OBSESSION

Ближе к вечеру Минхо и Джисон наконец вошли в дом. К ним тут же подошли охранники, забрали у них сумки и с поклоном отошли в сторону, пока пара проходила внутрь. — Воу, — пробормотал Джисон, оглядываясь по сторонам, — сегодня ужасно тихо. — Да, — согласился Минхо. — Все спят?.. — Хён! Вы вернулись! Чонин появился из ниоткуда и, подойдя ближе, перешёл на отчаянный шёпот. Он подозрительно оглядел их, бросив взгляд на то место, где лежали сумки. — Только не говорите мне, что вы забыли купить подарки, — категорично сказал Чонин. Минхо закатил глаза. — О, пожалуйста. Это буквально всё, что мы делали сегодня. Чонин заметно расслабился, плечи опустились. — Ладно, хорошо, — он кивнул, а затем добавил, — Сынмин-хён сейчас спит… — Клянусь, он только и делает, что спит целыми днями… Жалобу Минхо оборвал резкий подзатыльник. Джисон даже не собирался извиняться. Чонин бросил на Минхо сердитый взгляд и продолжил как ни в чем не бывало. — Итак. Сынмин-хён заснул на диване после обеда. Мы немного запаниковали, потому что не знали, как сделать украшения, когда он всё ещё в гостиной, но мы справились, — Чонин говорил быстро, явно гордясь этим. — Теперь всё готово. Всё, что осталось, это разложить подарки на столе, чтобы это выглядело... Ну, знаете. Мило. Они кивнули и последовали за ним в гостиную. — Хорошая работа, малыш, — тепло сказал Джисон. — Сколько уже спит Сынмин? Чонин задумался. — Э-э... часа три. Минхо и Джисон нахмурились. — Что-то долговато, — сказал Джисон. — Если он будет слишком много спать днём, то не сможет уснуть ночью. — Да, но нам было неловко его будить, — признался Чонин, потирая затылок. — И нам действительно нужно было закончить с украшениями, так что... у нас не было особого выбора. Джисон вздохнул и ласково взъерошил его волосы. — Все в порядке. Ты молодец, — затем добавил, уже более деловито. — Так... когда мы его разбудим? Чонин замялся. — Эм... Может, сейчас? Они оба медленно повернулись и посмотрели на Минхо. Минхо тут же поднял руки. — О нет. Не смотрите на меня. Я не собираюсь его будить. Я не хочу снова получить по лицу. Джисон фыркнул. — Я не виню его. У тебя и правда такое лицо, что так и хочется дать по нему. Минхо усмехнулся. — Предатель. — Ладно, — сказал Чонин, уже доставая свой телефон, — я попрошу Феликс-хёна сделать это. Так мы все выживем. Все согласно кивнули и вошли в гостиную. — О, вы вернулись, — сказал Чанбин, подходя к ним и глядя на диван. — Может, разбудим его? Джисон без колебаний кивнул. — Да. Ли-и-икс. Феликс на секунду замер, потом тихо вздохнул и кивнул, направляясь к дивану. Он осторожно присел на край и наклонился к спящему парню. — Мин, — нежно прошептал он. — Малыш, проснись. Он убрал волосы Сынмина с его лица и нахмурился. — Мне кажется, Сынмин заболел, — сказал Феликс, поворачиваясь к остальным. — У него лоб… да и всё тело очень горячие. Чан тут же выпрямился. — Серьёзно? — он быстро пересёк комнату и присел на корточки рядом с диваном. Он положил руку на лоб Сынмина, а затем провёл ею по шее. — Да, — тихо сказал Чан. — У него жар. — Что нам делать? — с тревогой в голосе спросил Хёнджин. — Может, просто дать ему отдохнуть? Чан покачал головой. — Нет. Он и так уже слишком долго спит. Надо хотя бы разбудить его и дать лекарство. — Может, сделаем всё по минимуму, — предложил Чанбин. — Просто разрежем торт. Не будем его сильно тревожить, — он бросил взгляд на Сынмина. — А потом снова уложим спать. — Думаю, это хорошая идея, — согласился Феликс. Он повернулся и легонько толкнул Сынмина в плечо. — Мин? Ну же... просыпайся. На этот раз Сынмин зашевелился. Он пошевелился, медленно моргнул, не фокусируя взгляд, и сел на диване. Его движения были вялыми, как будто тело стало тяжелее, чем должно было быть. Чан мягко улыбнулся ему. — Эй. Ты в порядке, Сынмин? Тебе не жарко? Сынмин слегка нахмурился и приложил руку ко лбу. — Я... мне немного не по себе, — пробормотал он. — Но всё не так плохо. Затем он огляделся по сторонам. Его взгляд скользнул по гостиной: украшениям, шарикам в виде щенков, торту, аккуратно стоящему на кофейном столике. Почакко смотрел на него с торта. Он нахмурился и медленно повернулся к Чану. — Что тут происходит? — спросил он. Чан смущенно улыбнулся. — Мы хотели что-нибудь для тебя сделать, — мягко сказал он. — Последние несколько дней ты был... не в себе. Поэтому мы подумали... — он неопределенно обвел рукой комнату. — Устроить тебе запоздалое празднование дня рождения. Чтобы тебе стало лучше. Сынмин нахмурился еще сильнее, когда получше разглядел остальных. Он заметил, что охранников нигде не видно. Должно быть, парни попросили их уйти, чтобы побыть наедине. — Ох, — только и смог вымолвить он. Голова раскалывалась. Тело было слабым, конечности — тяжелыми и вялыми, снова навалилась сонливость. Он чувствовал себя странно уязвимым, слишком чувствительным — и мальчики это явно заметили, судя по тому, как тихо они говорили и как осторожно двигались. — Хочешь разрезать торт? — мягко спросил Феликс, положив тёплую руку на спину Сынмина и медленно поглаживая его большим пальцем. — Или можешь отдохнуть. Никто тебя не заставляет. Сынмин колебался. На самом деле ему хотелось только одного — свернуться калачиком и уснуть. Усталость сковывала его по рукам и ногам. Но они так много сделали. Украсили, спланировали, ждали. Было бы невежливо отказать. С другой стороны, он ничего им не должен. Он не обязан резать этот чёртов торт, если не хочет. И всё же он кивнул. — Я... Я могу сделать это сначала, — тихо сказал он, потянувшись за ножом, лежавшим рядом с тортом. Все тут же закивали, и на их лицах отразилось облегчение. Только тогда Сынмин заметил, что свет тоже приглушили — он был не таким ярким, как обычно. Чанбин шагнул вперёд и зажёг свечи в форме 25. Торт был... милым. Персонаж, с которым он у всех ассоциировался. Что-то тёплое защемило у него в груди, но он проглотил это чувство, не дав ему отразиться на лице. Он наклонился, задул свечи и начал разрезать торт. — С днём рождения тебя... — Дорогой Сынмин... — С днём рождения... Их голоса звучали совершенно не синхронно, и Сынмин рассмеялся. По-настоящему рассмеялся. Парни тоже засмеялись — то ли смутившись, то ли из-за него. Сынмин слегка улыбнулся, повернулся к Чану и протянул ему маленький кусочек торта. Чан удивился, но всё равно улыбнулся и откусил. Затем Сынмин повернулся к Феликсу, который с сияющим видом принял свою долю, глядя на него с нежностью. На мгновение в комнате стало тепло, и это тепло не имело ничего общего с жаром. Сынмин по очереди угощал всех присутствующих, аккуратно придерживая каждый кусочек торта, чтобы он не раскрошился и не упал. Даже Минхо, хотя ему, честно говоря, не хотелось сегодня смотреть на старшего. Он не знал, почему так мягок с ними. Может быть, это лихорадка смягчила его. А может, дело в чём-то другом, что он не хотел называть и не хотел вглядываться в это слишком пристально. Закончив, он снова опустился на диван, устало ссутулившись, и наконец откусил кусочек сам. Он чуть не застонал. Сынмин и не подозревал, как давно не ел нормальной еды. Не тех случайных перекусов, не того, что глотаешь из чувства долга, а настоящей еды. И уж точно ничего сладкого. — Мин, тебе понравился торт? — с надеждой спросил Хёнджин. Сынмин тут же кивнул. — Да. Он очень вкусный. Все заметно расслабились. — Хён, хочешь открыть подарки сейчас? — спросил Чонин, едва сдерживая волнение. Сынмин нахмурился. — Подарки? Они синхронно кивнули. — Да, — осторожно ответил Джисон. — Мы тебе кое-что принесли, малыш. Не волнуйся, ничего особенного. Сынмин встал, когда парни направились в другую часть комнаты, где были сложены подарки. Ничего особенного, как же. Там громоздились горы коробок, некоторые были аккуратно упакованы, другие — едва прикрыты. Один из подарков был подозрительно огромным. Его навязчивые мысли тут же подсказали ему, что это ещё один фаллоимитатор. Он медленно подошёл и сел перед ними, с откровенным подозрением глядя на парней. — Я не заберу всё это, — сказал он. Тут же поднялся невообразимый шум: — Да ну, Мин, это всё тебе! — Пожалуйста, возьми! — Мы же вместе всё выбирали! Феликс чуть ли не умолял, и Сынмин вздохнул, уже понимая, что проиграл. Тут его взгляд упал на огромный букет, и глаза его расширились. — Ч-что это?..— он наклонился и поднял его. Он медленно повернулся к Чонину, который вдруг заинтересовался полом. — Ян Чонин— Чонин немедленно вскинул руки. — Справедливости ради, это был не только я! Сынмин снова расхохотался — искренне, не в силах сдержаться. Он не мог поверить, что Чонин вспомнил то, что он сказал полушутя, едва ли даже подумав об этом. — Не могу поверить, что ты запомнил, — сказал Сынмин, наклоняясь, чтобы понюхать розы. Они оказались на удивление приятными. — Ты же сам это сказал, — тихо ответил Чонин. — Конечно, я запомнил. Улыбка Сынмина смягчилась, а затем слегка померкла. Он отложил огромный букет в сторону и снова обратил внимание на коробки. Он взял одну из них и придвинул к себе. ХЁНДЖИН. Сынмин приподнял бровь. Хёнджин нервно улыбнулся. — Такое чувство, будто мне ставят оценку за сочинение, — сказал он, и все рассмеялись. — Нет, серьёзно! — добавил Хёнджин, защищаясь. Сынмин аккуратно разорвал обертку и тут же снова расхохотался, а остальные последовали его примеру. — П-подожди, — сказал Сынмин, смеясь. — Только не говори, что ты тоже всерьёз воспринял эту историю с Bugatti и розовым Stanley. — Bugatti нет — быстро ответил Феликс. — Слава богу, — ответил Сынмин. — Я даже водить не умею. Он улыбнулся, глядя на коробку с PlayStation 5 Pro, лежащую перед ним, а потом резко повернул голову к Феликсу — его вдруг осенило. Феликс застенчиво улыбнулся и протянул ему высокую коробку из стопки. Сынмину даже не нужно было гадать, что это. Он вскрыл коробку и с гордостью поднял над головой Stanley. Он покачал головой, посмеиваясь над их выходками, а потом его взгляд скользнул к подозрительно огромной коробке, стоявшей в стороне. Он подошёл к ней, уже заранее насторожившись, и проверил этикетку. МИНХО. Сынмин вздохнул. Сначала он сорвал этикетку, смял ее в кулаке и отбросил в сторону. Затем пришла очередь оберточной бумаги. Чонин помог снять ее, и они оба долго возились, пока подарок не предстал перед ними во всей красе. Кофемашина Nespresso. Сынмин долго смотрел на нее, а затем рассмеялся. — Честно говоря, — сказал он, — я ожидал, что это будет что-то вроде... атомной бомбы или чего-то в этом роде. Минхо фыркнул. — Я не настолько ужасен, Сынмин. Сынмин закатил глаза. — Неважно. Я даже кофе не пью, — он отодвинул коробку в сторону. — Пьёшь, — сказал Джисон. Сынмин приподнял бровь. — Ну, — поправил себя Джисон, — пил. — До того, как разорился и стал пить только воду, — добавил Феликс. — Но, — вмешался Хёнджин, — ты же работал в кафе. Разве сотрудники не получали там бесплатный кофе? — О нет, Хенджин-а, — серьёзно сказал Чанбин. — Я тоже работал в кафе. Сотрудники ничего не получали. За исключением, может быть, дерьмовой десятипроцентной скидки. Сынмин кивнул. — Да, у нас тоже была скидка десять процентов. Но я не собираюсь тратить столько денег каждый день только на кофе. — Что ж, — весело сказала Чонин, пододвигая к нему коробку, — теперь тебе не придется этого делать, спасибо Минхо-хёну. — Да, — тихо повторил Сынмин, поднимая глаза на Минхо. — Спасибо Минхо-хёну. Он снова посмотрел на кофемашину, потом на Минхо. — И где ты только так быстро нашёл такую? Я думал, нужно делать заказ за несколько недель. По крайней мере... так было в кафе. Минхо кивнул — так непринуждённо, будто нарочно старался выглядеть спокойным. — Да, обычно так и делают. Но у меня были связи, — он пожал плечами. — К тому же мы целый день ждали, когда его привезут в магазин, чтобы забрать самим. Джисон согласно кивнул. — Вот почему мы опоздали на обед и вернулись немного позже, — сказал он беспечно. — Но оно того стоило. Сынмин нахмурился. — Вы выходили из дома? — его голос стал тише. — Чтобы всё это достать? Джисон снова кивнул. — Ага. Мы с хёном ходили на свидание и заодно набрали тебе подарков. Честно, почти всё время ушло на то, чтобы купить что‑то для тебя. Он сказал это в шутку, но Сынмин не рассмеялся. — Оу, — только и пробормотал он, опустив взгляд. — Что-то не так, Мин? — тихо и осторожно спросил Чан. Сынмин покачал головой. — Нет, это просто... забавно, — он поднял глаза, его губы искривились в горькой улыбке, которая не затронула глаз. — То, что вы… ну, ходите на свидания, живёте своей жизнью, пока я тут гнию. Чан вздохнул. — Сынмин, ты же знаешь, что это не так. Сынмин усмехнулся. — Тогда на что это похоже, хён? — его взгляд метнулся к Минхо, а затем к Джисону. — То есть, он может выходить и делать что хочет, а я должен сидеть дома и умолять вас, ребята, просто выйти подышать свежим воздухом? — его голос дрогнул и прозвучал слабее, чем он хотел. — Почему? Он чувствовал, как его тело слабеет, как под кожей разливается жар, а конечности становятся ватными. — Малыш, всё не так! — быстро сказал Феликс, потянувшись к его плечу. — Ты болен. Тебе нужно время, чтобы прийти в себя, вот почему ты здесь... Сынмин отпрянул. Он встал, колени дрожали. — Вы не даёте мне ни на секунду наружу выйти! — закричал он, повышая голос. — Но когда дело касается Минхо-хёна, вдруг все становится хорошо! — его глаза горели. — Он ходит на свидания, учится в университете, живёт своей жизнью, а я сижу здесь, в четырёх стенах, под круглосуточным наблюдением! — из глаз потекли слёзы. — Почему?! Почему?! Вопрос вырвался у него сам собой, прозвучав грубо и резко. Он никогда этого не понимал — никогда не понимал, почему к Минхо и Сынмину относились по-разному. Они ведь оба были здесь, не так ли? Под одной крышей, по одним и тем же правилам — так почему же Минхо доверили жизнь, а Сынмина заперли? И вообще, кто такой Минхо? Почему он решал, когда Сынмину спать, когда просыпаться, когда выходить на улицу? Разве не должен был этим заниматься Чан? Чан был добрее. Мягче. Чан не смотрел на него как на опасного зверя, который вот-вот набросится. Сынмин ошибался — очень сильно ошибался, — думая, что все они одинаково ужасны. Потому что самым конченым из них был Минхо. — Сынмин, это не имеет никакого отношения к Минхо-хёну... — начал Чанбин. — Нет! — перебил его Сынмин. — Это имеет к нему самое прямое отношение! — теперь он рыдал в голос. — Вы доверяете ему больше, чем мне! Вы позволяете ему делать всё, что ему вздумается, пока он стоит тут и разрушает мою жизнь! — он повернулся к Чану с диким взглядом. — Двойные стандарты — это полный бред, хён, — его грудь вздымалась. — Я… я думал, ты меня любишь, — прошептал Сынмин, и его голос сорвался. — Если ты меня любишь, почему я не могу выйти? Я тоже хочу быть свободным. Я больше не хочу сидеть взаперти. Меня от этого тошнит. Слова эхом разнеслись по комнате, полные отчаяния. Минхо сорвался. — Хватит втягивать в это меня, Сынмин! — закричал он. — Чанбин прав — дело не во мне! — он крепко сжал зубы. — Дело в твоем отвратительном поведении по отношению ко всем нам. Ты пытаешься сбежать при каждом удобном случае, дерёшься, когда что-то идет не по плану, и кричишь на нас, хотя мы только и делаем, что стараемся быть с тобой по‑хорошему . — По-хорошему? — усмехнулся Сынмин. Его голос звучал резко и сухо, как хруст стекла под ногами. — Всё, что ты, блять, сделал — это дал мне еду, воду и кровать, которая, надо сказать, стоит в подвале, — его голос сорвался на крик, когда он подошел ближе, тяжело дыша. — Не могу поверить, что они доверяют тебе... — его тон внезапно понизился, став пустым. — Ты подал ту же жалобу Рю, что и я, не так ли, хён? — прошептал он. — Ты тоже был напуган. Ты тоже их ненавидел. А теперь ты притворяешься милым и... Слова так и не были произнесены. Кулак Минхо вцепился в воротник Сынмина, ткань впилась в его горло, когда его дёрнули вперёд. Мир перевернулся с ног на голову. — ЗАТКНИСЬ, НАХРЕН! — взревел Минхо, вены на его шее вздулись, а хватка на хрупком теле Сынмина стала такой, что на нём остались синяки. Ярость волнами исходила от него, обжигая и душа. Кто-то — может быть, Чан — выкрикнул его имя. Голос Феликса дрогнул. Всё слилось в шум, поглощенное яростью Минхо. — Ты даже не понимаешь, о чем, сука, говоришь, — прорычал Минхо, обдавая лицо Сынмина горячим дыханием. — Я не ожидал, что ты окажешься таким тупым, Сынмин. На долю секунды Сынмин застыл. Затем он тихо и надломленно рассмеялся. — Верно, хён, — сказал он с горечью. — Ты ведь всегда делаешь так? — его глаза горели, но голос оставался устрашающе спокойным. — Когда я говорю что-то, что задевает слишком сильно, ты хватаешь меня за воротник и бьёшь. Точно так же, как в первый раз, когда ты забрал меня, — его дыхание прерывалось. — Ты бил меня снова и снова, пока у меня не пошла кровь, пока я не перестал дышать. Ты сделаешь это снова — так же, как поступил с моими друзьями. — ТВОИ ДРУЗЬЯ, БЛЯТЬ, МЕРТВЫ! — закричал Минхо. Эти слова прозвучали как выстрел. У Сынмина кровь застыла в жилах. — Твои друзья, — процедил Минхо сквозь стиснутые зубы, и в каждом его слове сквозила ярость. — Лиан. Тэхён. Кай. Они мертвы, — его о губы скривились. — Чёрт, я убил одного из них, Сынмин-и. Но, похоже, твой гениальный мозг забыл об этом, — его голос стал приторно-сладким. — Забыл, как Хёнджин прострелил им мозги прямо у тебя на глазах? — он наклонился ближе. — Ты что, не помнишь? Или это травма мешает тебе? Сынмин отвернулся, всё ещё зажатый в объятиях Минхо. Нет. Он не забыл. Улыбка Лиана. Дрожащие руки Тэхёна. Он вспомнил. Он просто не... Его дыхание участилось, грудь вздымалась, когда он вырвался из объятий Минхо. — Вот о чем я говорю, хён! — закричал Сынмин, срываясь на крик. — Вот о чем именно я говорю! Ты ненавидишь, когда кто-то идет против тебя! Ты ненавидишь, когда оказываешься не прав! — по его лицу текли слезы. — Вот почему ты меня ненавидишь! Вот почему ты убил моих друзей! Что-то в выражении лица Минхо дрогнуло. Не гнев, а что-то похуже. Феликс осторожно потянулся к Сынмину, умоляюще глядя на него, но тот резко отпрянул, как будто прикосновение обожгло его. — Ты меня ненавидишь, — рыдал Сынмин, слова вырывались из его груди. — Ты всегда меня ненавидел. А я был таким дураком, что думал иначе, — его колени подогнулись. — Я был дураком, раз думал, что нравлюсь тебе еще до того, как оказался здесь, — воскликнул он срывающимся голосом. — Дураком, раз думал, что мы друзья, когда всё, чего ты хотел — это использовать меня. Ноги у него совсем подкосились. Он с глухим стуком упал на пол, боль отдавалась где-то далеко и не имела значения. Кто-то обнял его, притянул к себе, но Сынмин мог только рыдать, его тело сотрясалось. Это было больно. Было больно видеть, с какой любовью Минхо смотрит на всех остальных. Было больно видеть, как Минхо во всем винит его. Тогда Сынмин был таким терпеливым. Таким понимающим. Даже Лиан и Тэхён — погибшие из-за них — когда-то понимали Минхо. Они никогда не винили его за прошлое, только за то, кем он решил стать. Так почему же Минхо не мог его понять? — Ты сказал, что мы одно целое, хён, — прошептал Сынмин, тяжело дыша. Он не мог смотреть на Минхо. И ни на кого другого тоже. Он ненавидел это — ненавидел то, что, как бы он ни старался, этого всегда будет недостаточно. Ни сейчас. Ни когда-либо. Ещё до того, как его забрали, он отчаянно пытался сократить дистанцию между ними, стать тем, на кого Минхо мог бы смотреть без презрения. Ничего не помогало. Потому что иногда, что бы ты ни делал, этого будет недостаточно для того, кто уже решил тебя ненавидеть. — Ты сказал, что мы одно целое, — дрожащим голосом продолжил Сынмин. — Вот почему ребята называют нас обоих Мин. Он поднял глаза. Глаза Минхо были пустыми — безжизненными, как будто что-то съедало его изнутри. — Но теперь... Сынмин поднялся на ноги, дрожащими руками вытирая слезы. Мальчики настороженно смотрели на него, на их лицах читался страх. — Только один из нас останется в живых, — тихо сказал Сынмин, и его голос звучал так спокойно, что это их напугало. — Ради нас обоих. И тогда он двинулся вперёд. Он проскочил мимо них, схватив со стола нож. Раздались крики. За ним загрохотали шаги. Сынмин побежал. По коридору. По лестнице. В подвал, который они перестали охранять, решив, что он туда почти не ходит. Тяжелая дверь захлопнулась за ним с оглушительным грохотом. Настоящего замка внутри не было, поэтому Сынмин изо всех сил толкнул комод к двери. Дерево громко заскрежетало по полу. Он рухнул на пол, тяжело дыша, сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот пробьёт ребра. Он уставился на нож, зажатый в руках; металл скользнул от пота и дрожал, потому что дрожали сами руки. — СЫНМИН! ОТКРОЙ ЭТУ ЧЕРТОВУ ДВЕРЬ! Сначала раздался голос Чана, потом — голос Чонина, потом — Феликса. Паника накладывалась на панику, пока не слилась в единый удушающий шум. В дверь заколотили кулаками. Дерево задрожало. Кто-то выкрикнул его имя. Сынмин едва расслышал. Он смутно осознавал, что они могут открыть дверь, если захотят. Он понимал, что это лишь вопрос времени, когда комод отодвинут в сторону, когда петли не выдержат и его снова схватят. Минуты. Может, секунды. У него было мало времени. Из его груди вырвался всхлип, он сжался в комок и подтянул колени к груди. Подвал казался невероятно тесным, стены словно навалились на него, а сам воздух давил на лёгкие. Каждый удар в дверь заставлял его вздрагивать, но он не шевелился. Он уткнулся лицом в колени и плакал, пока не заболело горло. Он ненавидел это. Ненавидел, ненавидел, ненавидел, ненавидел это чувство. Паника, беспомощность, то, как его мысли разлетались на части, когда он чувствовал себя загнанным в ловушку. Ненавидел то, насколько знакомым было это чувство. Неужели его мама тоже так себя чувствовала? Эта мысль ударила его, как молния. Вот что она чувствовала, когда поняла, что выхода нет? Когда осознала, что никто не придет ей на помощь? Вот так ли болела у нее грудь? Так ли сильно тряслись руки? Думала ли она о Сынмине? Или в кои-то веки о себе — о том, что боль наконец утихла? О чем она думала в свои последние мгновения? Страх? Облегчение? Чувство вины? Была ли она счастлива, когда испустила последний вздох? Ушло ли его имя вместе с ней из этого мира или она ушла, не оглянувшись? Сынмин слегка приподнял нож, глядя на свое искаженное отражение в стали. Его лицо казалось ненастоящим. Слишком близко и одновременно слишком далеко. Как будто оно принадлежало кому-то другому. Сынмин никогда не понимал ненависти Минхо. И не понимал... Было ли это желание убить Сынмина и больше никогда его не видеть? Или желание увидеть, как ему больно, как он корчится от боли, как он посыпает раны солью и втирает ее всё глубже и глубже, пока не станет невыносимо? Или это было что-то вроде того, что он хотел использовать Сынмина таким, какой он есть и каким он всегда будет. Своим. Хотел ли он использовать Сынмина, чтобы почувствовать себя лучше? Чтобы манипулировать им, чтобы залечить душевные раны? Чтобы держать его здесь, взаперти, навсегда? Чтобы он существовал только для Минхо? Чтобы Минхо мог его использовать, чтобы Минхо мог его мучить? Только для Минхо. Всегда и навеки. Сынмин никогда не понимал, почему Минхо так легко влюбляется в других. Он видел, как Минхо смотрел на Чана, Чанбина, Хёнджина, Феликса, Джисона, Чонина. В его взгляде была теплота. Забота. Защита. Любовь. Так почему же не Сынмин? Неужели из-за того, что он пытался сбежать? Неужели из-за того, что он пытался сопротивляться? Неужели из-за того, что он сопротивлялся? Или дело в чем-то другом? Что-то глубоко внутри, в самой сердцевине любви мальчиков и его ненависти к Сынмину, терзало его, разъедало плоть, но он отказывался дать этому название. Отказывался произносить это вслух, потому что тогда это стало бы реальностью. Может быть, Минхо ненавидел Сынмина не за то, кем он был. А за то, кем был он, за то, кем Минхо никогда не смог бы стать. Дверь снова задрожала. На этот раз сильнее. Комод проехал несколько дюймов по полу. Кто-то выкрикнул его имя срывающимся голосом. Сынмин прерывисто выдохнул. Он был напуган. До такой степени, что внутри всё сжалось. Но он больше не хотел этого. Не хотел в подвал. Не хотел любви, которая ранила. Не хотел продолжать кричать, когда никто его не слушал. Его пальцы крепче сжали нож. Что бы ни случилось дальше — по крайней мере, это наконец станет его делом. Он нечасто так поступал. Может, пару раз, когда был подростком и видел, как люди в интернете романтизируют это. Он прерывисто выдохнул. Он знал, что будет больно, но другого выхода у него не было. Сынмин провел ножом по запястью. Из пореза тут же хлынула темная кровь, словно только этого и ждала. На мгновение всё погрузилось в пугающую тишину, его разум помутился, а потом его накрыла волна боли. Из его груди вырвался сдавленный стон, и он рухнул на бок, схватившись за запястье. Больно. Чертовски больно. Резкая, жгучая, невыносимая боль. Его дыхание участилось и стало слишком поверхностным. В ушах зашумело, ладони взмокли от пота, а перед глазами всё поплыло. Вскоре мир окончательно закружился перед глазами, и Сынмин потерял сознание.