Усмиряя солнце:Парадокс Вечности.

Их отношения за пределами дома оставались неизменными – они были врагами. Джотаро продолжал охотиться на вампиров и носителей стендов, угрожавших его семье и миру. Дио, чье существование было строжайшей тайной, иногда, используя остатки сил и связи, манипулировал событиями из тени, сталкивая лбами других, чтобы защитить свое убежище или удовлетворить скуку. Они никогда не обсуждали это дома. Был негласный договор: дом – священная нейтральная территория. Однажды Джотаро вернулся с задания с глубоким порезом на руке и мрачным выражением лица. Он имел дело с группой фанатиков, поклонявшихся «Воскресшему Дио». Дио, увидев кровь и почувствовав возбуждение и ярость в альфинских феромонах Джотаро, лишь ухмыльнулся, облизывая губы. «Какие трогательные последователи. Жаль, что они так некомпетентны». «Заткнись, – отрезал Джотаро, позволяя Дио перевязать рану (у того были столетия опыта в медицине). – Если бы не ты, этого бы не было». «Если бы не я, Джо-джо, ты бы сейчас перевязывал царапины от какого-нибудь жалкого грабителя, а не жил в доме с бессмертным вампиром», – парировал Дио, его пальцы были удивительно нежны на коже Джотаро. Джотаро схватил его за запястье. «Ты здесь. Ты мой. И здесь ты не делаешь пакостей. Запомни». В его глазах горел тот же огонь, что и в ночь их первой близости – огонь владения. Дио замер, и на его лице, вместо насмешки, появилось что-то вроде уважения и той самой, тщательно скрываемой нежности. «Да, мой грубый альфа, – прошептал он. – Здесь – твой». Они научились читать друг друга по мелочам. Дио готовил кофе именно так, как любил Джотаро – крепкий, почти горький. Джотаро привозил ему редкие книги и дорогие ткани для новых одежд. По вечерам они могли смотреть старые фильмы, и Дио язвительно комментировал исторические неточности, а Джотаро фыркал, но слушал. Их ссоры были краткими и яростными, но заканчивались всегда одинаково – грубым, страстным примирением в постели, где слова были уже не нужны. Любовь пришла к ним не как внезапное озарение, а как тихая, глубокая река, проточившая камень их вражды. Они никогда не произносили это слово вслух. Оно было слишком хрупким, слишком человеческим для них обоих. Но она была в каждом жесте, в каждом молчаливом взгляде, в абсолютном доверии, царившем в этих стенах. Дио любил Джотаро за его незыблемую силу, за его честность, за то, что тот видел его – настоящего, уязвимого, лишенного лжи – и не отвернулся. Джотаро любил Дио за его острый ум, за его неукротимый дух, за ту сложность и глубину, которые он скрывал под маской надменности, и за то, что только с ним, Джотаро, он позволял этой маске упасть. Они были парадоксом. Две половинки одной сломанной вечности, нашедшие друг в друге не продолжение войны, а неожиданный покой. Враги для всего мира. Возлюбленные – только здесь, за этим порогом, в тишине своего общего дома, где грубый альфа и течная омега нашли в объятиях друг друга то, чего не могли найти за тысячелетия одиночества и лет тоски: понимание, страсть и дом. Их история не закончилась. За пределами дома их ждали новые соперники, новые угрозы. Но теперь у них был секрет, сила, которую никто не мог постичь. Сила парадоксальной любви, рожденной из ненависти и закаленной в огне страсти. Они шли разными путями, но вечером всегда возвращались в одно место. К друг другу. В свой хрупкий, нерушимый мир, где царили только они – Дио и Джотаро.