После него

Ощущение безвременья – вот что больше всего нравилось Уиллу в этих днях. Календарь перестал существовать, расписание растворилось. Было только солнце, ветер на крыше и Майк, чье присутствие стало точкой отсчета в этой новой, странной реальности. Сегодня они просто бродили по центру города, где витрины магазинов сверкали навязчивым блеском, а люди спешили по своим важным, непостижимым делам. Уилл чувствовал себя невидимкой среди них, но в хорошем смысле. Он был наблюдателем, призраком из другого измерения. Рядом с Майком это ощущение удваивалось: они были двумя призраками, парящими над миром живых. — Смотри, — Майк ткнул пальцем в сторону огромного магазина одежды с модной вывеской. Внутри сквозь стеклянный фасад виднелись стеллажи с аккуратно сложенными свитерами и манекены в невозможных позах. — Пойдем туда, будем повышать наше чувство стиля — Майк, у меня нет денег даже на носки в этом месте, — тихо сказал Уилл, чувствуя, как привычное стеснение сжимает ему желудок. — А кто сказал, что мы будем покупать? — Майк осклабился, и в его глазах мелькнула та самая искра безумия, которая предвещала либо нечто гениальное, либо катастрофу. — Мы будем..... творцами. Он взял Уилла за локоть и почти втащил его внутрь. Воздух в магазине был прохладным, пахнущим новизной, хлопком и чем-то дорогим. Возможно, деньгами. Тихая, ненавязчивая электронная музыка лилась отовсюду. Продавцы в одинаковых черных футболках смотрели на них с вежливым безразличием, сразу записав в категорию «подростки, которые ничего не купят». Майк, однако, вел себя как заправский завсегдатай. Он медленно прошелся вдоль стеллажей, поглаживая ткани, снимая вешалки, прикладывая то свитер, то рубашку к груди Уилла. — Нет, — говорил он с серьезным видом критика. — Цвет тебя убивает. У тебя тип прохладной осени. Тебе нужны приглушенные землистые тона. Или, наоборот, полный абсурд, чтобы подчеркнуть твою внутреннюю хаотичность. Уилл покорно позволял ему это делать, чувствуя, как напряжение постепенно сменяется смешками. Идея была идиотской. Значит это будет весело. — Ладно, хватит этого, — объявил Майк. — Переходим к практической части. Наша задача составить самый дурацкий, самый нелепый образ на свете. И конечно наделать кучу тупых фотографий. Он схватил Уилла за руку и потащил в отдел аксессуаров. Магазин хоть и элитный, но всякой ерундовой херни тут полно. — О, Боже, — прошептал Майк благоговейно, снимая с полки шляпу. Это была не просто шляпа. Это было сооружение из ярко-желтого плюша в форме головы цыпленка с выпученными пластиковыми глазами и красным гребешком. — Это… это шедевр. Примеряй. — Ты рехнулся, — фыркнул Уилл, но шляпу взял. Она была нелепо легкой и мягкой. — Все гении считались сумасшедшими. Надел! — Майк уже нацепил на себя очки в толстой роговой оправе, одна линза в которую была заменена на вращающуюся спираль. Он выглядел как безумный профессор из мультфильма. Уилл, поколебавшись, надел куриную шляпу. Он видел Майка, который замер, глядя на него, а потом его лицо исказил такой искренний, такой душераздирающий приступ смеха, что Уилл сам не выдержал и рассмеялся. — Идеально! — выдохнул Майк, вытирая слезы. — Теперь мне нужно что-то… что то.... Ага! — Он нашел очки в форме двух крокодилов, чьи раскрытые пасти с мелкими белыми зубами как раз и были линзами. Он надел их поверх своих безумных спиральных очков. Зрелище было сюрреалистичным. Потом пошли комбинировать. На Уилла натянули кислотно-розовую водолазку в три раза больше его размера, сверху — жилет из искусственной леопардовой шкуры, а на ноги в качестве акцента надели один зеленый носок в крапинку и один оранжевый в полоску. Майк облачился в строгий деловой пиджак в тонкую серую полоску, но под него надел футболку с принтом «Я ❤️ LOS ANGELES» и набедренные шорты кисло жёлтого цвета. Завершал образ пластиковый меч из детского отдела, торчащий у него за поясом, как самурайская катана. Они стояли перед большим зеркалом в примерочной, и Уилл впервые за долгое время видел себя таким. Счастливым. Его отражение в куриной шляпе и крокодильих очках, которые Майк и на него напялил, розовый свитер, не имело ничего общего с тем затравленным парнем из школьного коридора. Это был кто-то другой. Кто-то свободный. — Фотосессия! — провозгласил Майк, доставая свой телефон. — Принимай позы, супермодель! Они дурачились как дети. Уилл, скрестив руки на груди и выпятив губу, изображал сурового мачо с птичьей головой. Майк вставал в самурайскую стойку с пластмассовым мечом, его лицо за двумя парами очков было совершенно нечитаемым. Они корчили рожи, обнимали манекены, строили пирамиды из магазинных корзин. Щелчки камеры смешивались с их приглушенным, давящимся от смеха хихиканьем. В эти минуты Уилл забывал обо всем: о Картере, о Джонатане, о своем прошлом. Существовал только он, Майк и этот магазин. Именно в этот момент абсолютного, безмятежного веселья Майка и осенила «гениальная» идея. Он замер, глядя на куриную шляпу на голове Уилла, потом покрутил свои крокодильи очки в руках. Его взгляд стал отрешенным, стратегическим. — Слушай, — тихо сказал он, наклоняясь к Уиллу. — А что, если… мы их просто возьмем? — Что? — не понял Уилл, вылезая из-под вороха леопардовой ткани. — Возьмем. Ну типо на память, понимаешь?— В глазах Майка вспыхнул тот самый опасный огонек авантюризма. — Ну подумай, это же идеальные трофеи! Символ нашего дня! Мы их пронесли по всему магазину, они стали частью наших образов и частью нас… Они практически наши! — Майк, это же воровство, — прошептал Уилл, и сердце его ёкнуло от внезапного страха. — Не воровство. Мы берем то, что принадлежит нашим душам! Пойми, это создали специально для нас! — парировал Майк, но он уже смотрел не на Уилла, а на выход. На его лице играла смесь дерзости и того самого мальчишеского «а пошли-ка нахуй все правила». — Они продадут еще тысячу таких уродливых шляп. Но этот конкретный цыпленок… он наш. Считай он нам как брат. Нельзя его просто так оставить. Это был полный бред. Но сказанный с такой искренней, почти рыцарской убежденностью, что Уилл на секунду растерялся. И в эту секунду Майк принял решение. — Смотри на меня и делай как я, — быстро прошептал он. — Спокойно идем к выходу. Как ни в чем не бывало. Он выпрямил пиджак, с невозмутимым видом поправил крокодильи очки на носу и направился к стеклянным дверям. Уилл, с пересохшим горлом и бешено колотящимся сердцем, последовал за ним. Каждый шаг отдавался в висках гулким стуком. Он ждал, что вот-вот раздастся сирена, на них набросятся охранники… Но они просто вышли на улицу. Яркий солнечный свет ударил в глаза. Они прошли шагов десять, и Уилл уже начал выдыхать, когда сзади раздался резкий, официальный голос: — Эй! Вы! Стойте! Оба обернулись одним движением. Из дверей магазина выбежал крупный мужчина в форме службы безопасности. Его лицо было красным от негодования. — Верните товар! Немедленно! Взгляды Майка и Уилла встретились на долю секунды. И в глазах Майка Уилл прочел не страх, а чистейший, дикий восторг. Майк крикнул одно-единственное слово, которое навсегда врезалось Уиллу в память: И они побежали. Не думая, не оглядываясь, подхваченные одной волной адреналина. Майк – вперед, Уилл – за ним, отчаянно цепляясь за куриную шляпу, чтобы та не слетела. За спиной топали тяжелые ботинки охранника, слышались его крики. Они неслись по тротуару, лавируя между прохожими, которые с удивлением и неодобрением шарахались в стороны от двух парней в дурацких шляпах и очках. — Налево! — скомандовал Майк, и они резко свернули в узкий переулок между двумя высокими зданиями. Мусорные баки, граффити на стенах – всё мелькало расплывчатым пятном. За ними доносилось тяжелое дыхание преследователя, но он явно отставал. Еще один поворот, еще один – и они выскочили на тихую, пустынную улочку, заставленную служебными машинами. Майк, не сбавляя скорости, рванул к большому глухому забору, за которым виднелась парковка другого торгового центра. Он ловко, как обезьяна, вскарабкался на него, перекинул ногу и протянул руку Уиллу. — Давай! Уилл, почти не чувствуя ног от усталости и страха, ухватился за его руку. Майк рывком поднял его, и они оба с грохотом свалились на другую сторону, на асфальт парковки. Лежали на спине, задыхаясь, и смех снова накрыл их – истеричный, нервный, полный невероятного облегчения. — Видел… видел его лицо? — выдохнул Майк, вытирая слезы со щек. — Он был в таком… священном ужасе! Как будто мы украли корону! — Ты… псих… — простонал Уилл, но смеялся так, что у него свело живот. — Полный… психопат… — Зато мы свободны! — провозгласил Майк, поднимаясь и снимая с себя пиджак. Он аккуратно сложил его и положил под ближайший куст. Они сидели на бордюре, отдышиваясь, и рассматривали добычу: дешевую плюшевую курицу и пластиковых крокодилов. В холодном свете реальности они выглядели жалко и глупо. — И что теперь? — спросил он. — Теперь, — сказал Майк, вставая и надевая снова крокодильи очки поверх тех со спиралькой, — мы идем в кино. И они пошли. Два парня в крокодильих очках и с куриной шляпой на одной голове, которой они менялись каждый десять минут, вызывали у прохожих спектр реакций от смеха до полного недоумения. Уилл сначала съеживался от внимания, но потом, глядя на абсолютно невозмутимого Майка, который кивал прохожим, как король, и сам начал держать спину ровнее. В кинотеатре они выбрали наугад. Афиша обещала «историю первой любви, которая меняет всё». — «В метре друг от друга». — прочитал Уилл. — Звучит... драматично. — Идеально, —сказал Майк. — Нам как раз не хватает драмы. Погрузимся в пучину чувств. — он драматически вздохнул и приложил тыльнкю сторону ладони ко лбу Он купил билеты на этот фильм, большое ведерко попкорна и две колы. Зал был полупустым. Они уселись на задних рядах. Уилл снял шляпу, положив ее на колени, но очки оставил – мир, окрашенный в зеленый через раскрытые пасти крокодилов, казался безопасным. Майк забрал у Уилла шляпу, надев на себя, и обе пары очков, превратившись в неописуемое гибридное существо. Фильм начался. Уилл сразу же погрузился в него. История Стеллы и Уилла, подростков, вынужденных держаться на расстоянии из-за муковисцидоза оказалась неожиданно цепкой. Это не была дешевая мыльная опера. Диалоги звучали правдоподобно, герои не картонные, а живые, злые, смешные и отчаявшиеся. Уилл ловил себя на том, что забывает о попкорне, вживаясь в историю. Он мысленно отмечал: хороший саундтрек, умные отсылки к искусству, отличная актерская игра, особенно у девушки, игравшей Стеллу. Её контроль, её ярость против болезни, её медленное таяние... Это было по-настоящему. И по-настоящему грустно. Он чувствовал, как в его собственной груди что-то щемит. Не от слез, а от какой-то глубокой, тихой печали. От понимания хрупкости всего. От параллелей, которые его мозг невольно проводил: вот эти двое, они должны держаться на расстоянии, даже если тянутся друг к другу всем существом. А он... он мог сидеть здесь, вплотную к Майку, чувствуя тепло его плеча, и это было даром, который герои фильма не могли себе позволить. Мысль была горькой и благодарной одновременно. Он украдкой поглядел на Майка, ожидая увидеть либо скучающую гримасу, либо привычную полупрезрительную усмешку. Майк сидел, застыв, как статуя. Его профиль в свете экрана был напряженным. А по его щекам, прямо из-под края дурацких крокодильих очков, струились слезы. Не одна-две украдкой смахнутые капли, а настоящий, непрерывный поток. Он даже не пытался их вытирать. Он просто смотрел на экран, где Стелла, нарушив все правила, впервые касалась руки Уилла, и его губы слегка дрожали. Потом, в особенно трогательной сцене на льду, где Стелла проваливается под лёд, а Уилл вытаскивает её и делает искусственное дыхание, Майк издал тихий, сдавленный звук,нечто среднее между всхлипом и стоном. Он сжал подлокотники кресла так, что костяшки побелели. Уилл был потрясен до глубины души. Его собственная меланхолия испарилась, уступив место сначала изумлению, а потом нарастающему, почти истерическому желанию... засмеяться. Контраст был невероятным. Майк. Его Майк. Циник, вор, беглец, эталон крутости и сарказма... сидел в куриной шляпе и ревел, как белуга, над романтической драмой. Это было так нелепо, так абсурдно, что у Уилла внутри всё перевернулось. — Эй, — прошептал он, голос его дрожал от сдерживаемого смеха. — У тебя там... с лица что-то течет. Не знаю...может, крокодилы плачут? Или курица вспотела? Майк вздрогнул, как от удара током. Он резко отвернулся, грубо вытер лицо рукавом, смазывая слезы по щекам. — Отстань, — хрипло прошипел он. — Пыль. Или... аллергия на этот дурацкий попкорн. «Аллергия на попкорн, — подумал Уилл, и пузырь смеха в его груди лопнул. — О, Боже». Начался финал фильма. Музыка заиграла торжественно и печально. Герои говорили что-то про любовь, которая сильнее страха, про жизнь, которую стоит прожить, даже если она короткая. Майк снова не выдержал. Он глухо всхлипнул, и его плечи задрожали. Уилл не выдержал. Ирония и нежность схлестнулись в нем, выливаясь в тихий, но от этого не менее язвительный шепот прямо Майку в ухо: — Смотри-ка, Мистер Стальное Сердце. Неужто тронула история больных подростков? Я отмечу этот день в календаре. Майк Уилер ревет из-за сопливой мелодрамы. Майк обернулся к нему. В темноте его глаза за очками были огромными, полными слез и внезапной, дикой ярости от унижения. — Заткнись, Уилл. Заткнись нахуй, — его голос был хриплым от сдерживаемых рыданий и злости. — Ой, прости, — Уилл притворно поднял руки, его плечи тряслись от беззвучного смеха. — Не буду мешать твоему глубокому эмоциональному переживанию. Смотри, смотри, вот сейчас будет самый душераздирающий момент! Он же, кажется, сейчас уйдет навсегда! И больше они не увидятся, ведь ему осталось меньше месяца жить! Это переполнило чашу. Майк взреве. По-настоящему, от души, но не словами, а каким-то животным звуком ярости и стыда. И он набросился на Уилла. Не думая, не планируя. Просто двинулся на него, как торпеда, вырвавшись из кресла. Одна рука вцепилась Уиллу в горло, не чтобы задушить, а чтобы пригвоздить к спинке кресла. Другая попыталась зажать ему рот. — Я ТЕБЯ СЕЙЧАС ЗАДУШУ, БАЙЕРС, КЛЯНУСЬ! — прошипел он, и его дыхание, сбивчивое и горячее, пахло слезами и колой. Уилл, захлебываясь смехом и удивлением, не испугался. Напротив, дикий восторг авантюры всего дня нахлынул с новой силой. Он вырвался, оттолкнул Майка, и они оба, сцепившись в комок, съехали со своих кресел прямо в проход между рядами. Попкорн взлетел в воздух золотистым фонтаном, пустые стаканы с грохотом покатились по полу. Это не была драка. Это была возня, потасовка, физическое продолжение их словесной перепалки. Они катались по грязному ковру, пытаясь обездвижить друг друга, давясь смехом, Майк ещё и слезами, шепотом ругательств. — Слезливый... романтик! — выдыхал Уилл, пытаясь вывернуть Майку руку. — Бесчувственный... урод! — огрызался Майк, пытаясь запихнуть Уиллу за шиворот пригоршню рассыпанного попкорна. Его крокодильи очки съехали набок, куриная шляпа слетела и была немедленно раздавлена коленкой Уилла. На них зашикали. Какая-то пара впереди обернулась с возмущенными лицами. Пожилой билетер с фонариком на другом конце зала начал пробираться к ним, но они уже ничего не замечали. Мир сузился до них двоих, до этого темного зала, до смешной, глупой, прекрасной схватки, в которой они выплескивали всё: и стыд Майка за свои слезы, и неловкость Уилла за то, что он их заметил, и ту невероятную, электрическую связь, что проходила между ними. В конце концов они выкатились в проход прямо перед экраном, совершенно запыхавшиеся, с помятыми футболками, в рассыпанном попкорне и с дико блестящими глазами. На экране в это время шли титры. Они лежали на полу, глядя на чёрный экран с бегающим белым текстом и снова захохотали – уже не сдерживаясь, громко, удушливо, давясь и хватая ртом воздух. Майк смеялся сквозь слезы, вытирая лицо грязным рукавом, Уилл – держась за бок, потому что живот болел от смеха. Потом они, едва переводя дух, поднялись, подобрали свои трофеи – помятую курицу и очки, и, крадучись, чтобы не попасться билетеру, выбрались из зала. На улице уже стемнело. Они стояли под вывеской кинотеатра, отряхиваясь. — Ну что, кинокритик? — спросил Уилл, водружая покореженную куриную шляпу себе на голову. Она теперь висела жалким тряпьем. — Сам ты кинокритик, — беззлобно выдохнул Майк. Он снял очки и вытер глаза уже окончательно. Он больше не плакал. — Ладно. Хороший фильм. Грубый, настоящий. Не та сладкая похабень, которую обычно показывают. — Ага, — согласился Уилл. — Хороший. — Он помолчал. — А ты кстати красиво плачешь. — Ой заткнись, — сказал Майк, но на этот раз в его голосе не было злости, только усталая покорность и тень улыбки. — Всякое бывает. В конце концов не я с крыши прыгать собрался. — Майк показал ему язык и фак, а Уилл лишь закатил глаза Они шли по опустевшим улицам и плечи их снова соприкасались. Адреналин улёгся, оставив после себя приятную, глубокую усталость и чувство полного, абсолютного понимания. Они украли шляпу и очки, убежали от охраны, подрались в кинотеатре друг с другом. Это был самый идиотский, самый прекрасный день в жизни Уилла. И он знал, что запомнит его навсегда. Каждую деталь, каждый смешок, каждую украдкой смахнутую слезу Майка. Потому что всё это было частью их. Частью той странной, хрупкой и невероятно прочной вещи, что росла между ними и для которой у него пока не было названия. Вечерняя прохлада обволакивала город, смывая дневную духоту. Улицы, еще недавно заполненные людьми, теперь тихо пустели, оставляя после себя лишь шуршание мусора под ногами да далекий гул машин. Уилл и Майк брели, не торопясь, уставшие, но не желавшие, чтобы день заканчивался. Настроение было приподнято-умиротворенным, как после хорошего спектакля. — Есть еще одна важная, я бы сказал священная вещь, — заявил Майк, остановившись перед гигантским, ярко освещенным супермаркетом на окраине. Он работал круглосуточно, и его безликие стеклянные двери были похожи на портал в другую реальность. — Ночной рейд за провиантом. Внутри было почти безлюдно. Только несколько ночных покупателей с пустыми взглядами толкали тележки по бесконечным, слишком чистым проходам. Воздух пахл холодом, моющим средством и пластиком. Они взяли тележку. — План такой, — шепотом, словно разрабатывая операцию, сказал Майк, катя тележку перед собой. — Захватываем стратегические запасы. И… используем местный транспорт. Они методично загружали в тележку всякую ерунду: две огромные пачки чипсов, бутылку колы и бутылку спрайта, шоколадные батончики, пачку жевательного мармелада в виде мишек. Все это казалось им невероятно важным, словно это было сокровищами для пиратов. И вот, когда тележка была заполнена, Майк бросил на Уилла многозначительный взгляд. — Теперь… транспортный этап. Он ловко развернул тележку, подвел ее к Уиллу и жестом пригласил сесть. — Серьезно? — засмеялся Уилл. — Абсолютно. Ты мой ценный груз. Уилл, поколебавшись, уселся в тележку, подобрав ноги. Место было жестким и неудобным, но чувство детской, запретной радости перевешивало. Майк с деловым видом взялся за ручку и тронул с места. Сначала медленно, осторожно объезжая стеллажи. Потом, убедившись, что продавцы где-то далеко на кассе, набрал скорость. Они понеслись по «автостраде» молочного отдела, свистя на поворотах возле йогуртов. Уилл, держась за борта, смеялся беззвучно, от духоты и восторга сжималось горло. Майк, изображая гонщика, пригибался к рулю, издавал звуки мотора. Это было чистое, бездумное веселье. Потом они поменялись. Майк умостился в тележку, а Уилл, натужась, повез его. Майк был тяжелее, тележка виляла, но Уилл, смеясь и кряхтя, катил своего друга мимо бесконечных полок с консервами, чувствуя странную гордость. — Ладно, хватит наглядной агитации, — наконец сказал Майк, вылезая. — Пора валить. Но тележку берем с собой. И тут у Майка созрел новый, блестящий и абсолютно безумный план. Он не стал ничего говорить. Просто посмотрел на тележку, на далекие автоматические двери выхода, и на его лице появилась та самая, знакомая Уиллу хищная ухмылка. Он резко толкнул тележку с их покупками по направлению к выходу, а сам схватил Уилла за руку. — БЕЖИМ! И они побежали, догоняя свою же тележку, которая, набирая скорость, катилась к выходу. Датчики сработали, двери распахнулись, и тележка, громыхая, выкатилась на ночную улицу. Они выскочили следом, схватили ее, и, не останавливаясь, понеслись по тротуару. Ветер свистел в ушах, колеса грохотали по стыкам плитки. За спиной раздался крик охранника, но он был далеко и не стал преследовать. Они катили свою тележку, эту нелепую стальную кобылу, по пустынным улицам, смеясь до колик, пока не выехали на набережную. Широкий бетонный парапет, темная, дышащая река, огни города на том берегу. Здесь они остановились, выдохлись и, наконец, позволили себе рассмеяться в полный голос. — Мы… мы угнали… тележку… — выдохнул Уилл, облокотившись на холодный металл. — Не угнали. Освободили, — поправил Майк с важным видом. — Она жаждала свободы. Это железная лошадка была заперта там, со своими братьями и сёстрами, не могла выйти в дикую природу, — он обвел пейзаж руками. — Мы освободили, дали шанс. Теперь она на воле, да, родная?! — он пару раз стукнул её по ручке, якобы по плечу. Они припарковали тележку у парапета, уселись рядом на бетон, свесив ноги в темноту над водой, и вскрыли свои новые рофеи. Хруст чипсов был оглушительно громким в ночной тишине. Кола, тепловатая, была слаще обычного. Они ели, пили, не говоря ни слова, и этого молчания было достаточно. И тут начался закат. Не яркий, а тот, поздний, когда солнце уже ушло за горизонт, но небо еще отдает ему долги – полыхает на западе полосами багрового, лилового, золотого. Эти цвета медленно таяли, растворялись в темноте, отражаясь в спокойной воде реки длинными, дрожащими бликами. Уилл замер, забыв о чипсах. Он смотрел, как гаснет день, и в его груди поднималось что-то большое, тихое и щемящее. Красота была не просто в небе. Она была в этой абсолютной, заслуженной после долгого дня, мирной усталости. В хрусте чипсов, который разделял с ним другой человек. В том, что он мог вот так просто сидеть и молчать, и это было комфортнее любой беседы. А Майк смотрел не на закат. Он смотрел на Уилла. Свет умирающего дня падал на его профиль, окрашивая щеку в теплый персиковый цвет, подсвечивая кончики ресниц, делая их золотыми. Уилл был расслаблен, его поза была естественной, непринужденной. Он облизнул губы, на которые попала соль от чипсов, и это было такое простое, такое человечное движение, что у Майка перехватило дыхание. Он думал о том, какой Уилл невероятный. Не «хороший» или «другой». А именно невероятный. В его тишине была целая вселенная мыслей, которые Майк жаждал услышать. В его редкой, стеснительной улыбке – больше тепла, чем в любом громком смехе. Он был как эта набережная вечером – с виду пустынный, прохладный, но внутри таящий отражение всего света мира. Он был хрупким, как стекло, и в то же время прочным, как сталь, – он выжил там, где другие сломались бы. Он слушал дурацкие шутки и плакал от смеха. Он носил куриную шляпу и не стеснялся. Он сидел сейчас, завороженный простым закатом, и для Майка это было самым красивым зрелищем на свете. Мысль, которая тихо жила в нем с того первого объятия у дома Уилла, теперь вырвалась наружу и встала перед ним во весь рост, не оставляя места сомнениям. «Я хочу быть тем, кто видит этот свет в его глазах каждый день. Я хочу быть причиной этой его, редкой, но такой настоящей улыбки. Я хочу защищать эту его тихую вселенную от всего плохого». И другая мысль, страшная и сладкая: «Я хочу поцеловать его. Сейчас. Здесь. Просто прикоснуться губами к его виску, к уголку его губ, чтобы понять, какой он на вкус. Каков этот смех, эта грусть, эта надежда». Он не сделал этого. Просто сидел и смотрел, впитывая этот момент, как отчаянный человек впитывает последние лучи солнца перед долгой полярной ночью. Потом краски окончательно погасли, и на город опустилась ночь. Они встали, оставив пустые упаковки в тележке-беглянке, и медленно пошли к дому Уилла. На прощание Майк снова обнял его – крепко, быстро, зарываясь носом в его волосы на секунду, и убежал, не дожидаясь ответа. Уилл шел домой один, и улицы казались ему не враждебными, а знакомыми, почти дружелюбными. Он вспоминал день в обратном порядке: закат, тележка, бегство, кино, драку, крокодилов, курицу, смех. Каждый эпизод был как яркий кадр из чужого, счастливого фильма, в котором он теперь играл главную роль. В груди теплилось чувство, которое он боялся назвать, но оно было похоже на дом. На ощущение, что ты на своем месте. .... Дом встретил его не пьяным криком, а тишиной и светом на кухне. Джойс сидела за столом, что-то штопала. Она была трезва, и лицо ее в мягком свете лампы казалось уставшим, но спокойным. — Вернулся, — сказала она, не поднимая глаз. — Поздно. — Да, — Уилл присел на стул рядом. Ему вдруг дико захотелось поделиться с ней чем-то, пусть даже сотой частью своего счастья. — Мы… просто гуляли. Смотрели город. Веселились... — С Майком, — не вопросом, а утверждением произнесла она, наконец посмотрев на него. И в ее взгляде не было осуждения. Была какая-то грустная нежность. — Он… хороший парень? — Лучший, — вырвалось у Уилла с такой искренностью, что сам он удивился. Джойс слабо улыбнулась. — Рада за тебя, малыш. По-настоящему рада. Ты давно так… не светился. Они говорили еще немного – о пустяках, о погоде, о том, что в холодильнике есть котлеты, если он голоден. Это был крошечный, хрупкий островок нормальности, которого Уилл не знал годами. Он чувствовал, как что-то ледяное внутри, какая-то старая трещина, начинает потихоньку затягиваться теплом. Идиллия была разрушена одним звуком – громким, неуверенным стуком в дверь, а потом её распахиванием. На пороге стоял Джонатан. Но это был не просто Джонатан. Он был под кайфом. Его глаза были стеклянными и огромными, движения размашистыми и некоординированными. От него пахло потом, дымом и чем-то химически-сладким. — Привеет, семья! — провозгласил он, широко улыбаясь искаженной улыбкой. — Как вечеерок? Джойс вздохнула, и вся ее мягкость исчезла, сменившись усталой, знакомой Уиллу безнадежностью. — Я в с-ебе, мамочка, я как никогда в себе! — Он подошел, пошатываясь, и уставился на Уилла. — О, а братец-то наш тут… сияет. Что, с принцем погулял? Он тебя в свой золотой карееетке покатал? Уилл попытался проигнорировать, встать и уйти. Но Джонатан схватил его за руку. Его хватка была липкой и неприятно сильной. — Ты чего молчишь? Стыдно, что ли? Что с пацанами с окраины тусишь, пока твой богааатый дружок на тебя смотрит, как на диковинную зверюшку? Он тебя, дурачка, за своего дурачка держит, понял? Каждое слово било точно в самое больное, в те самые тайные страхи, которые Уилл пытался сегодня задавить смехом и беготней. Они вытаскивали их на свет, обмазывали этой липкой, наркоманской грязью. — Отстань, Джонатан, — тихо сказал Уилл, пытаясь вырвать руку. — А я не отстану! Я ж тебя люблю, братик! Я ж не хочу, чтоб тебя использовали и выбросили, как мусор! Он же на тебя даже не так смотрит, понимаешь? Не как на друга! Это было уже слишком близко к той правде, которую Уилл сам боялся рассмотреть. Он рванулся, наконец вырвался и отпрянул к стене. — ЗАТКНИСЬ! — крикнул он, и голос его сорвался, предательски задрожав. — ТЫ НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЕШЬ! ТЫ ВСЕГДА ВСЁ ПОРТИШЬ! — Я-то как раз всё понимаю! — заорал в ответ Джонатан, его кайфовое веселье сменилось внезапной, иррациональной яростью. — А ты слепой щенок! Тебе кинули кость внимания, и ты бегаешь, виляя хвостом! Смотри, как бы потом не пришлось с воем на помойку возвращаться! Слезы, горячие и горькие от унижения и беспомощной злости, хлынули из глаз Уилла. Он больше не мог это слушать. Он толкнул Джонатана, выбежал из кухни, влетел в свою комнату и захлопнул дверь, прислонившись к ней спиной. Он скользил на пол, обхватив колени руками, и тихо, безнадежно рыдал. Весь прекрасный день, всё это хрупкое счастье было растоптано в грязи за две минуты. Джонатан был прав? Майк просто использовал его для развлечения? Всё это было игрой? .... В это же время, в большом, холодном особняке на холме, разворачивалась другая драма. Майк вернулся домой в странном, возбужденно-меланхоличном настроении. Его переполняли чувства к Уиллу, и ему нужно было побыть одному, чтобы их переварить. Но одиночества ему не дали. В кабинете отца горел свет. Тед Уилер, высокий, подтянутый мужчина с идеальной сединой у висков, сидел за массивным столом. Он ждал. — Поздно, Майкл, — произнес он холодно, откладывая бумаги. — Я в курсе, — буркнул Майк, пытаясь пройти мимо. — Я сказал – поздно. Где ты был? — Гулял. — С тем мальчиком. Байерсом. Майк замер. Он повернулся к отцу. — Да. С Уиллом. Это проблема? — Проблема в том, — Тед встал, его голос стал тише, но от этого только опаснее, — что ты проводишь всё свое время с каким-то…отбросом из неблагополучной семьи. У тебя есть обязанности. Подготовка к выпускным экзаменам. Поступление. Твой круг общения должен работать на твое будущее, а не тянуть его на дно. — Он не отброс! — выпалил Майк, и ярость, которую он копил годами, начала прорываться наружу. — Он умнее и честнее всех твоих «перспективных» знакомых вместе взятых! — Честность не оплачивает счета, Майкл, — отец говорил спокойно, но каждый звук был как пощечина. — И не дает связей. Ты живешь в мире иллюзий. Этот мальчик – твое временное увлечение, бунт против системы. Я понимаю. Но пора взрослеть. Пора прекратить эти… детские игры. «Детские игры». Весь их день – смех, побег, закат, тележка – в устах отца превращался в жалкую, недостойную внимания забаву. То, что для Майка было самым настоящим в жизни, отец стирал с доски, как школьную ошибку. — Это не игры, — прошипел Майк, чувствуя, как подступают слезы – слезы бешенства и боли. — Это моя жизнь! И он лучшая её часть! Ты просто не способен ничего понять, потому что у тебя вместо сердца калькулятор! — Хватит! — голос Теда грянул, как удар хлыста. — Я устал от твоего непочтительного тона. С завтрашнего дня твое общение с этим Байерсом прекращается. Ты сосредоточишься на учебе. И эти твои дурацкие занятия музыкой..гитара конфискована, пока ты не исправишь оценки по математике. Гитара. Последнее, что связывало его с самим собой, с тем миром чувств, который он открыл с Уиллом. Отец дотронулся до самого святого. — НЕТ! — закричал Майк, и это был крик отчаяния загнанного зверя. — Ты не имеешь права! Ты не имеешь права контролировать каждый мой шаг, каждую мою мысль! Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! НЕНАВИЖУ ЭТОТ ДОМ! НЕНАВИЖУ ВСЮ ТВОЮ ПРОКЛЯТУЮ, БЕЗДУШНУЮ ЖИЗНЬ! ПОШЕЛ ТЫ НАХУЙ! НЕ ПОНИМАЮ, ЧТО МАМА В ТЕБЕ ВООБЩЕ НАШЛА?! БЕЗДУШНЫХ КУСОК ДЕРЬМА!! Он выбежал из кабинета, не в силах больше сдерживать рыдания. Он мчался по лестнице, по коридору, не видя ничего перед собой. Ему было больно, страшно и одиноко. Мир, который только сегодня казался таким безграничным и дружелюбным, в одно мгновение сжался до размеров холодной, золотой клетки. И единственное, что ему сейчас нужно было, единственный человек, который мог это понять… это Уилл. .... Уилл сидел на полу в своей комнате, уже почти успокоившись, когда услышал на лестничной клетке быстрые, знакомые шаги. Потом тихий, но отчаянный стук в его дверь. Он открыл. На пороге стоял Майк. Он был без куртки, волосы всклокочены, лицо мокрое от слез, на щеках – гневные красные пятна. Он тяжело дышал, глядя на Уилла широко раскрытыми, полными боли глазами. Уилл не успел ничего сказать. Майк просто шагнул вперед, обхватил его с такой силой, будто хотел вдавить в себя, спрятать от всего мира, и прижался мокрым лицом к его шее. Его тело сотрясали беззвучные, глубокие рыдания. И Уилл понял. Он всё понял без слов. Его собственные обиды, страх, слезы – всё это растворилось, сменившись одной всепоглощающей потребностью – быть здесь. Для него. Он обнял Майка в ответ, крепко, одной рукой обхватив его за спину, другой гладя его взъерошенные волосы. — Всё хорошо, — шептал он, сам едва сдерживая слезы. — Всё хорошо, Майк. Я здесь. Я с тобой.. Они стояли так, прижавшись друг к другу в темном коридоре, и их сердца, оба разбитые и израненные, бились в унисон – неровно, громко, но теперь уже не в одиночку. Потом, не отпуская друг друга, они поднялись на крышу. Их убежище. Их крепость. Там, под холодными звездами, они наконец опустились на бетон у парапета. Майк, не отпуская Уилла, зарылся лицом в его волосы, вдыхая его запах – шампунь, ночной воздух, слезы..как единственное лекарство. Уилл прижался к нему, чувствуя, как постепенно утихает дрожь в его теле. Они не говорили о том, что случилось. Им не нужны были слова. Боль одного была зеркалом боли другого. Гнев отца и ядовитые слова брата были двумя сторонами одной медали – мира, который отказывался принимать их такими, какие они есть. И в этом молчаливом понимании была сила, покрепче любых объятий. Так они и просидели почти всю ночь. Обнявшись, согревая друг друга. Иногда один вздрагивал от остаточных слез, и другой лишь крепче прижимал его к себе. Они смотрели, как над городом медленно проплывают облака, открывая и скрывая звезды. Боль не ушла. Ссоры и обиды ждали их внизу. Но здесь, на крыше, в этом кольце из двух пар рук, они были в безопасности. Они были друг у друга. И пока это было так, они могли пережить что угодно. Даже эту долгую, темную ночь.