Под вороньим крылом

— Гречкин! Опять пьяный! Амина, сидя в столовой, вздрогнула. Слово ударило в ухо, словно капля холодной воды. Она не знала, что это «Гречкин», но тут же опустила взгляд в тарелку. Там ровным коричневым ковром лежала гречка, чуть блестела от масла. — Сбил девчонку прямо на тротуаре! Насмерть! — Сирота ведь… родных нет. Только брат. Амина медленно зачерпнула ложкой кашу, поднесла ко рту, пожевала внимательно. Вкус был мягкий, чуть ореховый. Нормальная гречка. Вкусная. Жареная. Не сухая. Люди за соседним столом переговаривались всё громче: — Да у него отец прокурор, всё спустят! — Он всегда выкрутится. А девочку уж не вернёшь… Амина моргнула и снова посмотрела на крупинки. Девочка? Почему они зовут гречку девочкой? Каша как каша… Она попробовала ещё ложку. Тёплая. Простая. Хорошая. И вдруг, словно в подтверждение её мыслей, с другого конца стола ворчливо донеслось: — И опять эта гречка! Как назло, третий день подряд! Амина аж просияла. Значит, она правильно поняла! Всё-таки речь шла про еду. И сразу стало легко на сердце. Она чуть улыбнулась, осторожно, чтобы никто не заметил. Ха, а я боялась, что не понимаю. Про гречку спорят, конечно. Люди странные, одни ругают, другие жалеют. А зря… гречка вкусная. Она снова уткнулась в тарелку, словно там было надёжное убежище. Слушала краем уха тяжёлые голоса «пьяный», «смерть», «отец-прокурор», и ничего из этого не складывалось в целую картину. Для неё всё оставалось лишь шумом, скользящим мимо. Она думала только о том, что крупинки гречки такие ровные и красивые. Каждая как бусинка. Каждая тёплая. И если сосредоточиться на них, становится спокойнее. *** После обеда Амина вернулась в кабинет. Села за стол, положила руки на клавиатуру. Монитор ожил. В груди было привычное волнение, страх сделать не так, но и ожидание маленьких побед. Сергей несколько дней подряд он то и дело заходил к ней или звал к себе, и каждый раз разговор заходил об одном и том же - про интерфейс. Он показывал ей схемы, спрашивал, куда поставить кнопку, зачем нужны эти окна, не слишком ли много шагов. Мог в коридоре вдруг остановиться и спросить «Амина, а если вам дать только одно поле, это будет проще?» Она вспоминала, как он загорается, когда спорит с ней о кнопках и стрелочках, будто это не работа, а любимая игра. Смеётся, спорит сам с собой, потом опять спрашивает её. И каждый раз ей становилось неловко, она ведь не специалист, она едва понимает, что делает, а он слушает её так внимательно, словно её слова решают судьбу всего. Почему он так много спрашивает? Он же умный, он всё знает. Зачем ему моё мнение? И тут же внутри вспыхивала робкая искра. Может быть, потому что оно и правда важно? Надо стараться. Если он слушает, значит, я должна говорить правильно. После того, как она отдала Сергею свои заметки, переводы будто изменились. Слова уже не были такими «книжными», ровными и холодными. Теперь язык стал другим, более простым, но вместе с этим жёстким. Фразы звучали резко, иногда даже грубо, как будто человек говорил сердито. Амина нахмурилась. Она помнила, как у них на базаре торговки могли выкрикнуть: «Иди сюда!». А здесь текст вдруг зазвучал так, будто с тобой разговаривает грубый мужчина. Она поправила одно слово, другое, шептала себе под нос: — Нет… так не говорят. Слишком жёстко… неправильно. В какой-то момент она прижала ладонь к груди, пытаясь уловить разницу. Ей казалось, что текст дышит тяжело, будто злится. — Кто это писал… — пробормотала она. — Старался, но неправильно. Может быть, переводчик обиделся? Может, она сделала ему замечание, и он теперь пишет назло, с усилием, без души? Она снова наклонилась к экрану. Глаза её бегали по строкам, карандаш в руке то и дело оставлял на полях блокнота маленькие отметки. Она очень хотела, чтобы Сергею нравилось то, что она делает. Чтобы он смотрел на неё так же, как на коллег за столом в столовой, когда они спорили про алгоритмы, с уважением, с интересом. Ей казалось, что если её работа будет хорошей, тогда и она сама станет хоть немного… настоящей. Не «девочкой с платком», не сирийкой, которая ничего не умеет, а частью его мира. В Сирии, с Олегом всё было иначе. Он редко улыбался, говорил резко. Для него всё было делом, даже еда, дорога, разговор. У него всегда было мало времени, и он жил так, будто кругом враги. Ошибки он не прощал. Но её он никогда не пугал. Даже когда злился, на неё не смотрел свирепым взглядом. Иногда он даже приносил фрукты. Неловко, молча, просто клал на стол. Яблоки, виноград или мандарин. Не объяснял, не говорил, зачем. И для неё это было чудом. Яркий запах цитрусовых среди серых стен, сладкий вкус винограда, который она запоминала до косточки. Она знала, что он суровый, он грубый, он никогда не похвалит. Но при этом он был каменной стеной, за которой можно было укрыться. Тот, кто хоть раз принёс ей фрукты, не мог быть совсем чужим. Часто Амина не понимала, о чём он говорит. Олег бросал короткие слова, словно команды. «Фосфор», «кассета», «термобарик». Она не знала, что они значат, но по лицам мужчин вокруг понимала, что речь идёт о чём-то страшном. Иногда он говорил прямо «Ничего, пусть горят», или «После такого живых не останется». Позже она слышала от других людей, что всё это запрещённое оружие. Но для неё слово «запрещённое» оставалось туманным. Она не знала, кем запрещённое, почему именно. Ей лишь казалось, что Олегу всё равно. Нсли это нужно, он сделает. Иногда Амина делала ему чай. Маленькие татарские чашки, хрупкие, с тонким узором, без ручек. Она сперва не знала, откуда они, думала, случайно оказались среди посуды. Но однажды Олег сам сказал: «Из Казани. Настоящие. Мне нравятся». И тогда Амина впервые обратила на них внимание. С тех пор она старалась приносить чай только в них. Он пил молча, неторопливо, будто в эти минуты переставал быть суровым. И ей казалось, что может быть, он тоже мусульманин. Не так, как она, но всё же… какая-то ниточка к тому же миру. Но это было другое, далёкое. Словно он знал о её вере, как знают о далёкой стране, вроде слышал, бывал, но не жил в ней. Чашки были ему дороги, но сам он оставался совсем иным. *** После долгой работы строки перед глазами начинали путаться. Амина откинулась на спинку стула, прикрыла глаза. Хотелось чая. Как тогда, когда она ставила перед Олегом чашку, а он пил молча, будто отдыхал в эту минуту. Она поднялась из-за стола и вышла в коридор. Шла осторожно, как будто боялась ошибиться в направлении. И вдруг на стене заметила табличку с надписью «Зона отдыха». Остановилась, перечитала несколько раз, будто слово «отдых» не могло относиться к таким местам. Отдыхать можно дома, в постели… но чтобы целая комната для отдыха? Она не верила глазам. Поколебавшись, приоткрыла дверь. Внутри оказалось светло и неожиданно уютно. Мягкие кресла, низкие столики, автомат с напитками. В углу небольшой стол с чайником и коробками. Амина застыла на пороге, сердце ёкнуло. Это для всех? Можно просто так? Она подошла к чайнику, прислушалась. Внутри булькала горячая вода. Рядом целая россыпь коробок с надписями. Она провела пальцами по словам «чёрный», «зелёный», «ромашка». Сначала ей показалось, что это что-то слишком щедрое, как можно просто взять? Но рука сама потянулась, выбрала пакетик с чёрным чаем. Она опустила его в чашку, залила кипятком и замерла, глядя, как вода темнеет, как расходится в ней мягкое облачко цвета. Подняла чашку к лицу, вдохнула запах и внутри защемило. Она осторожно сделала глоток. Тепло разлилось по горлу, и на миг показалось, что мир вокруг стал мягче. — Можно присоединиться? Она вздрогнула и подняла глаза. Перед ней стоял мужчина, высокий, в свободной рубашке, с кружкой кофе в руке. Лицо открытое, спокойное, улыбка тёплая, словно он хотел заранее развеять её тревогу. — Я Адам, — представился он, чуть кивнув. — Мы работаем в одной команде… ну, в большой, — он усмехнулся. — Вы Амина, да? Она опустила взгляд в чашку, неуверенно кивнула. Сердце сразу заколотилось сильнее. Откуда он знает моё имя? — Сергей нам рассказывал, — продолжал Адам дружелюбно. — Про ваши замечания. Про тексты, про кнопки. Вы молодец, очень тонко всё заметили. Амина нахмурилась. Она не знала, что сказать. Слова «молодец» для неё прозвучали странно, чуждо. Она покраснела и тихо ответила: — Я… я только чуть-чуть смотрела. Не всё понимаю. Адам сел, устроился напротив, закинул ногу на ногу, отпил кофе и с улыбкой посмотрел на неё. — Знаете, — сказал он вполголоса, будто доверяя ей секрет, — вы тут уже слегка революцию устроили. Она моргнула. — Я? — Ага, вы, — кивнул он и усмехнулся. — Сергей на совещании рассказал про ваши замечания. Сказал, что попробовали наше приложение и запутались. Слишком много кнопок. Амина чуть съёжилась, щеки запылали. — Я… не хотела… — пробормотала она. — О, да ладно! — махнул рукой Адам, легко, будто отмахивался от её смущения. — Вы бы видели лица наших UX-дизайнеров! Они взвыли. Настоящий хор. Один даже вякнул, что они полгода это рисовали! А Сергей только рукой махнул, типа человек путается, значит, всё зря. Амина слушала его и всё сильнее съёжилась в кресле. Щёки горели. Она покрутила чашку в руках и тихо сказала: — Я… всё порчу. Переводчика обидела. Теперь и дизайнеров. Все сердятся. Адам едва не поперхнулся кофе. Зашёлся смехом, запрокинул голову. — Обидели… ха! Переводчицу! Ее вообще обидеть невозможно. Амина моргнула: — Переводчицу? — Ну… Марго. Она и переводчик тоже. Амина замерла, пальцы судорожно вцепились в платок. В голове всё смешалось, значит, всё это время… Адам, не замечая её потрясения, продолжал весело: — А мои коллеги вообще уже проклинают день, когда Сергей вас к текстам допустил. Им приходится скачивать целые массивы арабского разговорного, чтоб Марго переучить. Представляете? Он снова рассмеялся. Амина сидела, крепко держа чашку, глаза её округлились. — Подождите… — прошептала она. — Переводчик… это тоже Марго? Адам усмехнулся, кивнул и откинулся на спинку кресла. — Ага. Она и есть. Один мозг, много рук. Он сделал паузу, отпил кофе и добавил с чуть развязной улыбкой: — Ну, только мы её подкармливаем. Заливаем данные, правим модели. А теперь ещё и ваши правки ой как пригодились. Вот и носятся мои коллеги, скачивают уличный арабский, чтоб Марго перестала писать слишком книжно. Амина не сразу ответила. В голове путались мысли. Значит, всё это время она спорила не с человеком, а с машиной? Но эта машина говорила с ней голосом женщины, спокойно, терпеливо… Она почувствовала странный холодок в груди и прошептала: — Я… я хотела извиниться, — выдохнула она, едва слышно. — Думала, обидела переводчика. Я плохо сказала… грубо. А это… это всё… Марго. Машина… Слова путались, голос срывался. Он чуть наклонился вперёд, поставил кружку на стол и дружески развёл руками: — Да перестаньте вы! Ну что вы краснеете, будто кого-то убили. Машину обидеть нельзя. Это всё равно что… — он на секунду задумался и вдруг хлопнул ладонью по столу. — Вот как если чайник назвать «глупым». Он же не обидится! Знаете, сколько у нас людей в компании Марго уже «обижали»? Если бы она умела дуться, она бы давно уволилась. Она прижала ладонь к груди, будто стараясь унять сердце, и прошептала: — Я не хотела никому плохо… — И не сделали, — перебил он мягко, с той же лёгкой улыбкой. — Наоборот. Амина всё равно не поднимала глаз. Сидела, держа чашку обеими руками, и казалась ещё меньше, чем обычно. Щёки всё так же пылали. — Но… я сказала, что люди злые, пишут плохое… фотографии… нехорошие… — прошептала она. — Может, я сказала глупость. Адам фыркнул, откинулся в кресле и махнул рукой: — Да мы сами давно об этом говорим, только всё откладывали. Он сделал глоток кофе, снова поставил кружку и чуть оживлённее добавил: — Честно говоря, давно пора было начать автоматически фильтровать весь этот мусор. Неадекватные комментарии, гадости, грязные фотки… зачем человеку это видеть? Он усмехнулся и качнул головой, как бы сам себя поддразнивая. — Так что забудьте про смущение, Амина. Вы сказали ровно то, что надо было сказать. Она чуть заметно кивнула, а пальцы всё ещё дрожали на чашке. Ей было трудно принять похвалу, однако в словах Адама было столько лёгкости и уверенности, что в груди у неё впервые за вечер стало немного теплее. — Вы знаете, что теперь творится? Сам Сергей дрючит Марго день и ночь, чтобы она училась фильтровать весь этот хлам автоматически. Он засмеялся, покачал головой и добавил с видом заговорщика: — Представляете? Наш шеф, который раньше только стратегию двигал, теперь сидит и проверяет, чтобы вам, Амине, ни одной гадости в ленте. Это же целая революция! *** — Войдите. Амина шагнула внутрь и, как всегда, опустила взгляд, чтобы не встретиться глазами с яркими картинами на стенах. Ей казалось, что они смотрят прямо в душу, и она старалась пройти к столу как можно быстрее. Папку положила на край и тихо сказала: — Я… сделала отчёт. Здесь всё… что вы говорили. Сергей кивнул, но не сразу взял бумаги. Амина, по привычке теребя край платка, начала рассказывать о том, какие слова показались ей слишком книжными, какие поговорки звучали не так, как на улице, как она исправила некоторые строки и почему. Она говорила тихо, сбивчиво, будто оправдывалась, и ждала, что он перебьёт или уточнит. Но он молчал. Сначала она не обратила внимания, думала, просто слушает. Продолжала докладывать, всё время наклоняясь ближе к папке, словно в неё можно было спрятаться. Но постепенно в голосе её появилась неуверенность, потому что Сергей не задавал вопросов, не кивал, не спорил. Амина осмелилась поднять глаза. И только тогда заметила, что его лицо изменилось. Не напряжённое, не строгое, а грустное. Взгляд пустой, плечи чуть опущены, будто на них лежала невидимая тяжесть. Она запнулась посреди фразы. Сердце сжалось, а в горле пересохло. — Сергей… — тихо сказала она, и в её голосе прозвучала робкая тревога. — Вы… Он поднял глаза, и в них действительно было то, чего она раньше не видела. Печаль, будто что-то случилось, и он пытался это спрятать. Сергей вздрогнул, словно очнулся. Попытался быстро выровнять спину, придать лицу привычную сосредоточенность. — Всё нормально, — сказал он коротко. — Просто день тяжёлый. — Может… я могу что-то сделать? Сергей посмотрел на неё удивлённо, почти растерянно. Несколько секунд он молчал, потом тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла. — Нет, Амина. Это не из тех вещей, что можно исправить работой. Она нахмурилась, не зная, что сказать, и только крепче прижала к груди блокнот, будто он мог дать ответ. Сергей помолчал ещё, а потом всё-таки добавил, устало: — Вы, наверное, ещё не слышали. В новостях с утра только об этом и пишут. Гречкин… — он на мгновение закрыл глаза, будто собирался с силами, — сын прокурора. Он сбил девочку. Прямо на тротуаре. Пьяный был. Девочка погибла. Амина моргнула, нахмурилась и машинально опустила взгляд в стол. Она услышала знакомое слово «гречка». Опять про еду? Она покосилась на папку, потом на кружку с недопитым чаем у него на столе, и тихо повторила: — Гречка?.. Сергей не заметил её недоумения, продолжал, глядя куда-то в сторону: — Все в шоке. Но все понимают, что его отмажут. Папа вытащит. И вот это самое мерзкое. Но, заметив, как мрачно он смотрит в сторону, как его пальцы сжимаются в кулак на столе, Амина вдруг догадалась, что это не про еду. Не каша. Фамилия. В груди у неё похолодело. Слова «сбил девочку» и «умерла» догнали её только теперь, и она замерла, чувствуя, как сердце неловко ударяется о рёбра. — Это… человек? — тихо спросила она, словно боялась ошибиться. Сергей кивнул. Долго молчал, потом сказал низким, глухим голосом: — Кирилл Гречкин. Сын прокурора. А девочка… — он сглотнул, отвёл взгляд, — она из детдома. Того самого. Амина нахмурилась, не до конца понимая. Он посмотрел на неё, глаза его потемнели: — Я ведь сам сирота. Вырос в детдоме. Там все дети были мне как семья, — продолжил он, стараясь держать голос ровным. — Я навещал их, помогал чем мог. И эту девочку я знал. Совсем маленькая ещё. Он замолчал, провёл рукой по лицу. И в этом движении было столько усталости, что Амина не выдержала, пальцы её сами вцепились в край платка. — Но… его же накажут? — голос её дрогнул. — Если он… убил девочку… тогда суд, да? Она смотрела на Сергея с робкой надеждой, будто сама хотела поверить, что справедливость всё-таки существует. Сергей горько усмехнулся. — Нет, Амина. Его не накажут. Она растерянно нахмурилась: — Почему? — Потому что он сын прокурора, — сказал он тихо. — У них всё схвачено. Дело замнут. Сергей отвернулся к окну, словно не мог выдержать её взгляда. — Так всегда бывает. У них правила другие. Амина слушала и не понимала до конца. У неё в голове никак не укладывалось, ведь человек убил ребёнка и ничего? Просто так? Она сжала руки, чувствуя, как внутри поднимается растерянность и глухое возмущение, но слов не находилось. Только тихий шёпот сорвался сам собой: — Это… неправильно. — Прессу заткнут. Им сверху спустят приказ, и всё. Никто не пикнет. В новостях останется пара сухих строк, а через неделю и их сотрут. Амина замерла, обдумывая его слова. Потом вдруг вспомнила его страницу в сети, сколько там было лиц, друзей, подписчиков. Она подняла глаза и несмело сказала: — Но у вас… так много друзей. В интернете. Люди читают вас. Вы можете сказать им. Все узнают. Сергей усмехнулся. Но Амина не остановилась, слова сами рвались наружу: — У нас… все знают всё про всех. Если кто-то сделал плохое, то соседи скажут, родственники услышат, люди в мечети будут шептать. Таин нет. И человек боится позора. Больше, чем наказание. Сергей покачал головой. — Это у вас так, Амина. Там, где вы выросли, всё на виду. У нас по-другому. Здесь люди делают, что хотят, и потом живут спокойно, будто ничего не случилось. Он отвернулся к окну, нахмурился. — Никто не боится позора. У нас позора нет. Есть только связи и деньги. Амина нахмурилась, но не отступила. — Нет, — сказала она мягко, но твёрдо. — Люди везде люди. Если они узнать, они будут говорить. Шептать, писать. Это всё равно… как в нашем квартале. Все будут знать, и тогда скрыть нельзя. Он тяжело вздохнул: — Прессу заставят молчать. — Но вы не пресса, — перебила она. — У вас есть друзья. Если вы расскажете им… они расскажут другим. Сергей хотел отмахнуться, но замер. Его пальцы стучали по столу, мысли метались. В словах Амины было что-то неоспоримое. Правда, рассказанная от первого лица, могла разойтись дальше, чем любая новость. Он поднял на неё глаза. И впервые за весь разговор в них мелькнул огонёк не надежды, а скорее идеи. — Вы думаете… это может сработать? Амина кивнула серьёзно: — Да. Потому что все будут знать. Сергей потер виски и сказал глухо, почти себе под нос: — Всё равно судье дадут взятку. Это уже решено. Амина нахмурилась, не понимая. — Взятку? Что это… значит? — Это когда платят деньги, чтобы человек сделал неправильно. Чтобы он закрыл глаза. Судья должен судить честно, но ему дают деньги и он делает как нужно. Амина широко раскрыла глаза. Сама мысль казалась ей нелепой, как будто кто-то сказал, что солнце ночью светит. — Но… так нельзя, — вырвалось у неё. — Нельзя, — кивнул Сергей. — Но так делают. Она задумалась, прижала платок к груди, потом вдруг подняла голову и сказала с детской прямотой: — Но у вас тоже есть деньги. Вы сами говорили. Много. Вы можете дать судье взятку. Чтобы он сделал правильно. В уголках губ мелькнула горькая ирония. — Так не работает, Амина, — сказал он тихо. — Деньги не заставляют человека быть честным. Деньги заставляют его служить тому, кто сильнее. Сергей посмотрел на неё, на её смущённое лицо, и на миг будто хотел отмахнуться. Но вместо этого тихо сказал: — Иногда я думаю, вот сколько у меня денег прошло через руки. Проекты, контракты. Миллионы. Миллиарды. А в итоге… что я могу? Он наклонился вперёд, опёрся локтями о стол. Голос стал тише: — Ребёнок погиб и мои деньги ничего не меняют. Судья возьмет от Гречкина, он купит газету, и всё равно правда утонет. Выходит, у тебя может быть много денег, а сделать ты можешь так мало. — Но вы всё равно можете… что-то. Хоть маленькое. — Нет, Амина. Ничего я не могу. Всё куплено, всё схвачено. Справедливости нет. Есть только деньги и связи. А у кого их больше, тот и прав. Всё. В голосе звучала горечь, почти злость на весь мир сразу. — Иногда кажется, что это и есть главная правда жизни: сплошная несправедливость. — В исламе нет так. Там справедливость от Аллаха. Судья, богатый, бедный… все одни перед Ним. Если человек делает зло, он наказан. Не спрячется. Никто. Она прижала руку к груди и продолжила чуть увереннее: — Там… даже если никто не видел, Он видел. И если не наказан здесь, накажет Он. Люди знают это и боятся. Сергей перевёл взгляд на неё. Он слушал, и внутри него боролись цинизм взрослого мужчины, который видел, как покупают судей и гасят дела, и желание поверить хотя бы в одну простую правду, которую она произносила так искренне. — Красиво звучит. Амина не отступала. — Аллах везде. И справедливость тоже. Вы не верите, но она всё равно есть. Её слова прозвучали так просто, что он замолчал. — У нас всегда говорили, что Он любит справедливость. Даже если враг сильный, ты всё равно должен за правду. Может, погибнешь, но Аллах видит. И лучше умереть с правдой, чем жить вранье. Она замялась, подбирая русские слова. — Человек делает, а Он видит. И наказание будет. Амина чуть понизила голос, словно доверяла ему тайну: — Мы всегда дрались. Не оружием. Слово, поступок, отказ. Если видишь зло, нельзя молчать. Потому что Аллах спросит: «Почему ты молчал?» И тогда не будет оправдание. Она опустила голову, добавила едва слышно: — Даже если маленький человек. Даже если девочка. Всё равно должен бороться. *** Амина снова задержалась в кабинете. Время текло незаметно, и вот уже за окнами темнело. Она склонилась над переводами, чертила в блокноте кривые стрелочки, старалась уловить ритм живой речи. Коридор был пуст, тишина звенела, и потому шаги она услышала сразу. Но они показались ей далёкими, чужими, и только когда дверь приоткрылась, сердце её тревожно дрогнуло. — Сергей? — позвала она тихо, не оборачиваясь. Ответа не было. Лишь мягкие шаги приближались. И вдруг она ощутила прикосновение. Две тёплые ладони легли на её плечи сзади. Она вздрогнула, замерла, дыхание сбилось. — Соскучилась? Она медленно обернулась. Сергей прошёл в комнату так уверенно, будто это была его территория. На диван у стены он опустился свободно, развалившись чуть в сторону, закинув руку на спинку. Он молча смотрел на неё. Взгляд был слишком прямой, слишком внимательный, и в нём скользило что-то хищное, чего Амина никогда раньше в нём не видела. Она почувствовала, как у неё пересохло в горле. Пальцы сами сжали ручку, и она невольно уткнулась глазами в блокнот, делая вид, что продолжает писать. Она украдкой взглянула на него снова. Он сидел расслабленно, в каждом движении чувствовалась власть, как у человека, который привык, что его слушают. И всё это было так не похоже на того Сергея, который обычно смущённо кашлял и отворачивался. — Знаешь… — произнёс он тихо, растягивая слова. — Сегодня ты сказала важную вещь. Что справедливость не приходит сама. За неё нужно бороться. Амина подняла глаза и тут же снова опустила, не выдержав его взгляда. Ей казалось, он видит её насквозь. — Да… — она кивнула почти незаметно. — У нас… так говорили. Он усмехнулся. — Ты права. Я могу бороться. У меня всё есть, деньги, технологии, власть. Если захочу, могу поднять бурю, смести всех. Слова прозвучали с такой уверенностью, что Амина вздрогнула. Она осторожно сложила ладони на столе, взгляд метался по строчкам блокнота. — Может… вы расскажете… вашим друзьям? — пробормотала она неуверенно. — Все увидят. Он приподнял бровь, усмехнулся уже чуть холоднее. — Друзьям? Думаешь, этого достаточно? Амина кивнула, всё ещё не поднимая взгляда. — У нас… люди всё знают друг про друга. Никто не может спрятаться. Это… сила. Он смотрел на неё внимательно. В его взгляде было нечто новое, не смущение, к которому она привыкла от Сергея, а уверенность, даже дерзость. — Нет. Пары слов в сети мало. Посты, пересуды, шум это всё поверхностно. Нужно вести людей за собой. Нужно показывать им, где гниль, и не бояться называть имена. Нужно обличать, наказывать виновных, даже если система молчит. Он говорил так, будто уже держал в руках весь план, будто всё это было не просто мыслью, а действием, которое скоро свершится. Амина смяла пальцами край платка, опустила глаза. — Ты правильно говоришь, девочка. Очень правильно. — Он сказал это так, словно отмечал поведение зверушки, сделавшей трюк. — Справедливость не падает с неба. За неё бьются. И ты это понимаешь. Амина вспыхнула, пальцы ещё крепче вцепились в платок. Она не знала, радоваться ли словам или стыдиться того, как он на неё смотрит. — Я… просто так думаю, — пробормотала она. Он наклонился чуть вперёд, локти упёрлись в колени, взгляд стал пристальнее. — Думаешь правильно. Система слаба, её легко купить. Но бороться всё равно нужно. И я могу. Не то, что этот дурак. Он встал с дивана и двинулся к ней. Шёл медленно, словно знал, что каждое его движение уже держит её в напряжении. Амина не шевельнулась, только плотнее прижала к груди блокнот. Он остановился рядом, и ей показалось, что воздух вокруг стал теснее. Наклонился чуть ниже, навис над ней, что она почувствовала его близость, запах, тепло дыхания. Пальцы легко коснулись её щеки, скользнули по коже. — Зачем ты прячешься под этим? — негромко спросил он, кивнув на платок. — Для чего он тебе? Амина вспыхнула и опустила глаза. — Это… вера, — прошептала она. — Так надо. Он чуть прищурился, уголок губ дрогнул. — Надо? — повторил он тихо. Она не успела ответить. Его пальцы скользнули к виску, поймали прядь, выскользнувшую из-под ткани. Он поднял её, покрутил пальцами, и в этом простом движении было что-то опасно интимное. — Красивая, — сказал он тихо, почти шёпотом, и прядь мягко коснулась её щеки. Он чуть наклонился ближе. Его глаза блестели. Не голубые, как обычно, а странно тёплые, золотистые, янтарные. — Куда делась та смелая девочка? — прошептал он почти у её губ. — Та, что в кабинете сама потянулась ко мне? Амина вздрогнула, отпрянула бы, но спина упёрлась в спинку стула. Её руки вцепились в платок, дыхание сбивалось. Щёки горели, в груди всё трепетало. — Я… — слова застряли. Она не знала, что ответить, и только зажмурилась. Его ладонь скользнула по её щеке, задержалась у скулы. Движение было странное: не грубое, не ласковое, а что-то между. Уверенное, слишком близкое, так, что от этого у неё пошли мурашки по коже. — Не бойся, — сказал он тихо, почти ласково. — Ты правильная. Ты видишь больше, чем другие. Пальцы легко провели по её коже, и Амина едва не задохнулась от смеси страха и чего-то нового, неведомого. Он ещё миг смотрел на неё пристально, с каким-то собственным удовлетворением, затем отстранился. И, не оборачиваясь, вышел из кабинета.