После него

Уилл проснулся от полосы солнечного света, пробившейся сквозь щель в шторах и упавшей прямо на веки. Он зажмурился, потянулся, и его тело отозвалось знакомой, уже притупленной болью в переносице. Но сегодня она казалась не столько напоминанием об унижении, сколько шрамом, отметиной пережитого шторма. Шторм закончился. Он лежал, слушая непривычную тишину. Ни звонка будильника, ни мыслей о предстоящих уроках, ни сжимающего желудок страха перед коридорами школы. Только гул далекого города за окном и пение какой-то птицы на карнизе. Свобода. Настоящая, осязаемая. Она была не в грандиозных планах на Лондон, а вот в этом: в возможности просто лежать и никуда не спешить. Впереди – целое лето. Пустое, чистое полотно, на котором, он смутно надеялся, появятся новые, светлые картины. Он встал, умылся, осторожно касаясь лица. Синяк пожелтел по краям, опухоль почти сошла. В зеркале на него смотрел не затравленный мальчик с прошлой недели, а кто-то другой. Чуть старше. Чуть тверже в уголках губ. Он выбрал чистую, темную футболку и джинсы, и это простое действие – выбор одежды не по принципу «чтобы не выделяться», а просто потому что нравится, – тоже было частью новой, робкой свободы. На кухне царила непривычная, почти мирная атмосфера. Джойс, трезвая и собранная, стояла у плиты, помешивая яичницу. Запах кофе висел в воздухе плотно и уютно. — Доброе утро, — сказала она, обернувшись. Ее взгляд, обычно затуманенный или раздраженный, сегодня был ясным, даже внимательным. Она изучила его лицо. — Лучше выглядишь. — Да, — коротко кивнул Уилл, наливая себе сок. — Спасибо. — Куда-то собираешься? — Гулять. Просто… гулять. Джойс вздохнула, но не со злостью, а с какой-то усталой покорностью судьбе. Она переложила яичницу на тарелку и поставила перед ним. — «Просто гулять». Всё лето так и будешь болтаться без дела? — Мам, это первый день, — тихо сказал Уилл, садясь за стол. — Знаю, знаю, — она махнула рукой, отворачиваясь к раковине. — Просто… будь осторожен. И… — она запнулась, глядя в окно, — рада, что у тебя появился друг. Уилл почувствовал неожиданный прилив тепла к горлу. Он кивнул, не в силах вымолвить слова. В этот момент на кухню, шаркая ногами, ввалился Джонатан. Его волосы торчали в разные стороны, лицо было помятым. — О, а вот и наш социальный деятель, — хрипло проговорил он, потягиваясь. — Уже на подвиги собираешься? Или на очередную тусовку с золотым мальчиком? Настроение, такое хрупкое и светлое, дало трещину. Уилл насупился, продолжая есть. — Оставь его, Джонатан, — без особой убедительности сказала Джойс. — Да я ничего, — брат подошел к холодильнику, достал пакет сока и стал пить прямо из него. — Просто интересно. Вчера поздно вернулся. Сегодня с утра – опять на выход. У тебя с ним что, роман, что ли? Слово повисло в воздухе, тяжелое и нелепое. Уилл почувствовал, как кровь бросается ему в щеки. — Он мой друг. Просто друг. Это так сложно понять? — Друг, — Джонатан фыркнул, поставив пакет. — Слушай, я просто пытаюсь тебя предостеречь, братец мой. Такие, как он, – они с другой планеты. У них свои игры, свои правила. Сегодня ты ему интересен как экзотическая зверушка, диковинка. Парень из трущоб с поэтической душой. А завтра наскучишь. И он укатит на своем лимузине в свой идеальный мирок, а ты останешься тут. С разбитым носом и разбитыми надеждами. Не строй иллюзий. Каждое слово било точно в цель, в самые темные, прокрадывавшиеся ночью страхи. Уилл резко встал, отодвинув тарелку. — Ты ничего о нем не знаешь. И обо мне тоже. — Знаю, что ты наивный и веришь в сказки, — пожал плечами Джонатан. — Дело твое. Только не приходи потом плакаться. Уилл вышел из кухни, хлопнув дверью. Предвкушение дня было безнадежно испорчено. Слова брата, как липкая паутина, обволакивали мысли. А что, если он прав? Что если всё это – временное заблуждение? ..... Стоило ему подняться на крышу и увидеть знакомую фигуру у парапета, как сомнения отступили, будто их сдуло тем самым ветром, что играл волосами Майка. Тот стоял, прислонившись спиной к низкой стене, и смотрел куда-то вдаль, на городские крыши, куря. В его позе была какая-то естественная, небрежная грация, которая заставляла сердце Уилла биться чаще. Услышав шаги, Майк обернулся. Он молча, долгим оценивающим взглядом окинул Уилла с ног до головы, и в уголках его глаз появились лучики морщинок. — Выглядишь живее, — констатировал он, своим чуть хрипловатый от утренней сигареты, голосом. Уилл подошел, встал рядом. Он не сказал ни слова, просто протянул руку, ладонью вверх. Майк задержал на нем взгляд, потом медленно, почти церемонно, достал из кармана куртки пачку «Мальборо». Он выбил одну сигарету, легким щелчком по донышку пачки, и протянул Уиллу. Затем, прикуривая свою, поднес зажигалку и к кончику его сигареты. Пламя отразилось в их глазах. Они затянулись почти одновременно, и первые клубы дыма смешались в прохладном утреннем воздухе. Они курили молча, и это молчание было насыщенным, полным невысказанного понимания. Майк первым нарушил его, стряхнув пепел. — Я тут чо подумал. Надоело на одной крыше куковать, — заявил он неожиданно. — Мы ж не голуби, которые только и знают, что свое гнездо. — А куда еще? — спросил Уилл, и в его голосе прозвучала та самая неуверенность, которую посеял Джонатан. — Да куда угодно. Город большой. Можно просто идти и смотреть по сторонам. Да куча вариантов на самом деле. Предложение звучало и пугающе, и заманчиво. Выйти из этого убежища, этого безопасного кокона, в настоящий мир... но уже не в одиночку. — Ладно, — согласился Уилл, пытаясь звучать так же небрежно, как Майк. — Пойдем. Спустившись вниз, они оказались на пустынной улочке. Солнце уже припекало. Майк огляделся, и его взгляд упал на старую детскую площадку, притаившуюся между двумя домами. Горка была ржавой, песок в песочнице серым и утоптанным, а качели – те самые, двойные, где вы сидите друг на против друга, качаясь вверх и вниз, так и манили. — Освятим новую территорию, — с деловой серьезностью сказал Майк и направился к качелям. Они уселись друг напротив друга. Сначала раскачивались еле-еле, отталкиваясь носками от земли. Потом, войдя в ритм, стали раскачиваться сильнее, и ветер свистел в ушах. И говорили. Говорили обо всем и ни о чем. Майк рассказывал про своего отца, который считал гитару «блажью недостойного наследника», и передразнивал его назидательный тон так смешно, что Уилл смеялся, едва удерживаясь на сиденье. Уилл, в свою очередь, робко делился своими мыслями о книгах, которые читал, о странных снах, которые ему снились, о музыке, от которой щемило в груди. В какой-то момент, увлекшись разговором, Уилл решил пошутить. Когда Майк на подъеме замер на долю секунды в верхней точке, Уилл резко уперся ногами в землю, тормозя свои качели. Эффект был мгновенным и катастрофическим. Майк, по инерции летевший вперед с приличной скоростью, на полном ходу съехал с сиденья. Он успел издать короткое, громкое «Сука!», больше похожее на выдох, прежде чем шлепнулся на жесткий, утрамбованный песок, больно задев коленом о железную опору качелей. Уилл замер, глаза его стали круглыми от ужаса и неожиданности. А потом, увидев, как Майк лежит, скорчившись и потирая колено с совершенно оскорбленным выражением лица, его прорвало. Смех вырвался наружу – неудержимый, истеричный, от которого он схватился за живот и чуть не упал сам. Он смеялся так, что на глаза навернулись слезы, смеялся над нелепостью ситуации, над выражением лица Майка, над тем, как тот, всегда такой собранный и крутой, теперь валялся в пыли. — Ох, Байерс, — прорычал Майк, поднимаясь и отряхивая джинсы. В его глазах не было злости, но горел азарт, дикий и веселый. — Ты сейчас за свои смешки дорого заплатишь. Уилл, всё еще давясь смехом, сорвался с качелей и бросился бежать. Небольшая площадка превратилась в арену для погони. Они носились вокруг ржавой горки, петляли между редкими деревьями, спотыкались о брошенные игрушки. Майк, более длинноногий и спортивный, быстро сокращал дистанцию. Уилл, отчаянно смеясь, попытался забаррикадироваться в домике на дереве, но Майк влез за ним. В тесном пространстве пахло старым деревом и детством. Они столкнулись грудью в грудь, и на секунду оба замерли, тяжело дыша, улыбаясь. Потом Майк, ловко поддев Уилла, выволок его обратно на свет и, уже на земле, всадил ему со всего размаха шлепок по плечу – звонкий, хлесткий, но без злобы. — Сдаешься, диверсант? — спросил Майк, держа его в легком захвате. — Ни-ко-гда! — выдохнул Уилл, пытаясь вывернуться, и они оба, потеряв равновесие, с грохотом повалились на мягкую траву у забора. Лежали на спине, глядя в синее-синее небо, и их смех постепенно стих, превратившись в довольные вздохи. Плечи их слегка соприкасались, и от этого прикосновения по телу Уилла бежали теплые мурашки. — Ты ужасный друг, — сказал Майк, не открывая глаз. — Подлый и коварный. — Зато ты неуклюжий, как слон, — парировал Уилл. — Я же просто остановился. — «Просто остановился», — передразнил его Майк. И добавил уже серьезнее: — Но смеешься ты здорово. Почаще, мне что ли, с качель летать... — последние предложение прозвучало задумчиво. Потом они пошли в маленький круглосуточный магазин на углу. Внутри пахло кофе, чипсами и чем-то химически-чистящим. Они бродили между стеллажами, словно исследователи. Майк с серьезным видом изучал состав на пачке печенья, а Уилл не мог оторвать глаз от полки с дешевыми, яркими игрушками. В итоге купили две полулитровые бутылки холодной воды, две пачки чипсов со вкусом паприки и по шоколадному батончику. Майк заплатил, отмахнувшись от попытки Уилла дать свою долю: «В следующий раз». С добычей они отправились в ближайший парк. Он был не самым живописным, но зеленым и по-своему уютным. Нашли скамейку под огромным, раскидистым кленом у пруда и устроили пир. Чипсы хрустели оглушительно громко, шоколад таял во рту сладкой вязкой массой. Они наблюдали за людьми: за мамами с колясками, за стариками, медленно прохаживающимися по дорожкам, за парой подростков, которые явно спрятались в кустах, чтобы покурить травку. — Смотри, — тыкнул пальцем Майк в сторону мужчины в деловом костюме, который яростно разговаривал по телефону. — Типичный представитель офисного планктона. Прямо сейчас его разрывает на части внутренний конфликт между желанием уволиться и страхом перед ипотекой. — А вон та девушка, — кивнул Уилл на хрупкую брюнетку, кормившую уток, — она писательница. Но пока никому не говорит. Пишет роман о несчастной любви, вдохновляясь этими самыми утками. Потому что они верные. — И глупые, — добавил Майк. — Но да, верные. Они выдумывали целые биографии незнакомцам, смеялись над собственными глупостями, и время текло медленно, медово-тягуче. Потом они просто лежали на траве, закрыв глаза, чувствуя тепло солнца на коже. Уилл рассказал про свое «секретное» дерево в другом конце парка – старый дуб с дуплом, куда в детстве складывал «клады»: блестящие камушки, фантики, первую пятерку по литературе. Майк в ответ поведал историю о своем самом эпическом побеге из дома в десять лет – он дошел до соседского гаража, испугался паука и вернулся, сказав няне, что ходил проверять почтовый ящик. Под вечер, когда тени стали длинными, а воздух прохладным, они снова оказались на скамейке у пруда. Вода была неподвижной, как зеркало, отражая розовеющее небо. — Ладно, — сказал Майк, смачно хрустнув последним чипсом. — Раз уж сегодня такой день, расскажу тебе одну гениальную, совершенно ахуенную шутку. Она не столько смешная, сколько… философская. — он поиграл бровями. — Слушаю, — улыбнулся Уилл, усаживаясь поудобнее. Майк откинулся на спинку, принял вид сказителя. Его голос стал глубже, размереннее. Он мастерски играл паузами, то снижая голос до интимного шепота, то вскрикивая, изображая новых персонажей. — Идет как-то мужик по дороге. Встречает его незнакомец, дает ему записку и говорит: "Сам не читай, а дай почитать другому". Мужик берет, думает: "Странно, ну ладно". Приходит домой к жене, отдает ей записку: "На, почитай". Жена прочла, посмотрела на него такими глазами... и наутро подала на развод! Майк сделал паузу, подняв брови, давая Уиллу осознать нелепость. — Опа, — пробормотал Уилл. — Опа, — согласился Майк и продолжил, уже изображая мужика перед судьей. — Мужик в шоке. Идет в суд, объясняет, мол, невиновен. Судья говорит: "Дайте-ка сюда эту записку". Прочел, побледнел и тут же выносит приговор: пожизненное! — В тюрьме, — продолжал Майк, ведя повествование плавным, почти гипнотическим тоном, — сокамерник у него любопытный. "Что у тебя за бумажка, а? Дай посмотреть!" Мужик сначала отнекивался,мол, вдруг убьешь меня. Сокамерник говорит: "Да как же я тебя, брата по несчастью то убью?!" Мужик, уже ни в чем не уверенный, отдает. Тот прочел... да и убил его! — Что за хрень? — не удержался Уилл. — Самая что ни на есть, — усмехнулся Майк. — Дальше-то интереснее. Оказывается мужик-то – в раю. Стоит перед ангелом, а тот спрашивает: "Как ты сюда попал, чадо мое?" Мужик всё и рассказывает. Ангел заинтересовался: "А можно я посмотрю эту злополучную записку?" Мужик, уже наученный горьким опытом, орет: "Ни за что!" Но ангел уговаривает: "Я же ангел, куда хуже-то?" Ну мужик, была не была, отдает. Ангел прочел... и отправил его прямиком в Ад! Майк широко раскинул руки, изображая падение в преисподнюю. Уилл слушал, завороженный абсурдностью сюжета. — В Аду его встречает сам Дьявол. "Ну что, грешник, рассказывай!" Мужик, рыдая, рассказывает всю эту историю. Дьявол спрашивает, чо в записке то было. "Дай-ка сюда, я посмотрю, что там такого". Мужик в истерике: "Нет! Вы все, кто читает, со мной ужасное творите! Куда дальше-то? Выше ада только небеса, а меня и оттуда выгнали!" Дьявол успокаивает: "Да куда я тебя могу дальше Ада отправить?!" Ну мужик, скрепя сердце, отдает записку. Дьявол читает... и в ярости закидывает его в Прошлое, на пиратский корабль! Сейчас Майк говорил быстрее, его глаза горели азартом. Он вскочил со скамейки, изображая качку палубы, грубого пиратского капитана. — И вот он, наш бедолага, посреди океана, окруженный бородатыми головорезами. Капитан подходит: "Ты кто такой? Откуда здесь?" Мужик, всхлипывая, выпаливает всю свою историю с начала до конца. Пираты слушают, рты разинув. В конце капитан говорит: "Ну и дурак же ты, дружище. Дай-ка я прочту эту записку, может, пойму, в чем дело". Мужик орет: "Нет! Вы меня сейчас к акулам кинете!" Пират говорит что как он может так поступить. Мужик, смирившись со всем на свете, отдает бумажку. Пират читает... и приказывает: "Связать его и выбросить за борт!". Майк замер в эффектной позе, указывая пальцем в сторону воображаемого моря. Уилл уже сидел, подавшись вперед, забыв обо всем на свете. — И вот плывет наш мужик в ледяной воде, чудом добирается до необитаемого острова. Выползает на берег, и его накрывает такая злость и отчаяние, что он кричит в небо: "Всё! Была не была! Я САМ ПРОЧТУ ЭТУ ПРОКЛЯТУЮ ЗАПИСКУ!" Майк сделал здесь самую долгую, напряженную паузу. Он медленно подошел к Уиллу, наклонился, и его лицо было в сантиметрах от его лица. Он шепотом, с леденящей душу драматичностью, произнес: — Он достает из кармана ту самую, промокшую, истрепанную записку... медленно-медленно разворачивает ее... и видит... Еще пауза. Уилл замер, не дыша. — БУКВЫ... ВОДОЙ... СМЫЛО! Майк выкрикнул последние слова и развел руки в стороны, как фокусник, показывающий, что в шляпе ничего нет. Уилл сидел секунду в полном ступоре. Потом его лицо исказила судорога, и он захохотал. Сначала тихо, потом все громче и неудержимее. Он смеялся, давясь, хватая ртом воздух, и слезы текли у него по щекам. Он смеялся над нелепостью, над гениальной бессмысленностью этой истории, над тем, как мастерски Майк ее подал. — Э-это... это полная, абсолютная, стопроцентная ХУЙНЯ! — выдохнул он наконец, вытирая глаза. — Что за бред вообще?!Откуда ты это берешь.. — В глубинах своего божественного разума, — с пафосом ответил Майк, садясь обратно, но довольная улыбка не сходила с его лица. — Это шедевр абсурда. Ты просто не дорос до его тонкой философской подоплеки. — Какая еще подоплека?! Там буквы просто водой смыло! — заорал Уилл, и его снова прорвало на смех. Они смеялись вместе, пока не заболели животы, и этот смех был очищающим, смывающим последние остатки напряжения и грустных мыслей. Стемнело окончательно. В парке зажглись старые фонари, отбрасывающие неровные круги света. Они пошли медленно, без цели, и разговор сам собой стал тише, серьезнее. Хруст гравия под ногами был единственным звуком, кроме их голосов. — Знаешь, — начал Уилл, глядя куда-то в темноту между деревьями. — В школе... это было не просто «издевательство». Мне казалось, что это прям целая наука унижения. Они придумывали правила. Например, игра «Коридорный бильярд»: нужно было толкнуть меня так, чтобы я, как шар, отлетел и задел как можно больше людей. Или «Угадай, что в рюкзаке» – вытряхивали всё на пол, а потом скидывали в унитаз. Сначала я думал, что буду невидимкой. Не помогло. Потом думал , буду смеяться вместе с ними, может...стану своим. Стал шутом. Еще более жалким. Он замолчал, подбирая слова, которые никогда раньше не произносил вслух. — А самое страшное было даже не это. А чувство, что ты один. Что ты живешь в каком-то аквариуме с соленой, густой водой. И ты ею дышишь, и плывешь в ней, и думаешь, что это и есть жизнь. Что весь мир такой давящий, невыносимо соленый. А потом... — он посмотрел на Майка, и в свете фонаря его глаза блестели, — потом случается что-то. Или кто-то. И тебя выдергивают оттуда. И ты понимаешь, что можно дышать воздухом. Просто воздухом. Даже если это ненадолго. Даже если это всего одно лето. Он закончил, и ему стало стыдно за эту пафосную тираду. Но Майк не смеялся. Он просто слушал. Всё его внимание было сосредоточено на Уилле. Он смотрел на него так пристально, так поглощенно, словно читал самую важную в мире книгу. Свет и тень скользили по его лицу, но в глазах горел ровный, теплый огонь. Он смотрел на взъерошенные волосы Уилла, на его губы, тронутые улыбкой сквозь печаль, на синяк, ставший теперь просто частью его лица, на его длинные пальцы, нервно теребящие прядь волос. И в этот момент Майк понял что-то с безоговорочной, пугающей ясностью. Это не просто дружба. Это не просто симпатия или желание защитить. То, что он чувствует, глядя на этого странного, хрупкого, невероятно смешного и бесконечно храброго парня – это любовь. Настоящая, взрослая, всепоглощающая. От этой мысли у него перехватило дыхание и замерло сердце. Они дошли до знакомого перекрестка, где их пути расходились. Улицы были почти пустынны. — Ладно, призрак, — сказал Майк, и его голос звучал непривычно тихо, почти срываясь. — На сегодня, пожалуй, хватит приключений. — Да, — кивнул Уилл. — Завтра? — Завтра. — Майк слабо улыбнулся. Наступила неловкая пауза. И тогда Майк сделал это. Он не особо думал, действовал на чистом порыве. Закрыл расстояние между ними двумя шагами, обхватил Уилла за плечи и притянул к себе. Это объятие было другим. Не таким порывистым, как вчера, но более осознанным, долгим, крепким. Он прижал Уилла к себе, чувствуя тепло его тела, биение его сердца сквозь тонкую ткань футболки, запах его шампуня, смешанный с дымом и свежестью парка. Он прижался щекой к его виску и закрыл глаза, пытаясь запомнить этот миг навсегда. В этом объятии было всё: и обещание, и прощание с чем-то старым, и начало чего-то нового, огромного и пугающего. Потом он отпустил, отступил на шаг, быстро повернулся и зашагал прочь, не оглядываясь, засунув руки в карманы. Уилл стоял на месте, чувствуя, как по всему его телу разливается тепло от этого прикосновения. Грудь его была полна до краев какой-то сладкой, щемящей нежностью. «Какой же он удивительный, – думал он, глядя вслед удаляющейся фигуре. – Самый лучший друг на свете». А Майк, шагая по темным улицам к своему большому, пустому дому, думал о том, что обратного пути нет. Он не просто влюбился. Он провалился в это чувство с головой. И пусть это страшно, пусть это может всё разрушить – у него не было ни малейшего желания выбираться оттуда.