей приподнял бровь. — Насколько я понимаю, у нас есть для этого люди, которые должны уметь работать с любыми наборами. В отделе повисла тишина. Климов сглотнул. — Ну… да. Просто я подумал, что она видит язык иначе, ей проще отличить живой текст от искусственного… — Модельер, который не может сам разобраться с данными, — это плохой модельер. Несколько человек за соседними столами переглянулись. Кто-то нервно кашлянул. Амина почувствовала, как внутри всё холодеет. Ей хотелось исчезнуть, стать невидимой. — Пойдёмте, Амина. Она встала почти автоматически. Климов кивнул ей извиняющимся взглядом, но промолчал. Сергей подождал, пока она выйдет первой, потом закрыл за собой дверь. В коридоре он остановился, посмотрел на неё чуть дольше, чем обычно. — Вы, кажется, слишком добросовестная, — сказал он негромко. — Даже там, где не нужно. Амина не ответила. Ей казалось, что если скажет хоть слово, голос дрогнет. Он кивнул в сторону лестницы: — Пойдёмте. Нам стоит поговорить. И она пошла за ним, чувствуя, как под ногами будто проваливается пол. — Пожалуйста, — сказала она наконец, почти шёпотом. — Не наказывайте его. Он просто… хотел помочь. Он правда старается. Сергей остановился и посмотрел на неё. В его взгляде не было раздражения, только лёгкое удивление. — Я не собирался его наказывать, — сказал он тихо. Амина кивнула, опустив глаза. — Он правда не хотел ничего плохого. — Я это вижу, — ответил Сергей. — Но я пришёл не из-за него. Он сделал пару шагов дальше, открыл дверь своего кабинета. — Амина, мне хотелось поговорить не о Климове. А о вас. Она подняла глаза. Внутри что-то сжалось от непонимания, от тревоги, от того, что в его голосе звучало не официальное “руководительское” спокойствие, а что-то личное, немного усталое. Она кивнула, не поднимая взгляда. Сергей сел за стол и жестом указал Амине на диван. Она села осторожно, чуть с краю. В комнате стояла мягкая тишина, только шорох бумаг и редкий скрип стула, когда Сергей чуть менял позу. Он перебирал листы перед собой, будто собираясь с мыслями, и заговорил не сразу: — Скажите, Амина… — он чуть помедлил, не поднимая взгляда, — вы ведь ещё не решили, чем хотите заниматься дальше, да? Она моргнула, не сразу поняв. — В смысле? — Ну… — он медленно выдохнул, — учёба, работа, направление. Вы ведь сейчас где-то посередине. Много делаете, видно, что стараетесь, но… — он наконец поднял глаза, и в его голосе прозвучала лёгкая неловкость, — я просто хочу понять, кем вы сами себя видите. Амина чуть сжала руки на коленях. — Я… не знаю, — призналась она после паузы. — Мне нравится понимать, как всё устроено. Но я не умею считать. Формулы для меня как заклинания. Всё, что я делаю, это… просто замечаю, где что-то не так. Сергей кивнул, слушая внимательно, не перебивая. — Это уже много, — сказал он тихо. — Видеть не самое частое качество. Особенно в нашей работе. Он чуть улыбнулся, будто извиняясь за то, что звучит слишком серьёзно. — Но если вы захотите развиваться в сторону анализа данных или систем, там всё-таки нужна логика, структура. Математика не враг, но партнёр. Климов, например… — он на мгновение запнулся, — хороший парень, но... Амина кивнула, но всё равно избегала взгляда. Он, кажется, заметил её напряжение и чуть мягче добавил: — Вы внимательная. Это качество, которого не хватает даже тем, кто давно работает. Но, может, вам ближе не техника? Что-то другое? — Я не знаю, — повторила она, и в голосе прозвучала растерянность. — Раньше я думала о переводах. Но потом поняла, что это не моё. А сейчас… просто хочется быть полезной. Чтобы то, что я делаю, хоть чуть-чуть помогало. Сергей чуть нахмурился, опустил взгляд в чашку. — Это хорошее начало, — сказал он после короткой паузы. — “Быть полезной” не профессия, но смысл. Из этого можно вырасти в профессию, если не потерять интерес. Он на секунду замолчал, потом, немного неловко, подался вперёд, опершись локтями на стол: — Я… мог бы помочь. Если хотите. Не как начальник, просто как человек, который когда-то сам не понимал, куда идти. Мы могли бы вместе составить план. Посмотреть, что вам ближе: тестирование, аналитика, работа с языком. Амина подняла глаза и встретилась с его взглядом. Он быстро отвёл глаза, сделал вид, что смотрит в бумаги. — Спасибо, — сказала она почти шёпотом. — Мне бы очень хотелось… но я не уверена, что справлюсь. — Справитесь, — тихо ответил он, и это прозвучало без нажима, просто спокойно, по-доброму. — Главное, не бойтесь ошибок. Они не страшнее, чем стоять на месте. Амина чуть улыбнулась. — Всё кажется таким сложным, — выдохнула она. — Оно и есть сложное, — согласился Сергей. — Но не безнадёжно. Если решите, что хотите попробовать, я помогу. Подкину материалы, покажу, с чего начать. Без спешки. В вашем темпе. Он чуть опустил глаза, будто взвешивая слова, и добавил мягче: — А если поймёте, что это не ваше, ничего страшного. Мы найдём вам другое место. Главное, чтобы вы не застыли. Амина кивнула, не зная, что сказать. Она ощущала, как в груди становится немного теплее, как будто воздух в комнате стал мягче. Сергей тоже, кажется, немного расслабился, глядя на неё с лёгкой, почти застенчивой улыбкой. — Подумайте, — произнёс он наконец. — Не сейчас. Просто приглядитесь к себе. Он откинулся на спинку стула, потёр виски и, словно чтобы скрыть смущение, сделал глоток остывшего кофе. — И когда решите, приходите ко мне. Что бы вы ни выбрали, я помогу. — Хорошо, — тихо ответила она, почти не поднимая глаз. — Вот и отлично, — кивнул он, чуть заметно улыбаясь. — Это всё, что я хотел услышать. Он помолчал, потом, будто решаясь на что-то ещё, добавил тише. — Есть, правда, ещё одно… не совсем по работе. Помните, вы тогда сказали… что если можно хоть как-то помочь, нужно это делать. Даже если кажется, что от тебя мало что зависит. Амина чуть нахмурилась, будто вытягивая из памяти забытый разговор. — Я… да, наверное, — ответила она тихо. — Кажется, говорила. В его голосе чувствовалась неуверенность, как будто каждое слово он подбирал осторожно, проверяя, не звучит ли глупо. — Помните… ту историю, с девочкой. Амина подняла взгляд. — Помню, — ответила она. — Я вот думал, может, попробовать что-то сделать. Чтобы это не осталось просто строчкой в новостях. Хоть немного, но всё-таки. Он что, забыл? Может, просто пьян был тогда? Или у него всё смешалось, неделя, работа, усталость… Но ведь он уверенно, серьёзно говорил, с тем особенным блеском в глазах, которого сейчас не было. — Не знаю, насколько у нас что-то получится, — продолжил он, чуть виновато усмехнувшись. — Но, наверное, попробовать всё равно стоит. Амина кивнула, пряча растерянность. Она долго молчала, прежде чем тихо сказать: — Это… очень правильно. Он чуть улыбнулся, неуверенно, будто не ожидал, что она поддержит. — Не знаю насчёт “правильно”, — пробормотал он, глядя в сторону. — Просто… вы заставили меня об этом подумать. Амина тоже улыбнулась, но почти сразу что-то внутри сжалось. Она вспомнила тот вечер почти по секундам. Как он сидел чуть ближе, чем обычно, и говорил быстро, с огнём в голосе. Глаза блестели, на лице было то живое выражение, которого сейчас не было вовсе. Он тогда сказал, что она молодец, что у неё «правильные мысли», даже чуть засмеялся, по-доброму, с каким-то теплом, от которого у неё закружилась голова. Он тогда верил в то, о чём говорил. А сейчас кажется только обдумывал то, что уже когда-то решил. — Так что, — сказала она нарочито спокойно, чтобы вернуть разговор в привычное русло, — вы собираетесь дать судья взятку? Сергей вздрогнул от неожиданности, моргнул и тихо хмыкнул, чуть смутившись. — Нет, — ответил он, и уголок губ дрогнул. — Хотя… мысль такая мелькала. Он наклонился вперёд, переплетая пальцы. — Но это не наш путь, — сказал он уже тише. — Просто хочу, чтобы эта история не исчезла. Чтобы девочку не забыли. Если уж бывает справедливость, пусть у неё будет шанс. — Это всё равно правильно, — тихо сказала Амина. Она повернула голову и заметила, как за окном вдруг побелело стекло. — Снег, — прошептала она, будто удивляясь этому простому слову. Сергей тоже посмотрел туда, чуть привстав. За стеклом вяло кружились крупные, тяжёлые хлопья. Они таяли, ударяясь о холодное стекло, и медленно сползали вниз тонкими струйками. — Правда, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Опять. Он замолчал, и на мгновение разговор растворился в этой странной, почти детской тишине.  — Удивительно, — произнёс он, не отрывая взгляда. — Каждый раз думаю, что привык. Но всё равно как будто первый раз. Амина не ответила. Она смотрела на снег и вдруг где-то глубоко внутри почувствовала резкий укол. Котёнок. Дыхание сбилось. Он там, под лестницей… один, под этим снегом, может, уже мёрзнет. Она машинально потянулась к сумке, потом спохватилась, но движение вышло слишком резким. Сергей сразу заметил. — Что-то случилось?  — Нет, просто… — она сделала вдох, решаясь, — там, во дворе, под лестницей, котёнок. Маленький совсем. Я его кормлю. Сергей моргнул, чуть растерянно. — Кормите? И давно? — Несколько дней, — сказала она, глядя вниз. — Он без матери. Я хотела забрать, но… квартира же фонда. Я не имею права кого-то держать. Он тихо переспросил, с чуть заметной улыбкой: — “Кого-то”? Котёнка? Щёки Амины вспыхнули, она кивнула. — Да. Живое существо. Я не хочу нарушать правила. Сергей опустил взгляд, сдерживая улыбку. — А правила… их ведь кто-то устанавливает. — Фонд, — ответила она. — Тогда, выходит, можно немного их изменить. — Изменить? — переспросила она неуверенно. — Фонд мой, — сказал он спокойно, будто извиняясь. — Так что я разрешаю вам забрать котёнка. Амина моргнула. — Правда? Он улыбнулся. — Правда. Заберите. Пусть живёт. — Спасибо. — Только одно условие. Если назовёте его Серёжей, я отзову разрешение. Амина рассмеялась и Сергей отвёл взгляд, чтобы скрыть улыбку, достал телефон. — Пётр, — сказал он негромко, повернувшись к окну. — Подгони машину к главному входу. Да, прямо сейчас. И захвати коробку или переноску. Он отключился и убрал телефон в карман, чуть смутившись от собственной поспешности. — Пётр сейчас подъедет, — сказал он ровно. — Поможет привезти малыша. Амина смотрела на него, не веря. — Вы правда… серьёзно? Сергей кивнул, тихо, но твёрдо. — Конечно. Просто… не вижу смысла говорить о справедливости и спасении мира, если не можем приютить одного котёнка. *** Когда котёнок уже успел поесть и свернулся клубочком на диване, Амина наконец выдохнула. Комната наполнилась тихим урчанием и запахом молока. Она присела рядом, глядя, как малыш спит, и чувствовала себя почти счастливой, впервые за долгое время без тревоги и стеснения. Звонок в дверь прозвучал внезапно. Амина вздрогнула, оглянулась на котёнка, который приподнял голову, и пошла открывать. На пороге стоял курьер, молодой парень, с мокрой от дождя курткой и большой картонной коробкой в руках. — Доставка. — Для кого? — растерялась она. — Для Амины. Амина молча подписала, взяла коробку и закрыла дверь. Коробка была тяжёлая, пахла картоном и чем-то новым. Она поставила её на пол, открыла и увидела пакет корма, миска из нержавейки, маленький мягкий домик, игрушечная мышь, лоток и даже крошечный плед. Телефон завибрировал на столе. Надеюсь, вы оба уже дома, в тепле.