OBSESSION

Сынмин в последний раз протёр стойку. Его смена закончилась. Лиан уже ушёл в подсобку, чтобы поговорить с поставщиками по телефону. Минхо и Хёнджин ушли не так давно. Не слишком рано, чтобы не вызвать подозрений. Не слишком поздно, чтобы не привлечь внимания. Как раз за несколько минут до окончания его смены. Его руки слегка сжали ткань. Это могло быть совпадением. Скорее всего, так и было. Они всегда уходили примерно в это время, не так ли? И все же. На их месте — если бы он за кем-то следил — он бы делал всё именно так. Никаких лишних движений. Никаких задержек. Ровно столько времени, чтобы не вызвать подозрений, но при этом не упускать цель из виду. Он подавил эту мысль, не дав ей разрастись. Он не мог снова сорваться. Не сейчас. Не на людях. В кармане у него завибрировал телефон — пришло напоминание о дневной лекции. Занятие. Верно. Он развязал фартук, бросил его в корзину для белья за кассой и взял свою сумку.

***

Когда он вышел в коридор университетского корпуса, Хёнджин уже стоял там, прислонившись к стене. Он ухмыльнулся, увидев приближающегося Сынмина. — Вот он. Самый трудолюбивый человек в Сеуле. Сынмин фыркнул, автоматически улыбнувшись, — Вряд ли. Ты даже не подготовил слайды для презентации. Хёнджин надул губы. — Почему ты нападаешь на меня в будний день? — Свобода воли. — Это... Не веская причина. — Всё равно. Хёнджин рассмеялся и обнял Сынмина за плечи, после чего они направились в класс. Когда они пришли, в классе почти никого не было. Сынмин занял свое обычное место у окна и поставил сумку рядом со стулом. Хёнджин плюхнулся на соседний стул и с драматическим вздохом достал ручку. Профессор начал лекцию. И мысли Сынмина потекли в другом направлении. Он уставился в окно. Ветки за окном слегка покачивались на летнем ветру, их тени танцевали на белых жалюзи. Где-то за тихим голосом профессора и редким шелестом блокнотов его мысли взяли верх. «Привет, Мин. Ты сегодня прекрасно выглядишь.» 20 июня 2024 года. Он помнил тот день в точности. Он не делал ничего необычного, не выкладывал ничего в интернет. Он даже не нарядился. Он сидел на могиле своих родителей. Просто сидел. Не плакал. Просто... существовал. Переживал. Вспоминал. А затем текст. Он улыбнулся. Не потому, что ему это понравилось, а потому, что это казалось абсурдным. Слишком случайным. Слишком несвоевременным, чтобы быть реальным. Но это было реально. Он не ответил. Просто отмахнулся. Пошёл дальше. Теперь он жалел, что сделал это. После этого сообщения продолжали приходить. Сначала милые. Вежливые. Комплименты по поводу его нарядов. Его улыбка. Его смех. Потом появилась еда. Пакетики с закусками и записками. Мелочи на его столе... конфеты, безделушки. Цветы на его день рождения. Коробка шоколада на День святого Валентина, о которой, по его словам, он никогда не просил. Затем посыпались угрозы. Не ему, а другим. Лиану. Его друзьям. Одноклассникам. «Тебе не стоит снова с ней разговаривать. Она тебе не подходит». «Если ты снова сядешь рядом с ним, я начну считать дни до его смерти». Он прислушался. Тогда он был напуган. Послушен. Робок. Слишком наивен, чтобы сопротивляться. Но что теперь? Сынмин нахмурил брови. Чего они хотели? Они не пытались причинить ему вред, по крайней мере, не по-настоящему. Они не просили денег. Они не раскрывали себя. И, что самое страшное, они были осторожны. С особой тщательностью. Он не мог вспомнить ни одного момента, когда бы он хоть в чём-то прокололся и его можно было бы отследить. Да, они знали его расписание. Его занятия. Его любимые бренды. Но его пароли были длинными, а цифровой след — небольшим. Он дважды проверял свои замки каждую ночь. И все же они кое-что знали. Итак, чего же они на самом деле хотели? Не просто контроль. Не просто внимание. Что-то ещё. Сынмин моргнул и взглянул на Хёнджина, сидевшего рядом с ним. Старший усердно делал пометки и кивал в такт лекции. Тот самый Хёнджин, который всегда делился с ним своим зонтом. Который тайком отпивал кофе Сынмина. Который в аудиториях прижимался к нему, как сонный кот. Который однажды ждал его у дома с супом и лекарствами, когда у него поднялась температура. Он выглядел таким нормальным. Взгляд Сынмина снова устремился к окну. Он провёл пальцем по запотевшему стеклу. Если бы он был Р и С... что бы он сделал дальше? Проблема была не в том, чтобы понять, чего они хотят. Проблема была в том, почему они до сих пор этого не сделали. А это означало... что они всё ещё ждут. Наблюдают. Совершенствуют что-то. Сынмин ритмично постукивал ручкой по краю блокнота. Раз-два-три-четыре. Раз-два-три— — Эй. Он вздрогнул. Хёнджин с любопытством посмотрел на него. — Ты в порядке? — прошептал он. Сынмин натянуто улыбнулся, — Да. Просто задумался. Хёнджин довольно кивнул и отвернулся. Но сердце Сынмина уже упало. Потому что если они были так близки — если они были так осторожны, — то это означало, что они знали, о чём он думает. Они бы поняли, что он вызывает подозрения. И если бы они знали, что он что-то подозревает... они бы уже действовали. Сынмин опустил взгляд на свои записи, на каракули, которыми он обычно писал, и снова постучал ручкой по столу. Раз-два-три-четыре. Сынмин едва успел моргнуть, как профессор снова сменил слайд. Графики слились воедино. Он уже трижды перечитал эту главу. Он мог бы прочитать эту лекцию даже во сне. Перед ним лежала раскрытая наполовину тетрадь. Ручка постукивала по краю. Он думал не о моделях сложных процентов или показателях волатильности. Уже нет. Это уже совсем другой вопрос. Почему именно он? Это была самая сложная часть. Центральное неизвестное в уравнении, которое не имело смысла, сколько бы раз он ни перепроверял цифры. Не как они это делали, нет. Он давно смирился с тем, что кто-то, а может, и не один человек, имеет доступ ко всему. К его распорядку дня. К его адресу. К его друзьям. К его расписанию, даже к его чёртовой аллергии. Но почему...? Почему он? В нем не было ничего особенного. Он мало что публиковал. Он не флиртовал. Он даже нечасто выходил из дома, чтобы привлечь к себе внимание. Специальность — финансы. Средний балл чуть выше среднего. В соцсетях он появлялся редко, так что цифрового следа почти не осталось. В общем, Сынмин был низкодоходным активом с низкой волатильностью. Так откуда же эта одержимость? Его ручка замерла. Он снова и снова прокручивал эту мысль в голове. Если бы это была бизнес-модель, акция, закономерность, которую можно было бы спрогнозировать, то в чём заключалась бы тенденция? Что изменилось сейчас? Сообщения приходили месяцами, без имени, без подписи, просто с пустым номером и знакомым голосом, который жил в его почтовом ящике. А теперь — внезапно — появились имена. Что ж. Сообщения. «- Р.» «- С.» Или псевдонимы. Стилизованные подписи. Возможно, это даже не попытка установить личность, но это важно. Потому что они хотели, чтобы это имело значение. Так почему же сейчас? Зачем навешивать на себя ярлыки после года анонимности? Он почти не сомневался, что это не могли быть инициалы настоящих имён. Тот, кто был так близок и в то же время так далёк от него, был бы осторожен. И до сих пор они были слишком осторожны. Это уже установлено. Это значит, что они не могут позволить себе оплошности. Раскрытие нескольких личностей не снижало риск, если только окупаемость инвестиций, эмоциональная рентабельность инвестиций, не была близка к нулю. У него упало сердце. Дыхание перехватило. Сынмин безучастно смотрел перед собой, стиснув зубы. Голос профессора звучал приглушённо из-за шума в ушах. В этом есть смысл. Вот что это было. Они приближались к чему-то. Конечная цель. Выплата. Возможно, это даже последний ход. Ручка начала двигаться сама по себе. Он написал: «Зачем идентифицировать сейчас?» Под ним: — Прогрессия? — Эмоциональная близость? — Преднамеренное воздействие на реакцию при тестировании? — Иллюзия раздвоения личности? — Реальная группа? Он обвёл настоящую группу. Ему было не по себе. Он мог смириться с тем, что один человек одержим, — люди постоянно теряют связь с реальностью. Но двое? Или больше? Идея скоординированной одержимости была ещё хуже. Это означало общее заблуждение. Взаимную одержимость. То, что они работали вместе. Были ли они друзьями? Он уставился на страницу. Что ж, так и должно было быть. Если это так, то как вообще начался этот разговор? «Эй, кажется, мы оба неравнодушны к Ким Сынмину. Может, заключим договор и вместе испортим ему жизнь?» Абсурд. И всё же он мысленно составлял таблицу со своими преследователями. Все указывало на то, что их было двое, а может, и больше. И они были умны. Слишком умны. Они не совершали ошибок. Их границы были... почти маниакально этичными. Они никогда не угрожали Сынгмину напрямую. Они не заставляли его ничего делать. Они только предлагали. Только предупреждали. Мягко. Как любовники. Как опекуны. Как владельцы. Ручка снова перестала двигаться. Если бы они хотели, чтобы их узнали — по-настоящему узнали — они бы уже ускользнули. Но они этого не сделали. А это означало одно из двух: Либо они чего-то боялись. Либо они не хотели терять контроль над фантазией. От этого слова у него внутри все сжалось. Фантазия. Дело было не в привязанности. И даже не в сексе. Дело было в нарративе. В какой-то извращённой любовной истории в их головах, где он был в центре. Приз. Муза. Символ. Они не хотели, чтобы Сынмин был с ними. Им нужна была идея о нём. Та версия о нём, которую они придумали. Это было опасно. Потому что, как бы идеально он себя ни вёл, как бы ни был осторожен, как бы ни старался быть незаметным, он никогда не смог бы стать таким, каким они хотели его видеть. Он был настоящим. А настоящие люди всё ломают. Поэтому они никогда не позволили бы ему стать настоящим. Сынмин сжал руку в кулак. Это означало, что он живёт взаймы. Они к чему-то приближались. И они позволяли ему плавать по кругу ровно столько, сколько нужно, чтобы он почувствовал себя в безопасности. Профессор всё ещё говорил. Хёнджин в какой-то момент передал ему лист с заметками. Сынмин не помнил, как взял его. Он не помнил, что происходило последние десять минут. Его ручка снова зависла в воздухе. Чего они хотят? Обладать. Чтобы защитить. Переписать. Чтобы сохранить. И, может быть — всего лишь может быть, — чтобы уничтожить то, что не вписывалось в историю. Сынмин медленно выдохнул и покосился в сторону. Хёнджин улыбался, глядя на свои записи, и тихо напевал себе под нос. Слишком мягкий. Слишком удобно. Сынмин снова посмотрел вперёд. Он не был уверен, кто такие Р и С. Но он начинал думать, что самое страшное — это не то, что он не знает. Дело в том, что они уже знали всё. Это означало только одно: Ему нужно было действовать быстро.

***

Хёнджин дважды постучал ручкой по раскрытой тетрадке, переводя взгляд с расплывчатых пунктов на доске на мальчика, сидевшего рядом с ним. Сынмин. Он слегка наклонился вперёд, как делал всегда, когда был сосредоточен: шея длинная и прямая, ручка скользит по бумаге. С такого близкого расстояния Хёнджин мог слышать тихое царапанье ручки по бумаге и едва уловимое дыхание Сынмина каждый раз, когда тот делал паузу, чтобы подумать. Милый. Хёнджин слегка наклонил голову, скользнув взглядом по щеке Сынмина. Там, чуть выше линии подбородка, виднелась едва заметная красная отметина, маленькая, почти исчезнувшая. Но он её увидел. И понял. Вчера её там не было. Возможно, это был укус. Небольшое повреждение. В любом случае, у него в груди возникло странное чувство. Он помнит это утро. Чан рассказал им всё низким и резким голосом, в каждом слове сквозил гнев. Он пошёл в полицию. В комнате повисла напряжённая тишина. Чонин что-то пробормотал себе под нос, а Феликс выглядел так, будто хотел что-то бросить. Минхо не сказал ни слова. Хёнджин, напротив, лишь моргнул. А потом улыбнулся. Потому что, конечно же, Сынмин так и сделал. Конечно же, он попытался сбежать. Конечно же, он убеждал себя, что сможет избежать этого. Что он сильнее их. Что он достаточно умён. Что какой-то незнакомец в форме сможет его защитить. Это было восхитительно. «Он так старается», — подумал Хёнджин. И у него всегда не получается. Не потому, что Сынмин такой слабый, нет. Но потому что он... как это сказать? Хрупкий. Как нечто, с чем вообще не стоит драться. Мягкое и нежное, с красивой кожей и умными глазами. Проблема Сынмина заключалась в том, что он думал, что он другой. Он думал, что может быть достаточно умен, чтобы выбраться. Это делало его опасным. И это также делало его неотразимым. Хёнджин мог справиться с напуганным маленьким зверьком. Но Сынмин был напуганным маленьким зверьком с умом детектива. Он наблюдал, делал выводы, соединял воедино то, чего никто другой даже не замечал. Это всегда его отличало. Дело было не только в оценках — хотя, боже, они его раздражали, — а в том, как Сынмин наблюдал за всем вокруг. Тихо. Всегда тихо наблюдал. Всегда складывал все воедино. Это раздражало остальных. Хёнджин видел, как Чан огрызался на него, когда Сынмин задавал слишком много вопросов. Как Минхо иногда замолкал и широко улыбался. Бедняга Чонин почти не смотрел на него. А вот Хёнджин? Ему вроде как понравилось. Так Сынмину было веселее. Как играть в шахматы с котенком. Достаточно умен, чтобы пытаться. Достаточно глуп, чтобы проигрывать. И вот в чём дело: Хёнджин мог смотреть прямо в глаза Сынмину, глубокие, тёмные и непроницаемые, и всё равно не знать, лжёт ли парень. Он никогда не мог этого понять. Сынмин лгал так же естественно, как дышал... мягко, с той же лёгкой вежливой улыбкой. Иногда эта улыбка вызывала у Хёнджина боль. Ему хотелось вдавить в неё пальцы, чтобы она стала более искренней. Более беспомощной. Но не здесь. Пока нет. Хёнджин слегка поёрзал на стуле, задев коленом колено Сынмина под столом. Всего лишь лёгкое прикосновение. Небольшое напоминание. Он снова взглянул на младшего — на то, как его ресницы отбрасывают тени на щёки, на то, как слегка шевелятся его розовые губы, произнося слова, которые он записывает. Такой умный. Такой глупый. Такой его. И сколько бы красных меток ни исчезало, сколько бы раз Сынмин ни убегал, сколько бы раз он ни звонил в полицию... Хёнджин знал одно наверняка. Он всегда возвращался. Если бы только они могли разрушить его чёртов мозг. Потому что он был умным — боже, он был чертовски умным. Вот почему им всем нужно было быть такими осторожными. Каждое слово, каждый взгляд, каждое прикосновение должны были быть продуманы до секунды. Чуть больше привязанности, и он бы заподозрил неладное. Чуть больше холодности, и он бы сдался. Это было все равно что танцевать вокруг мины, сделанной из нежной кожи и невинности, пытаясь не спровоцировать ту его часть, которая действительно заметила. И всё же их столько раз шокировало то, насколько он был невнимателен. Хёнджин слегка улыбнулся про себя, наблюдая, как Сынмин грызёт кончик ручки. Как в тот раз с Минхо и Нином. Они с самого начала вели себя как пара: пересекающиеся графики, «случайные» прикосновения, перешёптывания на каждой вечеринке. Все думали, что Сынмин в курсе. Они предполагали, что он по какой-то причине игнорирует это. Пока однажды Минхо не поцеловал Чонина в губы прямо у него на глазах, а Сынмин, моргнув, просто ушёл. Или история с Хёнджином и Чанбином. Боже, это до сих пор больно вспоминать. Они не особо скрывались: всегда сидели рядом, пили из одного бокала, а половину времени спали в одной постели. Хёнджин бросал на Сынмина тоскливые взгляды, положив голову на плечо Чанбина. Это было сумбурно, но по-настоящему. И всё же — всё же — Сынмин ничего не понимал. Пока однажды за ужином Чанбин, невозмутимый и измученный, наконец не сказал ему прямо: «Мы встречаемся, идиот». Сынмин моргнул, округлив глаза и тихо, потрясённо произнеся «о». Затем он поздравил их, такой милый и наивный, как ребёнок, совершенно не замечающий того напряжения, которое они все испытывали в течение нескольких месяцев. Он просто этого не понимал. Когда дело касалось любви, Сынмин был... в некотором роде придурком. И не то чтобы они не пытались. Хёнджин вспомнил. Отчетливо. В ту ночь они все решили, что кто-то должен сделать первый шаг. Минхо предложил, чтобы это был он — Хёнджин. У него была внешность. Обаяние. Мягкость, которой не испугался бы Сынмин. Так он и сделал. Он признался. Пригласил Сынмина на ужин при приглушённом свете, с тёплыми свечами и настоящими чёртовыми розами на столе. После ужина они прогулялись по саду, под звёздами, на лёгком ветру, под луной, словно в драме. Хёнджин посмотрел ему прямо в глаза, сердце его забилось чаще, и он сказал: «Я люблю тебя». И Сынмин улыбнулся. Покраснел. Выглядел немного смущённым. «О... Я не знал, что это свидание». Последовавшее за этим молчание было хуже всего. А потом начались извинения. Снова и снова, как зацикленный трек с мягким отказом. «Мне так жаль, Хёнджин-хён. Я не хотел... Я думал, мы просто тусуемся... Я не знал, что ты так к этому относишься... Мне правда, правда жаль...» Хёнджин улыбнулся. Сказал, что всё в порядке. Сделал вид, что это не разрывает его изнутри. В тот момент всё изменилось. В тот момент они все поняли: Сынмина нельзя преследовать. По крайней мере, не в обычном, романтическом смысле, не с признаниями под луной. Он был слишком упрямым. Слишком глупым. Слишком мягким. И эта мягкость — боже, она выводила их из себя. Им хотелось завернуть его в неё и запереть там, чтобы он никогда больше не выбрался. Так что да. Оглядываясь назад, можно сказать, что они пытались. Они действительно пытались. И Сынмин по-своему, наивно, мило и разочаровывающе разрушил его. Разрушил, потому что был именно таким, каким они его любили. Хёнджин слабо улыбнулся. Но он был не единственным таким. Сынмин был не единственным таким. Слишком резкий. Слишком невнимательный. Был ещё один такой человек. Хёнджин всё ещё помнит. Минхо. Хёнджин едва сдержал смешок. Минхо был последним, кто влюбился в них. Последним кусочком пазла в то время. Тем, в ком они не были уверены, что он когда-нибудь подойдёт. Первыми были Чан и Джисон. Они познакомились в какой-то захламлённой студии звукозаписи, среди флуоресцентных ламп и перетёршихся проводов, поздними вечерами, когда им обоим было одиноко. Затем появился Чонин, милый, застенчивый старшеклассник с брекетами и большими глазами, который практически не отходил от Феликса. Потом Хёнджин. И постепенно они нашли друг друга. Как магниты. Немного неряшливые. Немного сломленные. Все они жаждали одного и того же извращённого тепла. А потом Минхо. Минхо ворвался в их жизнь, как буря. Он был холоден, резок и замкнут. Он был совсем не таким тихим, как Сынмин... менее мягким, более опасным. Минхо не краснел и не смущался. Он сверлил взглядом. Он насмехался. Он заставлял тебя стараться ради каждого взгляда, каждого слова. Сначала они пытались ухаживать за ним как обычно. Ласковые слова. Флирт. Физическая близость. Но Минхо не поддавался. Он был слишком осторожен. Слишком эмоционально закрыт. Он не доверял легко, не хотел этого. А потом наступила та ночь. Первый раз они привели Минхо в дом. Хёнджин всё ещё слышал шум... Грубый от ярости голос Минхо, кричащий, чтобы его отпустили. Звуки борьбы. Перевернутый стул. У Чана кровь из носа, выражение его лица одновременно яростное, решительное и... испуганное. Минхо сражался. Изо всех сил. Но даже у грозы рано или поздно заканчиваются молнии. И постепенно Минхо научился. Он понял, как приятно быть желанным. Не просто хотелось. Было нужно. Шесть возлюбленных. Шесть пар глаз, всегда устремлённых на него. Шесть пар рук, тянущихся к нему, шесть голосов, произносящих его имя. Они давали ему всё: внимание, любовь, цель. А Минхо, несмотря на весь свой холод и сталь, всегда просто хотел быть своим. Он хотел быть в центре чего-то. Он хотел чувствовать себя незаменимым. Они давали ему это. Снова и снова. Пока однажды он не перестал сопротивляться. Перестал кричать. Начал терпеть. Начал любить. Хёнджин помнит, как Минхо впервые поцеловал его без разрешения. Как он впервые назвал Чана любимым. Как он впервые заснул, положив голову на колени Феликса. Как он впервые купил цветы для Джисона. Как он впервые пригласил Чонина на свидание. Это заняло время. Месяцы. Но они справились. И когда Хёнджин взглянул на Сынмина, который слегка наклонил голову, зажав ручку между пальцами, и, приоткрыв губы, что-то шептал себе под нос, читая, он подумал... Может быть, всё было бы так же. Сынмин не так уж сильно отличался от Минхо. Он был мягче, да. Нежнее. Милее. Но в глубине души они были одинаковыми: одинокими. Умными, но неспособными понять любовь, когда дело касалось их самих. Всегда пытавшимися защитить себя. Всегда притворявшимися, что им и без того хорошо. И, как и в случае с Минхо, Хёнджин знал, что им нужно делать. Не спрашивай. Не признавайся. Просто... люби его, пока он не сломается. В конце концов Сынмин тоже перестанет драться. В конце концов он научится. Как и Минхо.

***

Сынмин, спотыкаясь, шёл по коридору, наполовину завязав шнурки. Его сердце колотилось в груди, как секундная стрелка на ускоренной перемотке — он опаздывал. Первая смена в библиотеке. Вечерняя смена. Он не хотел быть тем парнем, новичком, который приходит запыхавшимся и красным от смущения. Он повозился со сканером отпечатков пальцев у входа в свою квартиру. Раздался красный звуковой сигнал. Один раз. Другой. Он втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Конечно. Сканер всегда подводил его, когда был нужен больше всего. — Боже, ну почему Джисон не может пользоваться ключами, как нормальный человек... — пробормотал он себе под нос. Сканер издал третий звуковой сигнал. Этот сигнал был тихим и зелёным. — Разблокировано, — прочирикал механический голос. Он с облегчением вздохнул и, толкнув дверь плечом, бросил сумку на диван. Она с глухим стуком упала на подушки. В квартире было тихо. Джисона не было дома. Наверное, он всё ещё у Чана — в последнее время они часто тусовались вместе. Сынмин особо не обращал на это внимания. Он доверял Джисону. Он промчался по коридору, на ходу сбрасывая ботинки, и нырнул в свою комнату, захлопнув за собой дверь. Затем замер. У него перехватило дыхание. Это было мало. Едва заметная деталь. Но это было неправильно. Прямо там, у края дверного проёма, даже не полностью внутри комнаты — полоска грифеля карандаша. Не больше нескольких сантиметров. Чёрный. Неприметный на первый взгляд. Сынмин не стал смотреть на него прямо. Он не мог. Его сердце уже бешено колотилось. Вместо этого он вошёл как ни в чём не бывало. Бросил галстук на стол. Сделал глубокий вдох. Сел на кровать. Воздух казался... более разряженным. Он снова мельком взглянул на пол. Но его мыслительный процесс работал со скоростью сто миль в минуту. Утром этого провода там не было. Он положил его. Аккуратно и бережно вставил его между дверной петлёй и рамой. Он был таким тонким, что мог сломаться, если бы дверь открылась больше чем на несколько сантиметров. Он был так хорошо спрятан, что никто бы его не заметил, если бы не знал, что он там есть. Это была его запасная система. Его настоящая ловушка. Газета, которую он вставил, была... показушной. Но она всё ещё была там. Кто-то положил её обратно. Потому что бумага была всего лишь приманкой. Фальшивый лист был сложен и плотно прилегал к щели между дверью и косяком, его было легко заметить. Легко было положить обратно. Он положил его туда специально, чтобы они увидели. Если бы вошёл кто-то подозрительный — кто-то вроде Р или С, — они бы проявили осторожность. Они бы заметили бумагу и вернули её на место. Именно этого хотел от них Сынмин. Именно так они всегда поступали. Если бы это был Джисон? Он бы, наверное, вообще ничего не заметил. А если бы — не дай бог — Джисон был одним из них, то положить бумагу на место было бы слишком странно, слишком очевидно. Джисон жил с ним, он мог заходить в его комнату, когда хотел, так зачем ему было класть бумагу на место, даже если бы он заметил? Но грифель для карандаша? Это было не напоказ. Это было по-настоящему. Графитовый след говорил о том, что кто-то был внутри. А теперь он сломался. Его пальцы зашевелились на коленях. Он не пошевелился. Даже не повернул головы. Его ноутбук стоял в другом конце комнаты, закрытый и накрытый. Объектив веб-камеры заклеен. Компьютер был отключен от сети. Кто бы ни приходил сегодня, если вообще кто-то приходил, он ничего не оставил, как обычно. Сынмин двигался как обычно, ровно дышал и производил ровно столько шума, сколько нужно. Он встал, тихо вздохнул и направился к шкафу с видом обычного парня, который собирается на работу и думает только о расписании и времени в пути. Но внутри? Ну что ж. Его пальцы потянулись к бежевым брюкам и накрахмаленной синей рубашке, которую он погладил вчера вечером, потому что она выглядела «профессионально». Такой наряд кричал о том, что его обладатель надёжен, верен, готов угодить. В конце концов, это был его первый рабочий день. Он снял с себя домашнюю одежду спокойными, плавными движениями. Не слишком быстро. Не слишком медленно. Ни тени сомнения, ни украдкой брошенных взглядов. Его мышцы напряглись, когда он надевал рубашку, но он не оглядывался. Он не позволил себе. Потому что если они способны на это — на всё, — значит, они способны и наблюдать. Наблюдают прямо сейчас. Грифель карандаша сломался. Бумага осталась нетронутой. Тот, кто побывал здесь, знал, как он мыслит. Знал, как он двигается. А это означало, что если он подаст хоть какой-то знак — хоть какой-то — что он знает, они поймут, что он знает. Он ненадолго задумался о том, чтобы пойти в туалет и переодеться. Притвориться застенчивым, консервативным или просто холодным. Но нет. Это было бы подозрительно. Это бы бросалось в глаза. Зачем переодеваться в туалете, если у тебя есть своя комната? Когда ты один? Если только… в ванной тоже не было опасно. У него перехватило дыхание. Он едва заметно поднял глаза. Были ли камеры в ванной? Или, может быть, весь дом? Эта мысль камнем легла ему на сердце. Нет. Нет, нет, нет. Он подавил панику. Сделал неглубокий вдох через нос. Закончил застёгивать рубашку. Он поправил воротник. Провел рукой по волосам. Улыбнулся своему отражению в зеркале пустыми глазами. Затем он взял телефон, сунул его в карман и направился к двери. Спокойно. Шаги ровные. Он потянулся к маленькому сложенному листку бумаги, лежавшему на столе. Положил его между рамами, как и сегодня утром. Повторное представление. Потому что не сделать этого сейчас было бы ошибкой. Они наблюдали. Они всегда наблюдали. Если бы он не положил бумагу на место, они бы поняли, что он всё узнал. Он заметил. Почему бы ему не проделать тот же трюк ещё раз, если его подозрения о том, что кто-то заходил в его комнату, не подтвердились? И он, конечно же, не мог вернуть провод на место. Он открыл дверь и вышел в коридор. В квартире стояла пугающая тишина. Он непринуждённо прошёл на кухню, особо не задумываясь. Взял стакан с полки, наполнил его холодной водой из диспенсера. Его пальцы слегка дрожали. Стакан слегка подрагивал в руке. Он поднёс его к губам. Пил медленно. И, запрокинув голову, он посмотрел. Не слишком очевидно. Ровно настолько, чтобы не было подозрений. Потолок над ним был чистым. Белым. Ни выступов, ни проводов, ни теней в углах. Но опять же, это были Р и С. Это были они. Они не оставили следов. Их не поймали. Он опустил стакан. Тот с тихим стуком ударился о столешницу. Он уставился на стекло. На увеличенное отражение гостиной позади него. Всё выглядело на своих местах. Подушки не сдвинуты. Телевизор выключен. Все было в порядке. За исключением того, что все было таковым. Он глубоко вдохнул. Собрался с духом. Вернулся к входной двери. Теперь в обуви. Сумка аккуратно перекинута через плечо. Они наблюдали. Интересно, они тоже слушали? Сынмин открыл дверь, оглянулся и захлопнул её. Теперь он тоже будет осторожен. Прямо как Р и С.