От начала до конца

Изгой дома Зенинов носит саван мрачный на плечах своих — то сама Смерть облачила его ещё в детстве в эту грязно-серую ткань. Поцелуй на губах оставила, прикусила игриво до шрама, а потом дала Тоджи шанс, отступила — любимчика выбрала, напророчив ему тяжёлую судьбу. Во взгляде тёмных глаз лишь выжженная серость пустошей, и пепел истлевших юношеских надежд. Всё умерло в нём. В телодвижениях медленных просчитывается солидная тяжесть человека, способного расколоть запросто дверь в щепки, если кто посмеет не открыть. Замогильный холод — вот что в истрёпанных линиях старого хаори читаешь ты, покорная слуга того дома. Ткань в волокнах своих носит память о прежней жизни, когда фамилия Зенин ещё что-то значила для Тоджи. Всего лишь звук надоедливый для его ушей это сейчас, всего лишь буквы на пергаменте, всего лишь люди, что звали себя его семьёй. Ничем не прикрытая ложь, молчание во спасение, презрение – Тоджи это вместо соуса на завтрак вместе с плошкой риса доедал. Давно, ещё давно родство это было лишь на словах. Волки серые, зубастые, а не родня. ~~~~ Скрипели половицы в той ночи стонами духов неупокоённых, зашуршали сонно бумажные сёдзи — то неприкаянная душа в ещё живом сосуде бесшумно металась под безжалостным светом полнолуния. Луна лижет чужой силуэт, обсыпает светом своих холодным широкие плечи под тёмной тканью, всё пытается обнять, обвить их. Но спасения душа эта уже давно не жаждет, только местью холодной томима. Ведь всё так просто: Тоджи Зенин истрепал свою жизнь, испачкал, а то пятно на имени своём, что не отстирать, не стереть, не легче ли сжечь, а потом пустить прах этот по реке? Он бездумно слоняется по коридорам. Слышны выдохи сонные, кто-то во сне бормочет, кто-то предаётся любви не чистой, грязной – в доме Зенинов даже жён своих чистой любовью любить не умели. Всё всегда здесь через пощёчину или низость, второсортность человеческой натуры. Пороки тут не осуждались, лишь выпячивались, якобы то хорошо быть человеком хитрым и подлым. Перед глазами мелькает тень – то ты, служанка, совсем ещё молоденькая, мышкой с фонарём тусклым промчалась, но не успела отступить в темноту. — Тоджи-сан, — опускаешь голову в спешке. Неловко волосы, по плечам рассыпанные водопадом чёрного шёлка, дрожащими пальцами собираешь. И неловко тебе, что босая и в виде неприглядном посмела пред Тоджи предстать. Взгляда на него поднять не смеешь — страх сковывает плоть твою каждый раз, когда нелюдимый этот мужчина скользит бесшумной тенью рядом. Не человек он, а забвение клана, что обрело форму крепости. Исполин с плечами, что могли бы нести тяжесть целого клана, он тебя, букашку, до этой ночи даже рассмотреть не успевал. Не удостаивал даже мимолётным взглядом. Он, пустой души человек, к чужим душам не привязывался и утомлять себя не позволял, кто бы перед ним ни был. Да и слуги? Тихие призраки дома, безголосые, на лицо одинаковые, ступали они бесшумно по дому раболепно. — Отчего не спишь и под ногами ночью крутишься? — басит устало Тоджи. В голосе его низкий рокот далёкой грозы, по всем жилам твоим пробегается благоговение пред большим человеком. Плевать Тоджи хотел, что кто-то спит в столь поздний час, захочет – во весь голос будет говорить, захочет – замолчит упрямо. Но дальний угол дома послушно прячет звуки, губкой истёртые циновки вобрали в себя ваше присутствие в ночи, не пустив дальше этого забытого коридора. — Серьгу потеряла. Найти хотела, — оправдание твоё дурацое рвано срывается с губ. На детский лепет похоже, до смешного глупо и жалко звучит, будто ты преступница, пойманная на месте несуществующего злодеяния. – Понятно. – Тоджи кивнул и поджал губы, окинув ещё раз взглядом твой силуэт в ночи. Самая обычная японка, таких, как ты,он много повидал – не идеальна твоя фигура под плотной тканью нэмаки. Но в округлости силуэта, в мягкости линий, угадывалась та самая щедрая, цветущая плоть, которую так жадно искали в этом доме. Полно жизни манящей твоё тело, но Тоджи лишь созерцает – он же падший, даже служанки клана его, прокажённого, избегают. Ты, наверное, одна из таких. Потому что явно не из тех, кого зажимают по тёмным углам грязные лапы его кузенов, а, может, ещё не успели, не увидели в тебе, но ты цветёшь, и веет от тебя здоровьем и женской силой — тем, чего в этом гнилом доме женоненавистничества так не хватает, и что здесь так быстро потребляют и ломают. В тусклом свете лампы ты видишь его взгляд. Жмёшься, горбишься, пытаясь скрыть изгибы тела. Ненавидишь ты его – слишком рано созрело, мужские взгляды с похотью притянув. Мать и брат тебя старались огородить, но плотоядность мужская тебя преследовала в смешках, в лукавых шутках. А тебе было всего восемнадцать лет. — Боишься меня, вижу. Не бойся, — вздох срывается с тонких губ, изломав шрам в изгибе усмешки. В голосе его журчит что-то похожее на вселенскую усталость. Или же сожаление? Кто его знает. Человек Тоджи сумрачный, немногословный. Он шумно присаживается на корточки рядом с тобой, а ты стеснительно пятишься к стене. Лунный свет между вами скользит безалаберно, высекает из тьмы острые грани мужского лица, скользит по линии челюсти, красоту изувеченную его, но от этого лишь более пронзительную, расцеловав в этой ночи. Пальцы все в шрамах заскорузлых, но так нежно скользят они по циновкам, ковыряют терпеливо все щели. — Где потеряла? — голос глуше стал, почти по-человечески став теплее. — Здесь, кажется, — показываешь дрожащей рукой на щель у стены. Пугает, до одури пугает тебя Тоджи Зенин, аж сердце вспухло и к груди подскочило, но это он вдруг садится перед тобой на корточки, пальцем поддевая край циновок. Он находит серьгу быстро. Сияет на раскрытой ладони маленькая неприметная жемчужина, что ночью этой стала причиной твоей встречи с отречённым сыном клана. — Спасибо, Тоджи-сан, — шепчешь еще тише. Пальцы ваши соприкасаются мимолётно, тепло ваше на мгновение переплетается, но так же быстро разрывается эта связь людей. Служанка и изгой благородной семьи, что, возможно, даже ниже слуги по уважению. Тоджи поднимается, возвышается над тобой скалой, шеей звучно хрустит. Шуршит трепетно его хаори, обнажая испещрённую шрамами грудь. — Ночами не шатайся больше. В этом доме… — он осекается вдруг, знающим взглядом окинув твой силуэт вновь. — Много чего пострашнее водится, кроме меня. Он тихо ушёл, ты же, сжав в ладони серьгу, поспешила в покои служанок. Мёртвый внутри человек и цветущая юность столкнулись в ночи под Луной, свидетельницей человеческих грехов и главной сообщницей.