OBSESSION

Сынмин проснулся, как и всегда, от того, что солнце щекотало его щеки сквозь шторы, а из кухни доносился запах яичных тостов. Он моргнул и улыбнулся. Он высвободил свои маленькие ножки из-под одеяла и спрыгнул с кровати в пижаме с динозавром — зелёной, с волочащимся за ним хвостом. Она ему нравилась больше всего, хотя мама говорила, что не стоит надевать её в будни. Но сегодня был четверг, а в четверг ему везло. Он вышел в коридор, потирая глаза и зевая, как львёнок. Деревянный пол холодил ступни, но это придавало ему храбрости. Он чувствовал себя искателем приключений. Из кухни донесся звон. — Мамочка? — Иди сюда, детка! Он прокрался на кухню, и там была она — мама, в мягком голубом домашнем халате, с собранными в низкий пучок волосами, стояла над сковородой, словно колдовала. Рисоварка издала тихий звук, похожий на «динь!», и он хихикнул. — Ты рано встал, — сказала она, не глядя на него, ее голос был легким, усталым и приятным, — Не терпелось меня увидеть, да? — М-м-м, — ответил Сынмин, подходя на цыпочках, — Мне приснилось, что ты превратилась в зайчика. Она повернулась к нему и рассмеялась. Её смех был сонным, словно в нём прятались слёзы. — В зайчика? — У тебя были висячие уши и всё такое, — серьёзно кивнул он, растягивая «всё», как «всё-о-о-о», — И ты прыгнула в цветок и исчезла! — Это очень волшебно, - сказала она, наклоняясь, чтобы запустить пальцы в его волосы, — Ты такой теплый. Как тост. — Я чувствую запах тоста. — Потому что я его приготовила, глупыш, — она поцеловала его в щёку, потом ещё раз. И ещё, — Ничего не могу с собой поделать. Ты такой милый. Он заёрзал и хихикнул, вытирая щеку, но без особого энтузиазма. — Ма-а-ам, — пробормотал он, — Больше никаких поцелуйчиков. Я уже большой. — Ты навсегда останешься моим малышом, — сказала она. Она посадила его в кресло — красное, с наклейкой с его именем, Сынмин. Завтрак был превосходным. Как и всегда. Мама приготовила тосты, мягкие яйца и рис, посыпанный кунжутом. Он собрал весь кунжут и отодвинул его в сторону. Она не стала его ругать. Она села напротив него с чашкой кофе. Она никогда не завтракала, просто смотрела, как он ест, как будто это было её любимое шоу. — Помедленнее, — сказала она, когда он слишком быстро прожевал. — Я должен поесть быстро. Папа забирает меня сегодня. Её взгляд на мгновение метнулся в сторону коридора. Её пальцы постукивали по кофейной чашке. — Верно. Он говорил об этом. Сынмин энергично кивнул. — Он сказал, что позволит мне выбрать песню для радио! — Ну что ж, — она улыбнулась мягко, но натянуто, — тебе лучше почистить зубы, чтобы выглядеть для него красиво. — Я уже красивый, — гордо сказал он, его губы были липкими от джема. — Так и есть, — прошептала она, — Ты идеальный. Его отец пришел как раз перед тем, как они собирались уходить. Сынмин как раз надевал носки, потому что он уже большой мальчик и сам может это сделать! Входная дверь скрипнула, и Сынмин высунул голову из коридора. — Па-а-ап! — Вот и мой малыш! — позвал его отец, входя в дом и тут же пригибаясь, чтобы обнять сына. Сынмин бросился к нему, обхватив его шею маленькими ручками. От отца пахло одеколоном и теплой курткой. — Посмотри на себя, — сказал отец, — Совсем взрослый. Ты уверен, что тебе еще не исполнилось двенадцать? — Мне шесть, — твердо заявил Сынмин. — Шесть — это почти шестнадцать. Отец поднял его на руки и отнёс в комнату, как будто тот ничего не весил. Он взъерошил волосы Сынмина, а затем посмотрел на Суён, стоявшую у раковины. — Доброе утро, — сказал он небрежным тоном. — Ты опоздал, — ответила она, плотнее запахивая халат. Он улыбнулся. Она нет. Сынмин наклонился к ней, протягивая руки. — Поцелуй, мамочка! Она моргнула. Затем улыбнулась, пожалуй, слишком быстро. Она шагнула вперёд и поцеловала его в щёку. — Хорошего дня, — сказала она. Ее голос слегка дрожал, — Не беги слишком быстро. И держись подальше от злой собаки возле пекарни. — Обещаю! — пообещал он. — Люблю тебя! — Я тоже тебя люблю, — прошептала она, — Всегда. Дорога в школу с папой была весёлой. Папа разрешал ему нажимать на кнопки лифта. Он нёс его сумку, хотя Сынмин говорил, что сам справится. Они остановились у круглосуточного магазина, и папа купил ему шоколадное молоко, зажав обертку от трубочки зубами, пока распаковывал её. — Только маме не говори, — подмигнул он, — Она скажет, что там слишком много сахара. — Она всё равно узнает, — мудро заметил Сынмин, — Мама всегда всё узнает. Его отец громко и тепло рассмеялся. — Это правда. Они слушали в машине музыку — старую рок-композицию с мощной барабанной партией, — и Сынмин тоже стучал маленькими кулачками по сиденью, как по барабану. Когда они подъехали к школьным воротам, Сынмин потянулся к двери. — Эй, — тихо сказал его отец. Сынмин обернулся. Его отец наклонился ближе и провел рукой по его волосам, как всегда делала мама. Выражение его лица стало спокойнее. — Ты знаешь... Я очень-очень люблю тебя, да? — Ага. — Больше всего на свете. — Я тоже тебя люблю, — сказал Сынмин, — Ты, и мама, и... и мой плюшевый мишка, и... блинчики. Его отец снова рассмеялся. Но на этот раз его глаза не смеялись. — Ты делаешь всё лучше, Сынмин. Никогда не меняйся. — У меня вырастут зубы! — Сынмин ухмыльнулся, показав свои крошечные передние, — Большие! Как у акулы! — Ты уже кусаешься, как настоящая акула. Они обнялись ещё раз, долго и крепко. Отец поцеловал его в макушку, вдыхая его запах. Потом ещё раз. И снова. — Ладно, ладно, — пробормотал Сынмин, извиваясь. — Пусти меня. Мне надо идти! Отец отпустил его. Медленно. Сынмин побежал, рюкзак подпрыгивал у него за спиной, а на лице сияла широкая улыбка. Он развернулся прямо перед воротами и помахал обеими руками. — Пока!

***

Они рухнули на диван, тяжело дыша. Вентилятор над ними лениво вращался. Голова Джисона по-прежнему лежала на плече Сынмина, его губы были приоткрыты, а волосы слегка взмокли и завились от пота. Диван под ними скрипнул, когда Сынмин выдохнул и откинулся на подушку, волосы прилипли к затылку. — Вставай, — пробормотал он хриплым от пережитого голосом, — Ты тяжелый. — Нееет, — заскулил Джисон, прижимаясь ближе, как изголодавшееся животное, — С тобой хорошо. Позволь мне остаться здесь навсегда. Вот прям навсегда-навсегда. Я пришлю сюда свою почту и всё такое. Сынмин застонал и слабо хлопнул себя ладонью по спине. — Отвратительно. Это даже не романтично, это как... поведение плесени. — Поведение плесени — это всё ещё привязанность, — пробормотал Джисон ему в плечо, явно не собираясь не двигаться. — Ты сдавливаешь мои лёгкие. — Тогда дыши неглубоко. Еще один шлепок — на этот раз чуть более сильный — и Джисон расхохотался, наконец скатившись с дивана с преувеличенной драматичностью. Он растянулся на диване, спутав ноги с ногами Сынмина, и его волосы взметнулись беспорядочными прядями. — Ты такой агрессивный, — ухмыльнулся он. — А ты такой прилипчивый, — возразил Сынмин, но его тон был шутливым. Они убирались вместе, почти не разговаривая, просто разминувшись в узком коридоре и украдкой бросив друг на друга взгляды. Джисон зашёл в свою комнату, чтобы найти футболку, и швырнул в Сынмина через всю комнату. — Вот. Это то, что тебе нравится. Сынмин поймал её в воздухе и натянул через голову. Она свободно свисала, окутывая его мягким хлопком, от которого исходил слабый запах стирального порошка и чего-то явно принадлежавшего Джисону. Подол футболки касался колен. Он не стал надевать брюки. — Оставь себе эту футболку, — сказал Джисон, молча наблюдая за ним из дверного проёма, скрестив руки на груди, — На тебе она смотрится лучше. — Очевидно. Они рухнули на пол, прислонившись спинами к дивану. На заднем плане по-прежнему светился экран телевизора, по которому показывали аниме. Только что начался любимый эпизод Сынмина — тот самый, на котором он всегда останавливался, когда пересматривал его по ночам. 安心しろ 夜神 キラは負けず嫌いだが Не волнуйся, Ягами. Кира не любит проигрывать... キラでなくとも 試合に勝ちたいと思うのが大多数だ ムキになって勝ちにいくとキラっぽい... か? Даже если ты не Кира, большинство людей хотят победить в игре. Если ты выложишься по полной и пойдешь ва-банк, это будет похоже на Киру... да? «Да. Потому что никто не любит проигрывать. Ни ты. Ни я. Ни...» Он повернулся к Джисону. Джисон сидел слишком неподвижно для человека, переживающего оргазм, и слишком сосредоточенно для того, кто просто смотрит аниме. Его челюсть была напряжена. Висок слегка подрагивал. だからといって わざと負ければ ムキになって勝ちにいくとキラっぽいと思われるから わざと負けるところがまたキラっぽい... だろ? Но если ты проиграешь намеренно, если ты слишком стараешься и пытаешься победить, это будет выглядеть как-то по-кировски. А проигрывать намеренно — это по-кировски... верно? «Это не так. Потому что Кира не любит проигрывать.» Сынмин проследил за медленным движением пальцев Джисона, едва касавшихся края диванной подушки, словно он пытался заземлиться. «Зачем ты пытаешься заземлиться, Хан Джисон? Как ты думаешь, что сейчас произойдет?» 結局 同じこと В конце концов... это одно и то же. Пальцы Сынмина слегка дрогнули. «Нет. Это не одно и то же, Лайт. Вот тут ты уже проиграл. Ты исходил из симметрии. Ты исходил из того, что Эл такой же, как ты, — что он не стал бы делать ничего настолько очевидного. Что он не осмелился бы пытаться вычислить тебя во время чего-то настолько публичного, настолько бессмысленного, как матч. Но именно поэтому он и сделал бы это. Потому что ты думаешь, что он бы не стал этого делать. Это твоя первая ошибка: ты считаешь, что гению всегда нужна театральность.» Теннисный мяч ударился о ракетку Лайта. あいつもこのテニスでプロファイルなんてするわけがない Он бы не стал обсуждать меня в теннисном матче. Сынмин моргнул. «Да, он бы так поступил. И он так поступает. Он наблюдает за тем, как ты двигаешься. Как меняется выражение твоих глаз, когда он выигрывает очко. Как сжимается твоя рука, когда ты проигрываешь. Ты думаешь, что это уловка. Это не так. Это сбор данных. Он считает, сколько раз ты моргнешь, Лайт. А ты рассуждаешь, как ребенок, пытающийся доказать, что не боится темноты. Вторая ошибка: думать, что тот, кто меньше всех говорит, меньше всех делает.» Джисон слегка пошевелился рядом с ним, дыша ровно. Но внимание Сынмина не ослабевало. Ни на секунду. このテニスの目的は ほかにある У этого матча есть и другая цель. «...Конечно, Лайт. Ты думаешь, что это проверка. Чтобы вести себя естественно. Чтобы контролировать ритм. Но каждый раз, когда ты отбиваешь мяч, ты реагируешь. Ты думаешь, что твое молчание что-то скрывает. Это не так. Оно кричит. Тебе не стоило соглашаться на этот матч. Но вместо этого... ты предоставил ему возможность наблюдать за твоим поведением в режиме реального времени.» Накал страстей на экране усилился. Лайт рванул вперед. Эл вернулся. Мяч взмыл в воздух. «И третья ошибка: эгоизм. Люди, которым плевать на победу... они вообще не играют. Ты сам на это подписался. Ты улыбнулся. Ты не отставал от него. Это твоя ошибка. Ты отчаянно пыталась доказать, что ты не Кира, а значит... Ты и есть Кира.» Мяч влетел в корт. Матч-пойнт. だからテニスでも 僕が勝つ! Так что я выиграю... даже в теннисе! Глаза Сынмина сузились. «Вот оно что. Не стратегия. Не контроль. Просто эгоизм. Так не выживешь. На твоем месте? Я бы не играл на победу. Я бы играл на то, чтобы сбить с толку.» 読めるぞ 夜神月 Я могу читать тебя, Лайт Ягами... Ресницы Сынмина слегка опустились. «Нет, ты не можешь, Эл. Если только он сам этого не захочет. А Лайт — он этого хочет. В этом и проблема. В этом и изъян.» На экране Лайт меняет позу. Воздух вокруг него сгущается. Камера меняет ракурс: ноги Эла волочатся по земле. Матч продолжается. こんなテニスで親睦が深まるはずがない Никакой теннисный матч не мог бы углубить наши отношения. «Именно. Ты это знаешь. И все же ты здесь, окутанный этим великолепием. Ты не веришь в доверие. Ты веришь в восприятие доверия. Ты думаешь, что совместное выполнение чего-либо создает эмоциональный импульс. Но реальный импульс? Реальная сила? Это происходит от молчания. От терпения. Ты слишком напористый, Лайт. Ты хочешь выиграть матч... и его восприятие. Эл просто наблюдает. Ты единственный, кто играет.» このテニスをしたことで お前は私が また一歩 お前に踏み込む準備をしたと考える Если я сыграю с тобой в теннис, ты подумаешь, что я сделал еще один шаг в твой мир. Уголок рта Сынмина дрогнул. Кривая полуулыбка. «Видишь? Он знает. А ты... ты всё ещё надеешься, что правда выйдет наружу. Дело в том, Лайт... ты слишком самоуверен, чтобы прятаться. Ты не хочешь, чтобы тебя не заподозрили. Ты хочешь победить. И это тебя погубит.» На экране Лайт снова заговорил, прищурившись: どんなことでも守っているだけでは勝てない 勝つには攻めること! Нельзя победить, только защищаясь. Нужно атаковать! Улыбка Сынмина померкла. «Вот оно. Роковой порыв. Ты думаешь, что нападение — единственный способ победить. Но самые умные хищники не нападают. Они выжидают. Ты не бог. Ты подросток с блокнотом и бредовыми идеями о симметрии. Ты веришь, что мораль можно разложить на причинно-следственные связи, что наказание за зло равносильно сохранению добра. Это удобно. Так мир становится понятным. Но жизнь — это не алгебра. И ты не такой мастер решать уравнения, каким себя считаешь.» И все же Сынмин не ненавидел его. Он понимал его. Он даже любил его. «"Тетрадь смерти" — это проклятие, да. Но в то же время и объектив. Первое убийство человека показывает, кто он такой. Но второе убийство... показывает, кем он становится. А Лайт? Его никто не заставлял становиться Кирой. Он сам так решил. Потому что в глубине души... он хотел, чтобы весь мир склонился перед ним. И впервые в жизни — они склонились.» Сынмин моргнул, глядя на экран. Глаза Эла широко раскрыты. Грудь Лайта вздымается. «Удивительно, как эго смешивается с логикой.» Как интеллект может в чем-то себя убедить, если моральные устои носят лишь декоративный характер? «Я не считаю, что Кира поступает неправильно, просто потому что он есть. Я думаю, что мир сам его пригласил. Я думаю, что мир нуждался в нём. Но это не делает его правым. Власть, данная без контекста, — это катастрофа. Но власть, которую взяли? Захватили? Это контроль. А Лайт — ты был слишком хрупким для контроля. Ты хотел аплодисментов больше, чем справедливости. Ты хотел признания. Даже если это стоило тебе твоего имени. Ты никогда не был Кирой. Ты просто был первой идиотом, который произнёс его имя вслух.» Какое-то время они молча смотрели на экран, попивая холодный чай, который Джисон достал из холодильника. Из-за тихого гула приглушенного звука и мерцающего света казалось, что время остановилось. — Я мог бы обыграть тебя в шахматы, — вдруг сказал Сынмин, не отрывая взгляда от экрана. Джисон чуть не поперхнулся. — Извини, что? — Я мог бы. — Ты? — Джисон повернулся к нему, приподняв брови и поджав губы, — Ты? Тупой блондин? — Я не блондин. — Ты блондин в душе, — фыркнул Джисон, — Вот что главное. Может, у тебя и быстрые нейроны, но стратегия никуда не годится. — Ещё раз так скажешь, и я заберу твой чай в заложники. — Давай. У меня есть запасные. Ты забываешь, — он ухмыльнулся и наклонился к нему, — что я всегда на десять шагов впереди. Сынмин прищурился. — Докажи. — Что — прямо сейчас? — Да. Ты боишься? — Тебя? Нет уж. Джисон лениво поднялся и направился к полке. Он присел на корточки, порылся в вещах и достал коробку с шахматной доской. Он бросил её на пол между ними, словно бросая вызов. — Приготовься к тому, что я тебя унижу, детка. Сынмин скрестил ноги на полу, уже расставив свои фигуры. — Я тебя уничтожу. — Чем? Этой детской хваткой? Пожалуйста. — Стилем. — О, я в ужасе. Они заняли места по разные стороны доски, соприкасаясь коленями под низким столиком. Рукава Сынмина упали ему на руки, и он решительно откинул их в сторону. Он ухмыльнулся. «Давай поиграем, Хан Джисон.»

ДВОЙНАЯ ТОЧКА ЗРЕНИЯ

ЖИРНЫЙ ШРИФТ — СЫНМИН

КУРСИВ — ДЖИСОН

Сынмин сделал первый ход: пешка на e4. — Начинаешь решительно, — усмехнулся Джисон. Сынмин непринужденно улыбнулся, — Просто так показалось правильным. Пешка на e4. Очевидный дебют. Стандартный. Безопасный. Он говорит: «Я особо не напрягаюсь». Но если он поймет, что я просчитываю ходы, он будет слишком напряжен. Если он отвечает e5, значит, он зеркалит. Если c5, значит, он настаивает. По-сицилийски. Это значит, что он хочет все контролировать. Возможно, подозревает, что я знаю. Но если он делает вид, что не знает, значит, он знает. Чёрт. Не усложняй. Джисон приподнял бровь и передвинул пешку на c5. Сицилианская защита. Не слишком броско, не слишком мягко. Ровно столько, чтобы показать: я не боюсь. Давай потанцуем. Хочешь гамбит королевы? Мило. Хочешь медленную партию? Детка, я буду снимать с тебя кожу ход за ходом. Но я знаю тебя, Мин. Ты играешь так, будто больше мне не доверяешь. Сынмин кивнул. — Забавно» Он быстро сделал ход. Конь на поле f3. Джисон ухмыльнулся. — Ты пытаешься флиртовать или спровоцировать меня? Конь на поле f3. Защищай центр, сохраняй двусмысленность. Мне нужно продумать темп. Джисон становится безрассудным, когда загнан в угол. Если он слишком рано передвигает своего слона, значит, хочет меня спровоцировать. Если он быстро рокирует, значит, напуган. Если он медлит, значит, слишком много думает. Это чувство вины. Джисон сделал ход: конь на поле c6. Он наблюдает за мной. За каждым движением. За каждым изменением. Он не просто играет. Он препарирует. Не спрашивает. Никогда не спрашивает. До тех пор, пока нож не окажется у тебя в животе. Да пошёл ты, детка. — Ты такой хорошенький, когда сосредоточишься, — поддразнил Джисон, потянувшись, чтобы потрогать Сынмина за подбородок. Мин поднял глаза. Улыбнулся. — А ты такой неудачник. Флирт как уловка. Классический Джисон. Значит, он на взводе. Пусть говорит. Пусть думает, что всё под контролем. Он передвинул пешку и сделал паузу. — Так... ты всегда врёшь, когда говоришь, что встречаешься с Чаном? Глаза Джисона сузились. Это был не случайный вопрос. Это была проверка. Он метит в цель. Чёрт. Что мне делать? Отрицать? Шутить? Джисон рассмеялся, скрывая дрожь в голосе. — А что? Ревнуешь? Сынмин наклонил голову, — А я должен ревновать? Ловушка. Это всегда ловушка. Если я говорю "да", я признаюсь. Если я скажу "нет", мне всё равно. Нейтральная позиция. Притворись, что мы просто любим друг друга. Он откинулся назад, — Ты знаешь, что я твой. Ложь. Чистая ложь. Красивая. Как ленты на ноже. Но я позволил ему это сказать. Я хочу услышать, как далеко он зайдет. Он сделал рокировку. Отступление. Защита. Пусть думает, что я боюсь. Джисон ответил: конь на d4. — Смело, — сказал Сынмин. — Я всегда смелый. Конь на d4. Навязчиво. Вызывающе. Он хочет, чтобы я отреагировал. Он хочет, чтобы я испугался. Я дам ему расчетливый ответ. Он плавно и резко передвинул своего слона. — Шах. О. Это было не просто в рамках игры. Это был вызов. Он бросает мне вызов. Он передвинул своего короля. — Твой ход. Доска загромождена. Хаос в середине игры. Ферзи ждут своего часа. Павшие пешки валяются на доске, как кости. Сынмин передвинул свою ладью. Ладья на e1. Я закрываю центр. Даю себе передышку. Он подумает, что я осторожничаю. Занимаю оборонительную позицию. Но этот ход — приманка. Если он снова выдвинет коня, я пойму, что он блефует. Если он отступит, значит, он напуган. Если он пойдет на размен, значит, ему нужен баланс. И если он меня проверяет... значит, он играет на победу. А если он играет на победу... значит, он виноват. Джисон слегка наклонил голову, жуя ту же чертову соломинку, и на его лице промелькнуло что-то похожее на усмешку. Он передвинул слона. Взял пешку. Я мог бы взять ладью. Но это было бы слишком, слишком рано. Он меня проверяет. В этой игре уже не до деталей — это допрос. Пусть думает, что я осторожен. Потому что я осторожен. Я был осторожен с тех пор, как установил первую камеру. С тех пор, как проследил за ним до полицейского участка. Он что-то подозревает. Он мне не доверяет. Но он всё равно приходит домой. Он всё равно впускает меня. Каждую чертову ночь. Сынмин наблюдал. Слон не был жадным. Просто... просчитывал ходы. Захватывал пространство. И он всегда целует меня перед тем, как задать вопрос. Как будто извиняется за то, что спрашивает. Он закрыл глаза. Прокрутил в голове все ходы. e4, c5, Nf3, Nc6... Сицилианская защита, отлично. Он с самого начала хотел взять игру под контроль. Он открыл глаза. Конь на f5. — Шах. Вот так-то. Он больше не тянет время. Он охотится. Он заблокировал пешку. Он ускоряется. Делает более рискованные ходы. Он больше не притворяется. Это эндшпиль. Джисон атаковал. Ладья сдвинулась вперёд. Он говорит «да». Да, я слежу за тобой. Да, я всё знаю. И что с того? Он сделал ход. Агрессивно. Если он выиграет, то признается. Если он проиграет — он невиновен. Если он сведёт вничью — он напуган. Он напал на коня. Джисон ответил, — Шах. У Сынмина упало сердце. Он посмотрел на Джисона, который ухмылялся. Это он. Теперь ты знаешь. И что? Ты всё равно позволишь мне владеть тобой. Джисон откинулся на спинку стула, его взгляд был нежным, почти любящим. Как будто это было свидание. Не признание. Не война. Сынмин вздохнул и передвинул своего короля, чтобы уйти от удара. Ты всё равно будешь спать рядом со мной. Ты всё равно откроешь рот, когда я тебе скажу. Потому что мы победили. На доске. В твоём теле. В твоей гребаной душе. — Твой ход, — прошептал Джисон. Сынмин посмотрел на него. И улыбнулся. Он больше не сдерживается. Хорошо. Я тоже. Он пытается доминировать. Каждый его ход — агрессивен, каждое выражение лица — самодовольное. Я знаю, что это значит: дело уже не в доске. Дело в том, кто будет владеть нашим молчанием. И самое паршивое то, что... было бы так легко позволить ему победить. Выглядеть милым, нежным и невинным, а потом забраться к нему на колени и поцеловать в знак благодарности. Но я не испытываю благодарности. Мне и так хорошо. Он передвинул ферзя по диагонали. Быстро. У Джисона дернулся глаз. А. Значит, ты играешь на победу. Посмотри на себя. Мышонок с когтями. Думаешь, ты меня перехитришь? Я жил в твоей голове, детка. Я знаю, когда ты фальшиво улыбаешься. Я знаю, когда ты пытаешься меня эмоционально подавить. И я всё равно выиграю. Потому что я никогда не проигрываю. Только не тебе. Он резко двинул ладью вперед, загоняя слона в угол. Фигуры слишком громко стучали по доске. Как выстрелы в церкви. Он играет всё быстрее. Немного небрежно. У него дергается губа. Это раздражение. Он злится, что я не сдаюсь. Хорошо. Злись. Приди в бешенство. Потому что я уже видел, чем всё закончится. Я прокрутил это в голове пять раз. И в четырех случаях из пяти я выигрываю. В пятом я позволяю тебе кончить на себя, пока плачу. Но сегодня не тот случай. Его рука замерла, а затем он поставил коня на нужную позицию. Внезапный разворот. Король и ладья Джисона оказались под угрозой. Джисон слегка откинулся назад. Его соломинка упала на пол. Он даже не пошевелился, чтобы ее поднять. Чёрт. Это было резко. Он больше не играет в защитника Сынмина. Он даже не любопытный, манипулирующий Сынмин. Теперь он кто-то другой. Он чует кровь. И она моя. — Кажется, ты мне нравишься таким, — сказал Джисон, холодно улыбаясь, — Серьезным и безжалостным. Сынмин не улыбнулся в ответ. Его губы слегка дрогнули. — Кажется, ты мне нравишься таким, — повторил он, — проигрывающим. Это было больно. Прежде чем передвинуть ладью, Джисон крепко сжал её основание. Следующие несколько ходов слились в одно размытое пятно — сплошная атака, сплошной огонь. Ферзи сталкиваются. Короли разбегаются. Доска пылает. Не дай ему шанса. Не дай ему надежды. Раздави его. Сейчас же. Продолжай провоцировать. Продолжай улыбаться. Пусть он зазнается. А потом — Убей его. И тут Сынмин увидел это. Путь. Мат. Это было что-то маленькое. Точное. Не громкое и не драматичное, не эффектная победа и не жертва. Всего одно идеальное расположение фигур, один последний ход ферзя, одна ошибка Джисона. Он подставил его. И Джисон — дерзкий, вспыльчивый, немного нетерпеливый — попался на удочку. Он передвинул ладью, чтобы взять последнего коня Сынмина. Сынмин улыбнулся, медленно и нежно, как распускающийся бутон. — Шах и мат.