Немощность

Я прожила свою жизнь заурядно, даже не прожила, скорее прожгла. С детства я рисовала картины, не чаяла души в своём творчестве. Я любила пейзажи и натюрморты. Моя лучшая картина была - "Лазурное море". Кисть выводила очень тщательна по холсту, чтобы нарисовать плескающиеся барашки волн. Пасмурное небо занимало особое место в данной картине, по крайней мере, для меня. Обстановка в моей комнате так называемый "творческий беспорядок", всё пропахло маслом: красный фартук, напоминающий засохшую кровь на асфальте, стол цвета сажи, зелёный, напоминающий солдатскую форму, старенький табурет, серые непримечательные стены; дабы проветрить моё личное помещение потребовалось бы наверное несколько месяцев, настолько въелся этот запах, который был мне когда-то родным. Я жила живописью. И это не шутка. Ничего в моём пребывании на Земле не было, помимо красок. Художественная школа была сложна. В ней меня изъедала зависть к другим, однако я не сдалась, приняв решение стараться, стать лучше остальных. Так и получилось. Мои картины на удивление моих родителей продавались. Была ли я этому рада? Только отчасти. Мне было всё равно. Хотя я толком и не помню свои переживания. Зато отчётливо помню, как потеряла свою тогдашнюю жизнь. Конец весны. Я ехала в художественный институт из своего маленького городка в столицу. У меня были вдеты наушники, играла песня Nirvana - And i love her. Уже переходя дорогу к учебному заведению, ступая на дорожную зебру, почти дошла. Мимолётный рывок недопониманием и шоком скользнул сквозь всё моё тело. С меня слетели очки, наушники, сумка, тубус с моими работами. В меня влетела машина. Лёжа на земле, помню лишь мгновение: кровь ползла по асфальту и боль впивалась через кожу и кости, выворачиваясь наизнанку. Проснулась я в больнице, с иглой капельницы вколотой в руку. Что-то пищало. Стены такие белые, что неприятно было находится в их ловушке, не то что смотреть на них. До мозга осознание произошедшего доходило достаточно долго. На мне из одежды была какая-то рубашка, по ощущением, как вылитая каким-нибудь химическим способом наволочка. Я лежала под одеялом по ключицы. Мне стало страшно на минуту, да так, что не могла сдвинуться с места, выговорить слово, хотя, какое слово? издать писк, нелепый звук, отчаянный всхлип - совершенно не представлялось возможным. Я никогда не чувствовала так себя. Беспомощность и страх. Тем более уколов я также боялась с малых лет, а во мне тогда находилась игла, которая будет видна мне постоянно... Я боялась пошевелить рукой с трубочкой от капельницы, пугалась оторвать, сделать хуже. Самое пугающее... что я была в той ситуации одна... Я посмотрела в сторону своей правой руки. Она была для меня размыта из-за отсутствия на моей переносице очков да и разум не позволял заметить последствия. Но странно... Будто не могла ей полноценно пошевелить. Тогда возникла мысль: "это от страха". Думала со мной всё будет в порядке. Я человеком простым себя считала и потому не задумывалась о плохом. Через несколько минут ко мне в палату зашла медсестра. Вкрадчиво поглядела на меня и вышла через секунду. Спустя ещё несколько кратких промежутков часовых стрелок ко мне вошёл врач. Мужчина лет шестидесяти, с лысиной и светлой сединой на подбородке. Он сообщил мне, что в меня врезался автомобиль, что я отлетела на 4 метра и так получилось... мою руку пришлось ампутировать, так как она висела буквально за последнее сухожилие. Я не поняла его. Ни на секунду не могла вообразить себе то столкновение, полёт и отсутствие руки. Только после тех слов, сухих без промедления в зачитке текста, написанного на скудной форме планшета, до меня дошло. Мои глаза вновь посмотрели на правую руку. Разум прояснил картину и очи уже не пытались ничего скрыть, замаскировать, обмануть во благо моего душевного равновесия. На глаза стали наворачиваться слёзы. Первые звуки, издавшее моё горло были всхлипами отчаяния. Невыносимого. Мне захотелось не существовать. Умереть. Убить себя. Настолько силён был порыв эмоций, бившийся в хлипкой истерике. Мои родители приехали вечером. Оказалось, я пролежала уже около дня. Я не желала слышать, как мне сочувствуют первое время, только хотелось, чтобы был кто-то рядом, не произнося ни слова. Хотя, знала, если такое и будет, то всё равно на меня будут смотреть с жалостью. Нет, не с состраданием. Это иное. Жалко - это когда вы видите на вокзале котят в картонной коробке, просящихся в добрые руки. Сострадание - это не сожаление, не жалость, не что бы то ни было ещё. Это то чувство, с помощью которого человек может понять другого, через пережитый им опыт и разделить боль вместе. Все родственники испытывали ко мне жалость, низменную, ничтожную, ублюдскую жалость! С начала во мне было нечто скорби, затем в геометрической прогрессии оно стало преображаться в раздражение, потом наконец в гнев. Я пролежала в госпитале три месяца. Всё же у меня были и другие травмы и ранения, которые появились при столкновении. Уж чего-чего, а возвращаться туда - ни за что! Еда - пластиковая или резионовая на вкус. Люди злы, вплоть до медсестёр. Были множественные процедуры, звонки родителей, даже самые дальние родственники звонили зачем-то, я не знала их в глаза и они меня соответственно. Так зачем мне сочувствовали? Мне это сочувствие и слова не сдались в то время вообще. Меня удручало и выбешивало всё. Тиканье часов, запах спирта и безупречной чистоты, скрип койки, цоканье шагов, а также колёсиков в коридоре за дверью, тянущееся время, свет ламп, цвет стен и пола, пиликанье медицинской аппаратуры, голоса, в том числе и мой. Словно меня подменили в те дни, да и поныне. Ибо по другому описать это не могу. Чужой голос, вместе с ним и тело, мысли. Да я думать стала по другому! Чуждые размышления бросались в голову, которая болела чаще, чем приёмы пищи. Ненависть была тихой, глубоко внутри воплощалась и крутилась, ворочаясь в вальсе злобы. Засыпая на мгновение в палате, только лишь на миг закрыв глаза, будто прямо из подушки вылезала чья-то тёмная лапа, которая дотрагивалась до меня и испуг пронизывал до глубины, наверное вплоть до середины живота. Я инвалид. Теперь вот, как ко мне относятся люди. Я испытывала исключительное отвращение к этому. Отвратной казалась сама мгновенная мысль. Культя заместо правой руки красовалась под моим плечом, заросшая плоть, напоминающая свёрнутый конец сосиски. Куда печальнее выглядели дурацкие движения ею. Касаться, наблюдать за обрубком в зеркало, ощущать отсутсвие моей основной руки в действительности было невероятно дискомфортно. У неё как будто не было опоры, ловкости и опыта владения. Словно пузырь со дна болота, дошедший до поверхности, во мне проснулась язвенная злость. Я больше не могла рисовать. Я и так ощущала себя неполноценным человеком, ибо ничегошеньки помимо живописи в моём разуме не жило, ни одной иной идеи. Теперь же, когда лишилась единственной причины моей жизни - неполноценность возрасла не только в плане физического состояния. Я пыталась переучиться писать картины левой рукой, однако это ни чем, кроме срыва не заканчивалось. Запах масла стал смрадом. Противно было видеть всё. Заходя в свою комнату становилось больно, прорезающе душу, коверкая её, мучилось сердце. А двигаться и то... куда противнее... У меня было такое красивое тело... Я жаждала конца. Ужасно. Мне были трудны такие обыденные и рутинные вещи, как просто напросто сделать себе чай. Мне ни раз и не два доводилось обжигаться кипятком, а после вытирать всю пролившуюся жидкость. Странно и неприятно было не только носить, но также надевать любую одежду - правый рукав шатался от телодвижений и ветра. Подписи во всяческих документах получались разные, от самых нечитаемых, до просто неразборчивых и кривых. Убираться в квартире тоже неудобно, всё приходилось ставить куда-то, чтобы подобрать другой предмет, именно поэтому дальнейшие месяцы, а то и больше года в моём жилище был безобразный беспорядок, сметающий последние надежды на какие-либо изменения в жизни. Лишаясь одной стороны - становиться дискомфортно проживать день за днём. Каждая задача, которая раньше была подсознательной или которую ты выполняла не задумываясь, превращается в полноценный тест на выносливость с терпением. Дни становились трудом. Какой гнилью я исходилась на других и как одновременно апатично на них смотрела, вы себе не представляете. Холодная и агрессивная инвалидка. Смешно звучит. А ведь это я. Знакомых никогда не имела. Все казались дураками и идиотами, а те, кто не попадали под данный критерий, воображались недосягаемыми гениями, в которых теплился несравнимый и недостижимый талант, несравнимый для меня. Пустота на месте руки встала пустотой в душе, в которой появилось нечто разъедающее. Нет, даже не так. Оно было скорее медленно поглощающим. Я не могла понять, что это было за ощущение, однако внутри меня словно уменьшалась жизнь. До такой степени поглотило мою душу и сердце это чувство, что во мне не осталось ничего. Я думала: восстановлению больше не подлежит, никогда не зарастёт. Я нарекла это чувство "мглой". И та самая "мгла" извратила меня до неузнаваемости. Злоба потихоньку кончалась, но из института успела уйти задолго до этого. В моменте меня посещало состояние, при котором не боялась, не стыдилась и самое главное не испытывала отвращения к отрубленной руке. Тогда ноги сами несли тело на улицу, дабы удовлетворить потребность в социализации и свежем воздухе. После первых встреченных людей, найденных снаружи, я чуть ли не разворачивалась на месте, ступая обратно за двери подъезда. В дальнейшем такое состояние то покидало, то возвращалось ко мне. Значимы были те дни и часы, в которых плевать было на инвалидность. Вне дома на меня несколько секунд пристально и заинтересованно глазели прохожие, потом, видимо понимая, что смотреть на нестандартного человека в меньшей мере неприлично, отворачивали головы, пряча свой взор. Мои глаза в то время были утомленны от этих взглядов. Я... вправду выглядела не очень в то время. Подходила к концу зима и я не могла ничего понять. Исчезла учёба, пропало творчество, утонула надежда. Неполноценная, жалкая, потерянная. Я стала бояться выходить из дома. До сих пор не выяснила окончательную причину этого страха. То ли ментальное состояние сотряслось до ужаса, то ли... Я же говорю, до сих пор не понимаю что́ это такое было со мной. Балкон спасал немного, хоть дышала. Утомительно время в квартире, оно длится вечность, растягиваясь до невообразимых значений. Я практически постоянно лежала в постели. Ничего, кроме как залипания в телефон я не совершала. Во снах мне часто являлись кошмары. Их содержание рассказывать не стану... В один момент мне совсем осточертели домашние просторы, потому я вышла на улицу. Перед дверью я стояла около минут десяти. Встала в ступор и всё. Но в последний миг осмелела и вышла наружу. Там меня встретил холодный декабрь. Снег смешался с серым льдом, на крышах домов висли сосульки похожие на пики. Я закуталась как можно теплее: не люблю холод. Меня посетила мысль прогуляться просто по своей улице, потом перешла на другую, ещё на одну. Хорошо, что массивная куртка спасала меня от всевозможных странных взглядов. Правый рукав я сунула в карман и потому было более менее нормально, прохожие не замечали меня, вернее не обращали внимания, как было летом или осенью. Я слегка расслабилась. Правда всё равно ощущала нечто неестественное вокруг. Может, я тогда уже привыкла к косым просмотрам? Скорее всего так. В любом случае, зимой стало менее проблематично выходить на улицу. Не то что бы легче выстроилась жизнь. Повседневные дела всё ещё оставались трудны, держаться в транспорте довольно тяжко, почти невозможно по началу. Я боялась потепления, ибо если придёт тёплая весна, то придётся надевать не громоздкую одежду и все увидят... меня. Предупреждаю, дальнейшее, что вы прочтёте было написано до этого сообщения, потому что открываете дневник, который являлся моим проводником к реальности. С каждой описанной в нём неделей наверняка заметите хоть какие-нибудь изменения в моей душе. Надеюсь.