Безупречная баллада

Шванн Фогель — светлейший рыцарь Белой Азалии, наследник Ордена Воздаяния, наместник Великой Божественной Триады, воин, каких на Побережье Мечей ещё поискать: набожный, беспощадный к нечистым, умелый и благочестивый. Идеальный герой баллады, какую можно было бы спеть в очередной таверне и получить немного медяков на выпивку. Но от таких людей лучше держаться на расстоянии. Их свет ослепителен, настолько, что можно остаться без глаз. Может, потому у Фогеля и был всего один — он просто разок ненароком заглянул в зеркало. Гилберт слышал множество слухов о том, откуда у прославленного рыцаря такое увечье. У него даже были любимчики: пьяная авантюристка-тифлинг в баре клялась своим обломанным рогом, что стала свидетельницей, как сама архидьяволица влюбилась в строгость и благочестие этого смертного, и по совету книги о приворотах приказала своим игольчатым демонам принести ей глаз Фогеля. По словам той девушки сейчас эта неназванная бестия держит свой трофей на туалетном столике между монетами душ и пудреницей и ждет, пока рыцарь не сдастся под её чарами. Вторую невыдуманную историю Гилберту рассказал рыжебородый дворф в пабе. По его заверениям, Шванн Фогель – завсегдатай его кузни, да и вообще, хороший знакомый двоюродного племянника свекрови его сестры. Вот кто уж точно знает толк в броне и мечах! А глаза он лишился совершенно героически: в честном бою с рыцарем смерти, особым видом нежити, возникшем из злобы паладинов-клятвоотступников. Сначала была длинное вступление о дружбе Шванна с этим рыцарем, затем привычный поворот сюжета с предательством… Гилберт не обратил бы внимания на эту нелепицу, но его рассмешил конец: Фогель якобы вышел из боя без единой царапины, но когда слезал с лошади, зацепился ногой за длинные поводья, упал и напоролся на торчащую из земли стрелу. Шванн Фогель и правда был образцовым персонажем героических песен и баллад, куртуазных романов и просто бульварных слухов, и слава его шла впереди его скакуна. Мрачное, покрытое тайнами детство, трагедия юношества, упорные тренировки, сталь в глазах, решимость и вера в идеалы. Гилберт даже думал взять его образ за основу своего героя в новой эпической драме, тем более, он хорошо вписывался в тему, которую очень хотелось поднять, хоть и в тысячный раз… Но, кажется, эта идея потерялась среди попоек и ночной беготни от таких же верных себе и своему слову рыцарей, но, конечно, пошибом поменьше. И это было хорошо! Было правильно. Гилберт не возражал, скорее одобрял такое стремление служить людям и следовать воле Богов. Потому он безропотно хватал котомку с пожитками, лютню, остатки собственной гордости и был таков. Среди теней ему было легко спрятаться, выходить на свет он не стремился, не дурак. И Рассветный был ещё одним случайным пунктом, местом, куда приходишь не с целью что-то найти – с целью скрыться от того, что оставил за спиной. И по странному стечению обстоятельств, этот самый Рассветный был… Забытой Богами землёй. Окраина Глубоководья, выселок, далекий от трактов и широких дорог, лишенный важных событий. Таверна, офис шерифа, храм. Скука, абсолютная скука. А Гилберт был бардом, а значит, умел веселить. Он легко влился, вписался, закружился среди новых знакомств. Ему выделили местечко в таверне за гроши, лишь бы он играл ночами на лютне и рассказывал небылицы зевакам. Пара человек косилась на него, да, но спустя жалкую неделю он стал любимцев всех — от морщинистых стариков до неуемных детей. Неделю он держал в себе неуёмный животный голод, пытался контролировать звериную натуру, естество, которое он не выбирал. Пытался искать в ближайшем лесу животных, но этого было мало, и недовольство внутреннего “оно” росло, дурманя разум. Гилберт помнил, что он такое. И знал, что бывает с теми, кто идет против своей природы, сознательно или нет. Он разрывался между двумя своими сторонами, в равной степени правыми, неуступчивыми и гордыми: человеческой, полуживой, но ещё умудряющейся подавать голос, и той, что он предпочитал не звать по имени. Гилберт рассуждал просто. Если открыться местным, они его убьют, а умирать второй раз не хотелось. Если питаться из-под тишка, то рано или поздно его раскроют, а дальше – то же, что и в прошлом варианте. Если питаться животными, играть в “хорошего парня” и не есть никого – он просто-напросто или сорвётся, или умрет от истощения. Так что он выбрал последний, самый оптимальный вариант. Гилберт спаивал за свой счет местных трактирных завсегдатаев и… ел понемногу. Недостаточно, чтобы насытиться и нечаянно убить, по одному за вечер, чтобы не сдать себя с потрохами. И все равно приходилось существовать впроголодь – но уже не так, чтобы одним днем разбушеваться и устроить кровавую баню. Наутро пьяницы особо ничего не помнили, а если и помнили – ну, привиделось, с кем не бывает? Гилберт был вполне доволен. После долгих лет странствий и бегства найти приют так близко к месту, которое и стало причиной всех его проблем – чем не ирония Богов? Но вот он снова близ Глубоководья, в маленьким городке мирно коротает свою вечность. Конечно, рано или поздно пришлось бы уйти, но вампир наслаждался моментом и хмельной кровью. Беда пришла неожиданно, слишком неожиданно, чтобы успеть что-то сделать. И пришла она чуть раньше Фогеля. Одна юная особа, внимательная и немного понимающая в медицине, подметила странный цвет кожи местного барда. Затем рассказала подруге — и та, умыкнув Гилберта в пьяные пляски, прислушалась к его сердцу. Оно, очевидно, не билось. После эти две девушки заметили небольшой шрам под недостаточно высоким воротом вычурной рубашки, сложили два и два и… И ничего. Вернее, слухи расползлись быстро, и когда его приперли к стенке несколько местных громил с вилами, да ещё и на восходе… Бежать и отнекиваться было бесполезно. — Швайгенхарц, — сказал тогда один из них, кажется, Джейс. — Если я скажу тебе хлебнуть святой воды, ты не подохнешь случаем? — Прежде чем вы совершите хоть одно необдуманное действие, должен сказать, что я не хотел никому причинять вреда. – Гилберт пытался оттянуть момент, чтобы отвлечь их, обернуться туманом и как-нибудь улизнуть. — Да мы знаем. — махнул громила рукой. — Просто жена в церковь зовёт, а вечером я в таверну. Ты эт, лучше кого другого сегодня кусай. — То есть? — вампир начал непонимающе хлопать глазами. — Ну, то есть, если че, не обессудь. — Я не понял. — Гилберт прижал лютню покрепче, пытаясь осознать происходящее. То есть, его не собираются сжигать или тащить волоком в храм? — Вы что, с ума посходили? — Ты спектакль-то не разыгрывай. — другой громила, Йохан, почти дружелюбно улыбнулся почти беззубым ртом. — Мы тебя не гоним, не боись. Надо кровь пить — ну, не убил ж ты никого? Наоборот, веселее хоть стало. Пей, что уж поделать. Но головы чтоб больше не дурманил! Гилберт быстро закивал и опасливо посмотрел на стремительно светлеющее небо. — Но я должен напомнить, — не выдержал он. — Что связываться с вампирами это… Обычно заканчивается плохо. Они жалкие и кровожадные создания, и ничего, кроме голода, не испытывают. Их задача обмануть вас и превратить вашу жизнь в кошмар наяву... — Забавный ты, Швайгенхарц. — хохотнул Джейс. — Ну, бывай. Они скрылись за поворотом и спокойно пошли на пашни, работать. Гилберт замер в нерешительности. Его секрет что, уже и не секрет никакой? Это была где-то неделя до того, как в Рассветный заявился Шванн Фогель. И неделя эта была похожа на сказку. Гилберт впервые за пять столетий жил, не скрываясь, и хотя его мёртвое сердце немного кололо чувство, что он обрекает Рассветный на неверное представление об упырях… Хмель и многообразие еды, которая совсем не сопротивлялась, туманили разум, и Гилберт забылся в круговерти веселья. Он понимал, что его дни в Рассветном хоть и похожи на благословение Богов, но должны рано или поздно закончиться. Нельзя оставаться на одном месте слишком долго. Его ищут. Ищут и не перестанут. И это правильно. Это хорошо. То, что творили жители Рассветного — нет, но отказываться от чужой доброты было бы глупо. Но если Гилберт уйдет, а сюда нагрянет нормальный вампир, то все эти люди будут невинными барашками, сами идущими на смерть, как на торжество. Касалось ли это самого Гилберта? Ну, он все ещё воспевал в балладах светлых героев и предостерегал об опасностях теней. На этом его долг как барда был выполнен, а отсутствующая совесть чиста. А затем объявился Шванн. Шванн Фогель — светлый рыцарь Белой Азалии, единственный законный наследник великого Ордена Воздаяния, бравый воин, несущий волю Богов. И эта воля была совсем не на стороне Гилберта. Рыцарь не стал церемониться. Занёс над головой вампира меч — со свистом обрушил. Ровно и четко, одним отточенным за годы движением. Плохо дело. Гилберт отшатнулся. Юркнул влево — меч мелькнул совсем рядом. Шванн напирал. Шванн не давал продыху, нанося удары один за одним. Гилберт бросился к дороге, ведущей в лес. Там он мог спрятаться среди родных теней, там не было настолько открытой местности. Ему преградили дорогу — ловко и быстро. Знали, как он будет действовать. Меч просвистел над ухом. Гилберт испуганно вскрикнул. Нечеловечески, утробно, больше похоже на шипение и рык дикого животного. Шванн надменно ухмыльнулся. Он, верно, думал, что раскрывает жителям истинную природу Гилберта. Шаг ещё влево, немного назад — но рыцарь будто угадывал все движения. Меч рассекал воздух, но одного попадания серебряного клинка стало бы достаточно, чтобы у Гилберта больше не было шансов на побег и спасение. Шванн не торопился. Он действовал методично, стремясь обезопасить себя и в первую очередь не нанести вред противнику, а оградить все пути отхода. Он знал свое превосходство, пытался зажать охваченную паникой нечисть между стен. Сколько вампиров он уже уничтожил? Нужно было что-то, что выбило бы его из проверенной колеи. Гилберт в первую очередь был бардом. По крайней мере он на это надеялся! А что бы сделал бард? Меч снова мелькнул у щеки. Прыжок — нечеловечески большой, но Шванн был быстрее. Гилберт застонал от боли – серебро коснулось кожи на ноге, вспоров ткань штанов. Рана дымилась и шипела, расползалась уродливым ожогом. Надо было думать быстрее. — Ирод! — закричала какая-то девушка из толпы. — Оставь его, иди своей дорогой, вояка! Шванн не мгновение удивленно оглянулся. Толпа, не успевшая разбежаться, недовольно гудела. Вот оно! Публика. Гилберт был бардом. У него была верная публика. А Шванн слишком дорожил репутацией. Шаг ещё назад — небольшой, просто показать толпе рану, захромать. Всхлип — Шванн непонимающе, но грозно снова перевел взгляд не него. Замахнулся — ударил. Не Гилберта — воздух. Но театр всегда был насквозь фальшивым. И сейчас театр был полностью в руках вампира. Тот с тяжелым, будто предсмертным вздохом осел. Прямо в грязь, прямо в вычурной белой рубашке. Драматично! — Какого дьявола ты творишь, нечестивый? — Прошипел Шванн. И это и стало его ошибкой. Заговоришь с вампиром как-то кроме молитвы — считай, ты погиб. Может, не в прямом смысле и не в этом случае, но… — Святлейший, — начал с придыханием Гилберт. Громко, так, чтобы вне слышали. — Я раскаиваюсь во грехе, если совершил его. Скажите, в чем я повинен перед вами? Я лишь странник, желающий нести в дома людей искусство! — Ты что, ублюдок, в игры играть решил? — рыцарь зло скривился и занес меч над вампиром снова. Тот замер в самой жалостливой позе, прижав к себе лютню и зажмурившись. Он почти плакал! Жаль, что вампиры этого не умеют. — Заткнись и сдохни. Но Фогель промедлил, решил услышать ответ — и ошибся дважды. — В чем я виноват, что ты судишь меня клинком, благородный? — Гилберт ещё чувствовал страх, сжавший грудь, но он был бардом! Барды не боятся сцены. Немного боятся смерти, но это было не так важно. В успехе своего идиотского фарса он был почти уверен. — Да, я нечестив, но Глубоководье славится своею терпимостью и радушию ко всем гостям, вот я пришел искать убежища… Пусть меня судят люди, раз уж ты открыл им мою природу! Неужели светлый благочестивый рыцарь ударит немощного, молящего о справедливости… и о милосердии? Толпа загудела ещё сильнее. Шванн фыркнул. — Отродье теней, подобное тебе, в милосердии не нуждается. И — финальный акт! Гилберт запрокинул голову, испуганно подставил шею под клинок. Он сжался, стараясь стать крохотным, незаметным, жалким. Сирым и убогим, беспомощным. — Воля твоя. — прохрипел вампир. — Прости грехи мои, Богиня! Но в чем, в чем я грешен, в чем виноват… И здесь публика не выдержала. Это называлось кульминацией, катарсисом. С вилами наперевес извечные пьяницы бросились спасать своего барда от чужака, девушки принялись кидать камни и сыпать оскорблениями на рыцаря. — Урод! — Убийца! — Вот тебе! — Псих! — Идиот, дальше носа своего не видит! — Бей его! Растерянный рыцарь, привыкший к почестям и признанию, медленно опустил меч и повернулся к разъяренному народу. — Вы не ведаете, кого защищаете! Это вампирское отродье хочет вас одурачить! Не верьте ни единому слову! — попытался оправдаться он, думая, что открывает глаза людям, льет свет на правду… Толпа даже не замедлилась. Они все ринулись колотить рыцаря, с позором гнать из Рассветного. Шванн ошалело искал среди них хоть проблеск поддержки — и ничего подобного не находил. — О, Тир, вразуми эти заблудшие души… — прошептал он. Люди кричали, угрожали, зажигали факелы и поднимали вилы — и на кого! На Шванна Фогеля, светлого рыцаря Белой Азалии, единственного законного наследника великого Ордена Воздаяния, бравого воина, несущего волю Богов… На Шванна Фогеля, который и помыслить не мог, что где-то есть те, кто не знают о его подвигах, о его ревностном отношению к своему делу и своей чести. В то, что они могут знать, и все равно вступаться за жалкое отродье, он не верил и поверить не мог. — Вы хоть знаете, во что ввязались..? — отрешенно пробормотал он себе под нос. — Боги, защитите их… Драться с невинными заблудшими душами Шванн бы не стал. Не мог себе позволить прикончить тех, кого клялся защищать! Это принесло бы дурную славу не только ему, но и всему Ордену, а этого допустить было нельзя. И что делать? Оборачиваться в бегство? Такое тоже было под запретом. Дать себя растерзать? Ещё чего! Шванн принял единственное верное решение о вынужденном краткосрочном отступлении и… рванул в сторону храма. По местным законам арестовывать преступника и тем более вершить самосуд в церквях было категорически запрещено и каралось смертной казнью. А убежище в церкви любого Бога из Светлой Триады в границах Глубоководья предоставить члену Ордена Воздаяния были обязаны. Какой позор — бежать с поля боя, да ещё и так! Гилберт встал, отряхнулся, все ещё смятенно провожая взглядом и яркую фигуру в бело-красном плаще, и взбешенных горожан, и от греха подальше… направился в таверну. Страшно хотелось перекусить, и был шанс, что там найдется пара зевак. Он ещё сам не верил в то, что его спектакль так хорошо сработал. Рубашку придется стирать, самому — долго и упорно мыться, но это были мелочи. Он выжил! Ну, сохранил себя в посмертии, но не стоит вдаваться в детали. Выжил, столкнувшись с настолько суровой угрозой. Бой один на один непременно закончился бы для него небытием. Но! Гилберт был бардом, и у него по счастливой случайности была невероятно верная и пылкая публика. Жаль их, доверчивых. Ну, это не забота Гилберта — думать о будущем горожан, поднявших руку на такого рыцаря. Выжил — чудно. Надо сматываться. Но это завтра! Сегодня только таверна, мытье и стирка. И, пожалуй, можно начать складывать балладу о том, как…

***

Неделя. Чертова неделя. Шванн жил среди послушников в церкви Латандера — и даже они его шугались. Верховная жрица старалась не смотреть в глаза, а день на четвертый и вовсе уехала в Глубоководье по каким-то якобы срочным делам. Спать на узкой койке было хуже, чем на земле. Похлебка была так себе во всех смыслах. Расписание церкви приходилось учитывать, и Шванн никогда не был вынужден так много молиться Латандеру. Вообще недостатка денег рыцарь не испытывал никогда, и потому если удавалось надолго остановиться в любом городке, он использовал эту возможность и шел в лучшую таверну. Но здесь ему были… не рады, мягко говоря. Наутро после той роковой ночи Шванн вышел из церкви на свой страх и риск. Недовольная толпа уже рассосалась: все отсыпались в своих домишках, не ведая, какую страшную ошибку совершают своим бунтом против Ордена. Фогель направился прямиком к мэру, но его заспанная ассистентка сказала, что сэр-как-его-там сейчас не принимает. Освободится… не скоро, и между строк читалось: для вас, достопочтенный рыцарь, никогда. Слухи по Рассветному расползались стремительно. Шванн направился к шерифу — стукнул кулаком по столу, даже припугнул Орденом, но нет, ответ оставался тем же: вас принять не могут. Хотелось взвыть от безнадежности этих идиотов, но Фогель держал лицо как мог. Это было начало: завидев его на улице, мужчины хмурились, женщины начинали шептаться, некоторые дети пускались реветь. В домах захлопывались ставки и запирались двери. Ох, не того они боялись! Но Шванн знал, что возвращаться домой с позором никак нельзя. Нужно найти способ… выйти из ситуации героем. Как обычно! Но, видимо, теперь тени бросали его изобретательности вызов. Он подозревал, что вампиры искусные лжецы, но чтобы за три недели перетянуть на свою гнилую сторону весь город! Да ещё и принадлежащий Глубоководью, а значит, территории Ордена Воздаяния! Хитрое создание. Коварное, ждущее, что рыцарь уйдет ни с чем! И тогда, видимо, и начнется кровавая баня. Но Шванн понимал суть этого плана, и решил брать отродье измором. Он следовал за тварью по пятам. Он давал понять — способа скрыться от Ордена нет и быть не может. Наблюдал из угла таверны, шел по улице в шагах десяти — так, чтобы успеть догнать, если что. Караулил у дверей и окон, если его выставляли. Приходилось временно поступиться гордостью, но ничего. Главное было дать вампиру понять — если он попытается сбежать, его выследят и убьют. Без публики эта лживая гадина была обречена. А медленно, но верно Рассветный начнет замечать все его худые стороны. Не может хищник жить среди овец и не загрызть одну-другую. И тогда его соратники обернуться против, и меч Шванна завершит свое правосудие по всем заветам Тира. За неделю Фогель выучил незамысловатое расписание упыря. Перед самым закатом он вываливался с верхнего этажа таверны с лютней в руках и довольно усаживался на стойку. Окна здесь были для него заботливо зашторены. Он начинал с какой-то байки: как правило, спрашивал какие-то мелочи у посетителей, и ответы наталкивали его на нужные мысли. Тварь старалась втереться в доверие, и делала это так искусно, так легко, что со стороны казалось, что всё это искренне. Но Шванна, изучившего противника от и до, знавшего все хитрости и приемы вампиров, было не так просто провести. После байки, часто такой, что зеваки могли посмеяться от души, а в таверну начинали стекаться новые лица — один раз даже матери с детьми, когда накануне вампир сообщил, что хочет следующий вечер начать со сказки — и тогда, когда богомерзкое создание уставало вычурно болтать (акцент у него был очень явный, выразительный), оно начинало… петь. Пела тварь хорошо. Вампирам было положено обладать приятным влекущим голосом, но конкретно эта особь, нужно было признать, была наделена талантом недюжего барда. Баллады этот упырь выбирал или совсем забытые и древние, или сочинял свои, те, которые никогда и нигде больше Шванн не слышал — но парочку он все же узнал. Кажется, мог даже припомнить автора… Была и странность. Когда сюжетно закрученные песни утомляли публику, вампир наигрывал простые мелодии для танцев или что-то расхожее в народе. Когда и это приедалось публике, и та редела, не забыв подкинуть десяток-другой монет и подставить пару-тройку шей с сочной алой кровью барду, тот хмелел и снова переходил на россказни. И под самый рассвет, когда в “зрительном зале” оставались одни храпящие пьяницы, сонный тавернщик и всегда бдительный Шванн, очевидно, сильно напрягающий примерно всех, мерзкий кровосос всегда, из раза в раз, начинал одну и ту же историю. Эта история была известной на всем Побережье. Многие считали её выдумкой, кто-то верил, что такое было и в самом деле… Одно точно было правдой — культ, о котором шла речь, действительно существовал с древних времен и распался относительно недавно, только в этом столетии. Отголоски этого обширного культа — множество освободившихся от гнёта хозяина порождений. Одно из таких лишило Шванна семьи и дома. Воспоминания каждый раз отдавались слепой и свирепой болью в черепе. Хотелось швырнуть в барда чем потяжелее, чтобы он заткнулся. Но Шванн был вынужден терпеть. Боги его испытывали, и он не мог перед ними оплошать. Тем не менее, его чувства наглый упырь умудрялся вывернуть наизнанку. Поиздеваться, может? Других зрителей к этому моменту не оставалось. Но вампир не смотрел на него. Он закрывал глаза, когда рассказывал поверье. Поверье, ставшее народной легендой. Историю о гибели знатного семейства Де Ла Шеридан. Гнусный прием. Вампир знал, Шванн был в этом уверен, что он делает. Чертова неделя! Каждую ночь — одна и та же раскрытая гниющая рана, на которую упырь щедро сыпал солью. Но сдаваться в Ордене не учили. Дед воспитал воина — и этот воин умел направлять ярость в нужное русло. Но неделя! На рассвете упырь поначалу просто бросал опасливый взгляд на рыцаря и уходил наверх. Но к пятому дню немного осмелел и, все ещё косясь на Шванна, направился к выходу из таверны. Это было странно — солнце губительно для отродий теней, но, шатаясь, вампир шел на прикрытое козырьком крыльцо. Фогель следовал за ним, но оставался в проходе, готовый ко всему. Но с тяжелым вздохом упырь мостился на ступеньки и припадал к перилам, держась за голову. От него несло алкоголем, как и от тех, кем он закусывал. Рассветный не зря получил свое название. Из дальних гор на горизонте выглядывало розовое солнце — заря занималась всегда такая, что дух захватывало. Золото лилось на мир, как самое прелестное благословение Латандера, облака переливались от персикового до фиолетового, от алого до ярко-белого. Простор Глубоководья сливался с высью: всполохи, росчерки небесного художника, мазки его насыщенных красок вызывали странный трепет, внутренний восторг. Вампир сидел на крыльце, удачно скрытым в тени, и смотрел. Смотрел на смертельный для него восход, и его глаза сохли, выжигаемые волей и заветом Владыки Зари, наливались недавно выпитой кровью. Отродье молчало и не двигалось, пока среди розовых перьев облаков не прорезалась привычная дневная лазурь. Тогда упырь вставал и, кивнув почти спящему тавернщику, ждущему сменщицу-жену, все же направлялся наверх, куда Шванна не пускали. Фогель не забыл и про письмо, которое, судя по адресу, было направлено из этой таверны. Тавернщин скептически бормотал: — Алоиз Майер? Эт мой отец. Старый совсем из ума выжил. Он отдыхает в верхних комнатах. Спустится — расспросите, благородный. Но он Гилберту прикипел посильнее моего, считайте, как к внуку. Может и по башке надавать. Шванн предостережение уловил. Он пытался требовать и запугивать, убеждать и показывать брошь Ордена, но местные были непреклонны. Наверх могли подниматься только постояльцы, а для Фогеля все комнаты оказывались чудесным образом заняты. И закон был на стороне тавернщика. Конкретных обвинений к вампиру пока предъявить было нельзя. Обычно нежить жители выдавали ордену сами, её не считали за… людей, и это было правильным подходом. Действовать во вред гражданам Орден не мог, а тут пробиться наверх без неприкрытого насилия было невозможно. Так что Шванн мог только ждать. Или сдаться — но ещё чего! Старик действительно к концу недели спустился — дряхлый, но задорный, и подтвердил: да, его письмо. Но тут же попросил рыцаря уйти, мол, был не прав. Был готов оплатить штраф за ложную тревогу, но трясти деньги со старика было как-то низко. Недостойно рыцаря, тем более, никакой ложной тревога не была. И потому Шванн просто давал вампиру понять, что уйти от правосудия нельзя. Деду отправил письмо из церкви: дело трудное, но не невыполнимое. Без подробностей… Ждал ответа. На исходе недели не выдержал. Что поделать? Вспыльчивость давала о себе знать. Остановил вампира после рассвета, загородив ему проход и заблаговременно закрыв от глаз тавернщика дверь. Создание выглядело… Вымученно. Но Шванн не вёлся, знал: эти твари умелы в притворстве и пойдут на что угодно, чтобы выкрутиться и получить своё. — Что ты, мать твою, здесь устроил? — напрямую и с нажимом спросил Фогель. — И вам доброго утра, сэр. Ради Богов, оставьте меня в покое, благородный. — промычал упырь. Акцент звучал действительно странно, вычурно, не похоже ни на один говор из соседних Глубоководью стран. — Я не дам тебе устроить кровавую баню, так и знай. — Шванн высокомерно вскинул голову. — Выйди и сразись со мной честно, если в тебе есть хоть капля того, что ты пытаешься имитировать перед этими несчастными душами. — Я не идиот. — вампир хмыкнул. — Просто, если вам не трудно, прекратите меня преследовать и идите своей полной подвигов дорогой света. Ищите тех, кто угрожает миру. Я же никого не трону. Даю слово. — Таким, как ты, верить нельзя, отродье. — Фогель скривился. — Ага. Вы правы, без шуток. Покарайте каждого вампира, какого найдете, если, конечно, он будет представлять угрозу. А теперь позвольте, я пройду. — Ты — главная угроза. Я буду защищать этот город! — Меч вам в руки. — вздохнул вампир, а потом как-то стыдливо отвел взгляд. — Клянусь, мне нечем перед вами оправдаться, ведь вы не станете слушать. Вы не даете мне уйти. Вы не даете мне даже работать, распугивая публику. Вы даже не… убьете меня, в конце концов. — Я несу не смерть, а свет. — Шванн сощурился. — Мой долг пролить его на Рассветный и обличить твою истинную сущность. — Да. Вы славный герой. — вампир опасливо покосился на отступающую от крыльца под первыми яркими солнечными лучами тень. — Славный герой безупречной баллады. Но я не тот злодей, который вам был бы под стать. Я просто бард, сэр. — Ты? Ты гниль. Гниль нужно вычищать. — Да. — вампир кивнул. — Вы верно рассуждаете, сэр Фогель. — Так ты знаешь меня!? — Покажите пальцем, кто не знает. — упырь начал недовольно массировать веки и жмуриться. Солнце подступало всё ближе. — Я думал… Местные не знают, кто я такой. — Орден Воздаяния крайне известная организация, как минимум в Глубоководье. Вы и ваш предок — герои страны. Но Рассветному был нужен не воин, не легенда — а тот, кто их слагает. Вы пришли не туда. Уходите, молю вас. Оставьте и меня, и город. — Ты не собьешь меня с пути Божьего, как сбил их. — Шванн схватился от возмущения за рукоять меча. — Выродок. — Как вам угодно, сэр, но у меня есть имя, и не одно. Здесь меня зовут Гилбертов Швайгенхарцом. Будем знакомы. А теперь, прошу, дайте мне пройти. — Последний вопрос. — примирительно поднял руки Шванн. Нужно было терпеть. Выжидать, пока природа этого зверя не покажет себя, и тогда можно будет выложиться на полную, показать всю свою ненависть. До тех пор — выжидать и быть готовым. — Почему ты, как болванчик, рассказываешь это надоедливое поверье..? Его и так все с детства знают. — Всё просто, сэр Фогель. — вампир снова отвёл взгляд. Грустный, потерянный, полный странной горечи. Но Шванн знал, что тени и их порождения не были способны на чувство. Хорошая имитация, достоверная, но не тот зритель. — Я, как и вы, желаю, чтобы всё оставалось на местах. Я, как и вы, не хочу, чтобы вампирам верили, велись на их уловки. Воины совершают ради этого подвиги. Воины расчищают свету путь. А что может бард..? Бард может умножать их славу и предостерегать от опасности несведущих. — Черта с два я тебе поверю. Хочешь того же, что и я? Животное, ты хочешь меня провести. — Шванн зло сжал кулаки. — Как и всех здесь. Не выйдет. Не выйдет, уродец! — Будьте героем, сэр Фогель. — продолжил, как ни в чем не бывало, упырь. — Будьте таким же верным себе и Богам. Не верьте мне. Не верьте ни одному отродью теней. Будьте безупречным рыцарем, как от вас и требуется. Вот и всё. Но поймите — я знаю, что мое время ещё не пришло. Я не хочу умирать — снова. Я буду защищать себя, хоть мои глобальные цели совсем в другом. Будет лучше, если вы просто позволите мне уйти. Вампир поднял свои измученные грустные красные глаза на рыцаря, и они пересеклись взглядами. Шванн знал, что все эти слова — часть сетей, в которые рыцарь не должен попадаться. Орден запрещал говорить с высшей нежитью не просто так, но ситуация требовала иного. Но верить! Верить мерзкой твари точно было нельзя. — Не неси вздор. — прохрипел Фогель. — Я клянусь, я поймаю тебя на ошибке. Ни один упырь не способен оставаться в обществе, никого не убивая и не калеча. Ты сгинешь, как только я смогу обличить это для остальных. Я буду дышать тебе в затылок, я буду преследовать, я буду в излюбленных тобой тенях ждать, пока ты оступишься. Ты не сможешь убежать. Подобные тебе должны упокоиться от моего меча и моей молитвы. И, сверля взглядом противника, Фогель сделал шаг назад, пропуская тварь внутрь таверны. — Что же, пусть будет по-вашему. Я не смогу вас переубедить, и, должен сказать, это… хорошо. Это правильно, особенно для такого рыцаря, как вы. — кивнул и все же скользнул вглубь помещения подальше от жгучих лучей вампир. Грусть в его глазах переменилась чем-то другим, и Шванн едва успел уловить этот поток лживых чувств. Многовековая обреченная усталость, пустота бездушной не-жизни. Скорбь. Смирение. Тяжесть. Все то, чего в скудном арсенале эмоций, доступных вампирам не было. Актёришка! — Тогда сойдемся на этом. Ждите, сэр Фогель. И я тоже буду с нетерпением ждать.