Собака за моим столом

Скрипнула, поднимаясь, рама, и в спальню ворвался поток сырого городского воздуха. Салим проснулся, как по щелчку, и вытянулся под одеялом, распахнув сухие глаза. По мокрому асфальту автомобиль прошелестел, перечеркнув потолок фарами — будто комната моргнула. Кто-то большой птицей закопошился на подоконнике, втягивая тело в помещение. У Салима — разрешение на огнестрел, пистолет в тумбочке, на расстоянии одного рывка. Он ни разу не применил его по назначению, но знал, что механизм исправен. Одно движение, одно краткое движение… Тело лежало на матрасе, как в яме; кусочек свежей простыни, приставший к телу от неуловимого перемещения, холодил локоть. Через открытое окно сочился прохладный запах мокрого асфальта и увлажнённой листвы, от которого спальня казалась невыносимо затхлой. А поверх пыли и петрикора — яркий, сброженный потом ветивер дешёвого лосьона с тошным, липковатым мясным душком. Ну конечно. Глядя в потолок, он едва сдержал облегчённую усмешку — нет ничего хорошего в ночной встрече с человеком, который грозился тебя убить, сколь бы ласковым он ни был под коркой своего недоверия. Он повернул голову на тёмную фигуру, дробившую полотно фонарного света. — Джейсон. Он сидел на подоконнике, прислонившись затылком к окну, в той странной напряжённой позе, будто ему больно было касаться собственного тела, — в позе, знаменующей близкий метаморфоз — и по блеску когтей на распластанной по подоконнику кисти можно было понять, что новое обличье уже пробивается сквозь человеческую кожу. — Наблюдательный ты ублюдок. И как же ты понял? Салим откинул одеяло и сел в постели. Босые стопы коснулись пола с мягким звуком, и по щиколоткам тотчас же потянуло холодком. Темнота скрывала полуулыбку, тревожную, но честную. — Только от тебя, Джейсон, одновременно пахнет дезодорантом и скотобойней. От фигуры донеслось сиплое хихиканье. Сколько они работали вместе, столько Салим и слышал от него этот смех на восходящую луну — самый искренний его смех, зарождавшийся в перестроенной гортани. Рыжеватый свет натриевых ламп вычернял силуэт до неразличимости, и Салим не мог предположить, что именно у Джейсона сейчас с лицом. Но, судя по речи, он сейчас скорее человек, чем нет… — И что ты тут делаешь? — Салиму даже не пришлось пытаться заставить себя звучать дружелюбнее. Как бы то ни было, Джейсон парадоксально располагал к себе, даже несмотря на всю эту патриотическую браваду и откровенную ненависть. Сложный, сложный человек, говорит в курилке Николас Кей из отдела поддержки, — они с Колчеком служили вместе — но друг отличный. Салим склонен скорее согласиться, чем нет. Да, Джейсон хорошенько так его приложил по итогам первой встречи, а словесных оскорблений, какими он фонтанировал до недавнего времени, просто не перечесть; да, иногда он приходит на группы обдолбанный или пьяный, но всё-таки приходит — зашвыривает джинсовку за вешалку, разваливается себе на неудобном стуле в углу зала, где собираются безнадёжно терапевтируемые, и поверх голов менее проблемных коллег зыркает на Салима хищно и зло; когда он скорее зверь, нежели человек, этот взгляд особенно пронзителен, а в зале так отчётливо пахнет псиной, что у Изабеллы, — тихий голос, рыжий пучок, способность: зоокинез, бедная душа! — хрупкой бухгалтерши с реконструированным носом, начинается паническая атака. Он срывал сессии, не вписался ни в одну реабилитационную программу и демонстративно игнорирует прямые вопросы Салима — мистер Колчек, может, поделитесь с нами итогами недели? А ещё он часто задерживается, когда все уже разошлись — в среднем на час, словом, терапия у них индивидуальная; Салим берёт на себя эту ответственность из чистого энтузиазма, перекраивая график; у СДС нет столько средств, чтобы выделять каждому вышедшему в тираж супергерою личного психолога. Он называет Салима арабской псиной и моджахедом, а потом приносит ему сигареты и перекус, хмуро отводя взгляд и разлизывая ссадину на губе, пока выкладывает на стол помятый сэндвич. В нём ни капли терпимости, он обороняет свои страхи с подлинно псовьим рвением, но всё же он здесь, в душной спальне в Восточном Гарлеме, сидит на окне, полувспоротый агонией, замерший в шаге от собственного тела, и зубы его в полутьме блестят так же ярко, как склеры, а сверкание склер подобно отблеску на острие ножа. — Собрался наконец перегрызть тебе глотку, очевидно же, — хмыкнул Колчек, но голос у него дрожал. — Скажешь, где деньги лежат? Надо будет запить потом чем-нибудь твою тухлую кровищу. Тут бар хороший неподалёку, а я на мели… Салим предупреждающе вскинул ладонь, замерцали на кончиках пальцев свечные огоньки, золотистые искорки малого чуда, и Джейсон невольно подался им навстречу, досадуя и упиваясь тлеющими на сетчатке росчерками фризлайта — сукин сын, хоть раз подберёт к тебе крючок, подцепит — и уже не отделаешься, не забудешь никогда этого тёплого света, от которого сонный покой разливается по телу, и тяжелеют кости… — Шутка, — он показал бессчётные зубы в арках желтоватого налёта. — Включи свет, а? Салим щёлкнул шариковой цепочкой прикроватной лампы, и Джейсон прикрылся ладонью. Он оказался босой, штаны все в какой-то глине, рубашка мокрая, а предплечья до середины окунуло в метаморфоз — болезненно припухшая линия отделяла человеческую кожу от склизких, облепленных чёрной шерстью покровов, формирующих широкие запястья и монструозно длинные когтистые пальцы. Из-под шерсти проглядывала терракотовая кожица, туго натянутая на кости и испятнанная почти старческой пигментацией — всё свежее, непрочное, ещё сочащееся первородной сукровицей… — И я рад тебя видеть, Джейсон Колчек, — со вздохом произнёс Салим, сцепив в замок пальцы. — Может, слезешь с окна? — Не, — севшим голосом отозвался Джейсон и вдруг совсем уж съёжился, от прежней напряжённой осанки отступая ещё глубже в тело; он держал голову так, будто шейные позвонки были бумажные и вот-вот проломились бы под весом черепа. — Не-а, я не слезу, я щас не слезу. — Что же… Опустим, как ты узнал мой адрес… — А ты не супер, чтоб его засекречивать, — буркнул Колчек поперёк фразы и шмыгнул носом. Салим быстро коснулся переносицы, удерживаясь от того, чтобы закатить глаза. — …Опустим то, как ты узнал мой адрес, и перейдём к делу. Что ты делаешь у меня дома? Подозреваю, ты всё-таки не развлекать меня пришёл. Звучишь ты… Что произошло? Колчек молчал, раздувая ноздри. Правый глаз тонул в тени от носа, жёлтый свет прижимал к лицу непроницаемую восковую маску, и лишь в видимой глазнице дёргался нистагм, а за ним — влажно искрящее яблоко с расписанной кровью склерой; и в том же ритме дрожали веки, обволакивающие блёстку зрачка, как моллюск обволакивает скрытую в нём жемчужину. Создавалось впечатление, будто веки — некие диковинные зубные ряды, и он держит свой глаз во рту, придерживая его заветренными резцами и мусоля невидимым языком. — Я… — он облизнул пересохшие, вечно разбитые губы, прочистил горло так, будто сглатывал то, что слизнул, а собственное дыхание было добычей, — мне нужно, чтобы ты меня загипнотизировал. Салим поднял бровь. — Вот как?.. Ты подразумеваешь стандартную степень… воздействия? Джейсон кратко мотнул головой. — Нет, нет. Мне нужно… чтобы ты… совсем. Совсем меня загипнотизировал. Слова отделялись от губ с трудом, точно организм изнуряла кровопотеря. Видно было, как изнывает он под весом собственного тела, как кости, перекраиваемые невиданно стремительным остеогенезом, вдвигаются в органы, как вскипает синовиальная жидкость, а жгуты мышц с влажным хлюпаньем скользят под фасциальной плёнкой, готовые наново переплетать энтезисы, и как мучит его весь этот ненасытный, избыточный, поспешный эмбриогенез… Он мог сколько угодно прятаться от него в речи, столь поспешной, что фонемы уподоблялись кнуту, дробящему зубы, в пустопорожних своих насмешках — но стоило только замереть, и боль настигла его, как настигает пуля. Салим вздохнул и окончательно откинул одеяло. — Пожалуйста, Джейсон, слезь с окна. Давай я тебе помогу. Он осторожно приблизился к Джейсону, держа руки на виду. С сопением тот зацепился за его плечо, и так, вместе, они помаленьку поставили Колчека на ноги. Пошатываясь и шипя от боли, он до треска мял на спине футболку Салима, стараясь удержаться вертикально. — Вот так… Молодец… — Для человека, готового подорваться в метро, ты прямо удивительно аккуратен, — плюнул он и тут же замер, странно, изломанно, с запрокинутой головой и судорогой перекушенным хребтом. Глотку ему пронзил стон, высокий, сдавленный, подобный вою, заглушённый намертво стиснутыми челюстями — Салима холодом прошибло от того, сколько боли было в этом звуке, чью вибрацию он ощутил рёбрами. Под сжатыми веками кружили глаза, рваное дыхание опаляло Салиму щёку, и видно было, как бешено колотится на горле жилка. — Прости, — прохрипел Джейсон, — прости, прости, я не хотел, Салим, прости… — Шевелись давай, — тихо отозвался он и чуть подтолкнул Джейсона вперёд. С горем пополам они добрались до постели, Салим усадил его на одеяло и сам опустился рядом. Джейсон наконец открыл глаза. Левый у него запаздывал за правым, но оба двигались так, будто зрачки были остриями шариковых ручек, которыми торопливо излагали длинное предложение. Вперившись в Салима, он дышал ртом, и изо рта у него пахло кровью, а вся кожа на лице у него тоже поплыла куда-то влево, неуловимо, но тревожно — будто немного смазался рисунок углём. — Сделай что-нибудь, Салим, — тупо повторил он, глядя в точку над его плечом, — я не могу так больше, я спать хочу, просто поспать одну ночь, я не могу этого больше терпеть… Он прервался, тяжело дыша, и, казалось, у рта должен был клубиться пар. Салим с тревогой проследил, как сбежала по блестящему виску капля пота — Джейсон был весь мокрый насквозь, чёлка липла ко лбу, и сильнее, чем лосьоном, от него дико пахло потом, затравленным, больным; потом и свежей кровью, плотью, раскуроченной невыносимой мукой, телом умирающего… Его плавающий взгляд мучительно сфокусировался на Салиме, вспыхнул на миг смыслом — и точно из прерванного эфира посыпались слова, потерявшиеся в неведомых радиопомехах: — Прости, Салим, правда, прости, я не хотел так… Салим щёлкнул пальцами прямо перед носом Колчека — снова золотая искра, и Джейсон мгновенно замер, точно позвоночник схватился окаменением; в огромных чёрных глазах дважды отражался крошечный огонёк щелчка, громкого не более, чем щелчок зажигалки. — Спокойно, — проговорил Салим, уводя руку вниз и стряхивая с пальцев искры; Джейсон неотрывно следил за его рукой, как собака за обещанным куском. — Сейчас должно стать легче. Ну? Джейсон со свистом втянул воздух в рот и чуть отодвинулся назад, будто прислушивался к себе. Потом кивнул недоверчиво — и снова устремил на Салима взгляд, полный настороженного ожидания. Салим осторожно коснулся его плеча. — Всё в порядке, Джейсон. Я знаю тебя, и знаю, как тебе сейчас сложно… Джейсон скривился. — Давай вот без этого. Ответом была короткая улыбка. — Итак, всё уже не настолько удручающе. Давай по порядку: твоё состояние сейчас — процесс естественный? Ты не ранен? — Ага, — Джейсон кивнул угрюмо, — естественней некуда. У меня буквально мясо с костей слезает. — Но тебе же прописаны анальгетики? Опиоиды, насколько я знаю? — Салим быстро отвёл глаза, — при твоём анамнезе решение сомнительное, но безальтернативное, аспирином такое не убрать… — Да, бля, и героин не особо помогает, — ощерился он. — Что выписывают, конечно, приятно, но толку-то? Я могу хоть разом весь пузырёк сожрать и отъехать на неотложке, но боль никуда не денется. Поэтому к тебе и пришёл. Салим прищурился, осматривая его. Лампа просвечивала сквозь ухо и скрывала болезненную истину гипсового слепка, из которого проглядывал череп; в орбитах колыхалась тьма, и в ней не видны были крошечные зрачки, прокалывающие роговицу — через эти игольные царапины, мыслилось, всё существо обтекает яд… — Ты сейчас чист? Скажи честно. Я не собираюсь тебя судить — мне просто нужна уверенность. Воздействие гипноза при ИСС непредсказуемо, а последнее, что тебе сейчас нужно — это психоз. Джейсон засопел и сверкнул белками в стеснённом отвороте. — Принял сотню часа три назад, — тихо отозвался он. — Понял, что ни черта не действует, и поехал к тебе. Последние деньги потратил на такси, а он провёз меня полквартала и послал. Сказал, ему не нужен труп в машине. Пришлось добираться пешком. Салим покосился на его босые стопы, а Джейсон отозвался невесёлым смешком. — Где-то на середине дороги снял ботинки. Знаешь, как это больно, когда у тебя кости из-под ногтей лезут и в берцы упираются? Салим вздохнул и потёр переносицу. — Что же… Думаю, можем попробовать. Положить тебя особо негде, так что будешь на кровати. Я сейчас воды принесу. Джейсон тут же как-то кособоко замер, и Салим поспешил успокоить его жестом. — Всё в порядке. Ты меня ничуть не стесняешь. Ложись как тебе удобно, и, если всё пойдёт как надо, у тебя будет от семи до десяти часов спокойного сна — в зависимости от твоей биологической нормы. А дальше, насколько я знаю, должно стать легче… — Всё ты правильно знаешь… Линолеум кухонного пола холодил босые стопы. Прислушиваясь к происходящему за хрупкой стеной, — сопение, шорох, скрип кровати — Салим взял стакан и открутил крышку с баклажки. Вода зазвенела по стеклу, немного влаги плеснуло на руку. С прохладным стаканом он замер у раковины, отрешённо разглядывая её тусклый цинк. На кафельной стенке качалась узорчатая тень клёна, пахло специями в бумажных пакетиках, тихо гудел холодильник — привычный, чуть тесноватый уют, похожий на многие пересылки переживший конверт с обтрёпанными углами; мир, в который ещё не просочилось трансцендентное чудо изменения, его запах и соль… Когда Салим вернулся со стаканом, Джейсон, ковыряя кожу на предплечье, вытянулся на постели поверх одеяла — такую позу придают покойникам. Салим цыкнул с досадой и поставил стакан на тумбу. — Никуда не годится. Ложись в ту позу, в которой удобнее будет засыпать. Но сначала — пей. Джейсон тихо заворчал, но сел и потянулся за стаканом. Когти клацнули по стеклу, пальцы оставили на нём мутные отпечатки, но стенки скользили в нетвёрдой хватке, и Салим придержал донышко. Глаза сверкнули поверх синеватого ободка. Со звяканьем о нижние резцы Джейсон вдвинул край стакана в изгиб верхних клыков и прикусил стеклянную стенку, кадык маслянисто скользил по горлу, стискиваемому вокруг воды так, будто он глотал нож. Вот он оттолкнул пустой стакан и вытер рот запястьем — Салим проследил, как потухли блики на его губах. Джейсон потёр подбородок и рывком накинул одеяло. Салим сел на краешек постели. — А теперь… — выдохнул он, — нам нужно будет немного побеседовать. И ещё — ты точно уверен в том, что хочешь этого? Если сомневаешься — у меня ничего не получится. Мне нужно твоё согласие… — Салим… — Джейсон с удивительно чистой грустью посмотрел на него из-под одеяла. — Без обид, но гипноз с разрешения — это хрень какая-то. — И именно поэтому я сижу сейчас тут с тобой, а не ношусь по крышам за такими же беспокойными, — он осторожно похлопал Джейсона по боку, обтянутому одеялом. — Я тебе вот что скажу — мне мало разрешения, я должен подобрать ещё и крючок… Ну-ка, посмотри на меня. Именно в глаза. Не отвлекайся. Его ладонь ещё лежала на боку, простирая тепло по рёбрам. Джейсон дышал мелко и рвано, боясь его спугнуть, и в гладком битуме хрусталика зарождалось неуловимое смещение — будто донный змей поднимался к поверхности ледяного океана. — Джейсон, Джейсон Колчек, — слова формируются в тишине, более тонкие, чем верхний слой ксилемы, стёсываемый рубанком в полупрозрачный завиток, рождаются и с растительным шёпотом опадают в пустоту, на слой праха, выстлавший пол. — Я знаю, что ты сожалеешь о своей службе. Сожалеешь о годах, проведённых в армии, и о том, на что тратишь свою жизнь сейчас. Скажи, готов ли ты признать это? Его голос звучит глуше, чем сыплется из клепсидры струйка песка, заместившего воду. Не нужны движения; нет нужды в искре, недоступной творцу и видимой лишь наблюдателю. Только голос, размеренный и мягкий, неуловимо шелестит по улитке и оседает в основании черепа, заполняет решётчатый лабиринт, абсорбируя всякую мысль — голос с запахом пепла, вытканный в селитровых долинах, в мышьяке ночи, на дне мёртвого моря под ртутным светом луны. Не речь даже, но шорох всего распада, какой тысячелетиями осуществлялся в гробнице аккадского царя — долгий, тоскливый выдох тлеющей вечности… — Да… — он чуть запрокидывает голову, не в силах оторваться от зримого, и затаённым краешком разума понимает, почему Салим зовёт это крючком. Что-то, скрытое в словах, подцепляет череп, как раковину, острым краем входит в глазницу, упрочняется в плоти и тянет, зовёт, влечёт… Какие тайны открыты ключом этого голоса? Он подобен сияющей леске. От глазницы уходит во тьму тонкая линия, а на ином её конце простирается древняя, сумеречная мелопея, килотонны чёрной воды неспешно лижут берег. Исполинская влага воспоминаний, манящая растворением, море мрака — Джейсон готов поддаться. Он почти лишается имени. По иную сторону чуда кто-то, мягко встряхнув, задаёт вопрос; кто-то отзывается кратким словом, равнодушный ко всему, шумит ледяная вода, чьи-то руки касаются шеи, нащупывая артерию, и так же мягко исчезают во всепоглощающей тьме. Джейсон держит в руках своё имя, как многажды держал обрывки сброшенной кожи. И, подобно изодранной оболочке, имя кажется ему омерзительным. Но море слизывает с ладоней густую кровь и не меняется в цвете, перекатываются под стопами миллиарды песчинок, и тело немеет от сладости ледяного мёда. Он стоит в море мрака по пояс, неспособный шевельнуться, и ждёт, пока его подтолкнут в спину. Но кто-то говорит по иную сторону зеркала: спи. И волна окатывает его с головой, и на языке горчит мёртвая соль, и больше ему не вспомнить себя самого. Когда Джейсон уснул, Салим погасил лампу и долго смотрел на него в темноте — на его острый профиль и тонкие губы. А затем, осторожно, чтобы не спугнуть сновидения, коснулся щеки — шероховатой от корешковой щетины, скользящей над мышечным слоем, как мокрый полиэтиленовый пакет по столу. А затем поднялся, забрал тихо тренькнувший стакан и ушёл на кухню — дремать за столом. Салим проснулся в собственной постели и долго глядел в потолок, не в силах опознать запаха, исходящего от подушки. Футболка с левого бока и рукава покрылась какой-то мутной коркой. Судя по свету, только начинался пасмурный день. Билась в окно лапа раскидистого каштана, у соседей копошилось радио — длинный, длинный субботний день. Он планировал прибраться. Заправив постель и оставив спальню проветриваться и пошлёпал в ванную. Голова была тяжёлая, как похмельная, гудела у затылка та особая боль, которая приходила всегда после Requies Magna, но он готов был поклясться, что… В ванной он напоролся, как на неожиданный засов, на сильный запах хлорки. Где-то рядом витал слабый лимонный аромат средства для чистки сантехники, а под парами моющих средств тошнотой проступала гнусная кровянистая слякоть — пахло как в ухоженной мясной лавке, вся ванна была в каких-то буроватых разводах, а эмаль левого ската перечёркивала неглубокая, но явная параллель из четырёх неровных борозд. На раковинный сток намотался чёрный сгусток. Салим разглядывал его, пока умывался, а потом с недоверием подцепил пальцами — больше всего сгусток напоминал комок собачьей шерсти, склеенный не то рвотой, не то кровью. Сгусток отправился в унитаз, ладони затянуло мыльной, вездесущим лимоном отдающей пеной, и когда Салим вышел из ванной, вытирая полотенцем лицо, то совершенно не удивился, увидев за кухонным столом долговязую чёрную фигуру. Джейсон щёлкнул челюстями и слизнул с клыка прилипший кусочек пищи. — Утра! Я тебе тут завтрак сделал. Яичница. Мусульманам можно яичницу? — Только если не с беконом, — рассеянно отозвался Салим, и, намотав полотенце на предплечье, заглянул под крышку сковороды. На остаточном тепле пузырился сыр, вмешанный в равномерно-жёлтую болтунью, а из складок спёкшегося белка торчали подпечённые помидоры. Неплохо — Салим как раз собирался куда-то пристроить этот несчастный сыр и лежалые томаты. Ещё одно последствие Requies magna — некоторая задержка всякой реакции. С изумлением разглядывая яичницу, Салим вдруг осознал, как в кухне воняет. Если в ванной вонь звучала слабо, то тут раскрылась во всю силу — густым, плотным, кислящим псиной пологом смрада, от которого аж в носу защипало. Салим привалился к столешнице и оторопело закрыл лицо рукой. — Что, только сейчас дошло? — сочувственно замаячил где-то на фоне Колчек. — Я открыл окно, но, как понимаешь, это мало помогло. — Чёрт, — прохрипел Салим, чувствуя привкус гнили так, будто во рту у него — кем-то уже пожёванное мясо. — Это от тебя так?.. — Ага, — голос у Джейсона был низкий, речь невнятная и в то же время подчёркнуто точная, словно челюсти ему свело анестезией, а язык упирался в горстку камешков; и всё равно в ней легко угадывалась грусть. — В своё оправдание скажу, что выворачиваться наизнанку очень непросто. — Боже… Дай мне минутку, я… сейчас… Утерев слезящиеся глаза, он постарался дышать помельче и стал разглядывать Джейсона. Они, конечно, уже встречались на изнанке человеческой сущности, но всё-таки зрелище это было непривычно — отловить Колчека нечеловеком было сложновато, потому как месяц метаморфоза он почти не вылезал с вызовов. В сущности, вся его жизнь проходила в чередовании двух состояний – месяц полицейской службы, безупречной и всепоглощающей, месяц передышки в человеческом теле, на который и приходились все его дебоши, а между ними – по неделе кататонического ужаса, в котором тело переходило от человека к зверю и обратно. В конечном итоге, от бывшего морпеха пользы и правда меньше, чем от зверочеловека с отличной армейской выучкой. Джейсон славы не искал, ему ближе была та полутень, которую обеспечивает полицейский департамент – дисциплинирующий, страшноватый механизм, не оставляющий места вычурному самолюбованию в телешоу. Салим понимал избранный им путь. Довольно сложно преподать в выгодном свете это поджарое создание ростом с медведя, что скалит утончённую шакалью пасть и постукивает по столу длинными, неизъяснимо изящными пальцами в мотне заскорузлой чёрной шерсти; эту химеру, то исчезающую в глубине антропоморфной фигуры, то исторгаемую им в литораль, доступную взгляду… Шкура истекала вонью свежих потрохов, в продолговатом пёсьем черепе неуловимо проступали человеческие скулы и характерный уклон глазниц, и смотреть на груду звериных черт, обобщённых осмысленным, лукавым взглядом было странно, как во сне. Салим заглянул под стол. Джейсон, сидя на полу, упирался в ножки стола коленями. — Боже мой. Ты в штанах. Штаны тоже были в сукровичной корке и намертво прилипли к шерсти. — Не смущать же мне тебя… Так что, завтракать будешь? — Я потом поем. — Что, так воняет? — …ага. — А вот так вот, — мрачно отозвался Джейсон, шкрябая по тарелке вилкой, чтобы разрубить лепёшку застывшего в яйце сыра. Вилка в его руке исчезала почти полностью, и когтями он задевал застеленный клеёнкой стол. — Можешь руками есть, не стесняйся, — Салим плюхнул в чашку две ложки растворимого кофе и включил чайник. Джейсон сопел, ковыряясь в омлете так, будто не мог проглотить эти шесть спёкшихся яиц одним махом. Подцепил-таки кусок, разомкнулись влажные челюсти — и вместе с пищей с полным беззвучием половина вилки осталась у него во рту. Салим на мгновение прикрыл глаза и отщёлкнул готовый закипеть чайник. — Алюминий, Колчек, это алюминий. — Да понятно, — пробубнил он, сплёвывая металлический огрызок. — Извини. — Всё хорошо. — кипяток лился в кофе, жидкость пузырилась подобно горячему гудрону, и, покуда вода растворяла гранулы, вонь понемногу отступала. Ложка зазвенела по керамическим стенкам кружки. Не вынимая её, Салим сел за стол и поверх пара стал наблюдать, как Джейсон доковыривает яичницу черенком вилки. — Никогда не видел овчарку, которая пользуется столовыми приборами, — задумчиво произнёс он. — Я вообще-то шакал, — проворчал Колчек, облизываясь, и с тоской уставился в пустую тарелку. Салим отхлебнул кофе. В воздухе чувствовался вопрос, который Джейсон никак не решался произнести. — Слушай… Можно я остальные яйца доем? — В смысле, ту порцию на плите? Джейсон неловко качнулся вперёд. — …нет. Те, которые в холодильнике есть. Я расплачусь с тобой! Просто… странно было бы сейчас выходить в магазин. Ну, в таком виде. И начальство не особо одобрит… Салим озадаченно повёл плечом — он, кажется, впервые видел Колчека таким спокойным и открыто пристыженным. Пожалуй, это удивляло даже больше, чем его амальгамический облик. — Да пожалуйста. Я сейчас только яичницу переложу — сковородка у меня одна. Джейсон махнул на него рукой и, развернувшись всем телом, сухо хихикнул, щуря тёмные глаза. Если не придавать значения челюстям, то треть лица от лба до переносицы не изменилась вообще — через шерсть даже просвечивала кожа, тонкая, как прежде. Салим поёжился. — Да я так поем… Он со вздохом поднялся, сутулясь, — потолок для него были всё-таки низковаты — и осторожно подцепил когтями дверцу холодильника. Выскреб с верхней полки полную упаковку яиц и сел на прежнее место, придерживая картонный блок так бережно, будто держал котёнка. Салим смотрел за тем, как он любовно поднимает крышку и запихивает в пасть три яйца. Скорлупа захрустела, из-под клыков потянулись мутные нити, и он спешно подставил под морду свободную руку. К нижним клыкам прилипли осколки, жидкий белок впитывался в шерсть под губами и на ладони, а он чавкал, облизывался и капал на клеёнку яичной слюной с истинно собачьей самозабвенностью. — Знаешь, — сказал он, облизнув ладонь, и посмотрел на Салима со странной пытливостью. Шерсть на морде у него лоснилась. — Я думал, ты меня выгонишь. — С чего бы это? — он зачерпнул со дна кружки немного нерастворённого кофе и сбросил его на салфетку. — Наоборот, Джейсон, — теперь они смотрели друг на друга в ответ, — я рад, что ты обратился за помощью, а не предпочёл… стандартное решение. Смех его рассыпался невесело, как оброненная из кармана мелочь. То был человеческий смех — горький и низкий, ничуть не похожий на звонкую шакалью перекличку. — Меня иногда пугает твоя терпимость. — Именно за терпимость, Колчек, меня и держат на этой работе. — Ну да… Салим рывком допил кофе. Джейсон крутил в руках картонку из-под десятка яиц — притихший и виноватый. — Позволишь вопрос? Уши у него физически развернулись на источник звука, и Салим опять пережил странное чувство сновидения — вздрагивающие во внимании острые уши, сами по себе знак коммуникации, казалось, не могли относиться к наделённому речью существу. — Да пожалуйста. Только если не о работе. Салим примиряюще поднял ладонь. — У тебя контракт, у меня контракт… Ты что с ванной сделал? Джейсон облокотился на стол и сцепил в замок тонкие пальцы, глядя поверх с саркастическим прищуром. Салим пересчитал фаланги — ровно четыре косточки. — Извини уж, в таком виде ванну мыть довольно сложно. — Почему она… Боже мой, — Салим прикусил кончик языка, — ты правда снимаешь кожу. — А как ты думал, это происходит? Салим поёжился. — Ну, менее ужасающе, наверное. — А у меня есть выбор? Всё это отслаивается, — он прочесал шерсть от грудины к акромиону и уставился на руку так, будто на ней должны были остаться ленты кожи, — размякает, сползает… Неделю ходишь как в мокром мешке, а потом он рвётся. Такова жизнь. — Ко мне не придут с вопросом, что делает в мусорном баке человеческая кожа? — Не-а, — он облизнулся, — надёжная утилизация. Салим нервно усмехнулся. — Я не стану над этим задумываться. Они примолкли. – Я видел море. – Знаю. Все его видят – море мрака. Не знаю, почему и как долго, но оно всегда там. Иногда даже я его слышу... Сон рождает пустыню, а пустыня приносит море. Земля стоит на воде, а вода на скале, а скала на лбу быка, а бык на песчаном ложе, а песок на Багамуте, а Багамут на удушливом ветре, а удушливый ветер на тумане. А то, что находится под туманом, знание человеческое неспособно постичь. – И что ты сейчас имел в виду? Салим повёл плечом. – Профессиональная шутка. Джейсон подпёр ладонью щёку. Что-то такое блестело в его глазах, отчего футболка на правой половине корпуса начинала казаться тёплой и липкой. – Да, я видел море, на ком бы оно там ни стояло. И я помню, – помню – что готов был в нём умереть. Я ждал приказа, за которым можно броситься в воду – а, согласись, нырять в ледяной океан довольно самоубийственно. Он медленно вытянулся из-за стола и опустился на четвереньки. Его вытянутое тело заняло всю кухню; коленом он касался дверцы холодильника, морда была у самой раковины. Каждый сустав и каждое сухожилие, двигаясь, натягивали кожу, и хрустела корка подсохшей сукровицы, покрывшая его целиком. Крошки расколотого экссудата посверкивали в шерсти янтарём. Тело начало сгибаться вбок, и Салиму показалось, что он собирается положить морду ему на колени. Но Джейсон просто подтянул к рукам колени и сел прямо перед ним, как внимательный ученик – ростом они сравнялись. – Но ты приказал мне остаться. – становился привычным глуховатый рокот речи, разбавленной сиплым присвистом и странно расставленными паузами – Джейсон говорил неторопливо, сглатывая слюну, набегающую на долгие челюсти. – Приказал... Ты порядочный человек. Но можешь ведь и убить, а, мулазим? От этого последнего слова, почти пропетого, нежно выскользнувшего из челюстей, в которых человеческая голова помещалась так же легко, как яблоко, Салима бросило в озноб. – Контракт запрещает мне любое масштабное воздействие, – забормотал он, – по-хорошему, я не должен был вмешиваться в твоё дело, малейшее подозрение в нецелевом применении способности – и меня в лучшем случае арестуют, а в худшем... – А в худшем, – промурлыкал Джейсон, шестидюймовым когтем отбивая слоги по его бедру. – Уст-ра-нят. Сердце грохотало в ушах лопастями вертолёта. Джейсон положил когтистую лапу ему на плечо и мягко сжал, его дыхание ложилось на щёку, влажное и горячее, как отдельный язык. – Не бойся, – встряхнул он Салима легонько, – я знаю, что ты сделал со своим командиром. Кларисса гоняет по рту жвачку, её слюна сладко пахнет вишней, а под пальцами с облупленным лаком — хрупкий листок. Досье. Ни позывного, ни послужного списка, только блёклая фотография и череда номеров и дат, вписанных выцветшим химическим карандашом. В горстке золы больше информации. — Знаешь, как его завербовали? В две тысячи третьем, на штурме повстанческих укреплений — Суннитский треугольник. Нашли его в штабе зачищенной ячейки, в гимнастёрке, залитой мозгами его командира — вот он привязан к стулу, а его командир лежит у него на плече, и из носа ликвор льёт. У бедняги буквально череп лопнул. Жуткое зрелище — а он часа четыре под трупом просидел, пока за стеной устраняли его товарищей. Убивать его не стали, отпустить не решились, а обменивать его никто бы не стал. Вот и пригодился! — Боже, храни Америку — единственную страну, где военного преступника могут устроить психологом в государственную контору! Эта длинная пасть. Эти пальцы, где сквозь шерсть лишаем просвечивает терракотовая, воспалённая плоть, это неизрекаемое телосложение, продолговатое, сухое, необъятное. Изо рта у него пахнет кровью — кровоточащими дёснами и изнанкой собственной дермы, и Салим слишком хорошо представляет куски кожи, скользко виснущие на когтях — чья это кожа? Джейсон сутулится, чтобы уравнять линию взгляда. У него вытянутые человеческие глаза, а на плоской переносице — бугорок, остаток прежней костной структуры. Он улыбается, растянув чёрные губы — несуразный, странный, пугающий. Липкий страх расплывается по груди и затекает на плечо, будто бабочка разворачивает тонкое крыло. Единственное требование — это сидеть тихо. Единственное требование — просто не лезть в чужую голову, никогда больше не преодолевать первой ступени, не касаться чёрной воды. Его ты нарушил. У Джейсона крепкие лоснящиеся клыки и низкий рокот трепещет между языком и резным нёбом. Он раздвигает челюсти, и Салим видит, как сокращается розовая арка зёва. — Но я всё равно пришёл бы, — он ткнул Салима в щёку костяшкой согнутого пальца. — Даже если бы знал, чем вы там занимались при ЦРУ.