От начала до конца

Скупая жизнь Тоджи у него на ладони комком грязи лежит. Возьмёт и сожмёт, не имея страха размазать её. Потому как тому, кому дела нет до других, есть ли о чём переживать? Потому он жил тихую свою жизнь, во взгляды осуждения своего клана как в хаори облачаясь каждое утро. Ничего нового, всё по-старому всегда. Неизменная грязь под ногтями, что в рукавах благородного шёлка прячут. Проклятые Зенины. Катилось веретено будней, рассыпая серые нити. Вот глава клана снова публичную порку затеял, чтобы не забывали в семействе, кто тут важнее всех. Он царь и бог здесь, и даже над Тоджи имеет силу. Но Зенин усмехается только скупо, не склоняясь в крепком колене. Плевать ему давно. Дурачьё старое напрасно бушевало, зазря напоказ силы тратит. Знает же старик, что одного щелчка Тоджи по лбу морщинами испещренному хватит, чтобы снести половину черепа. Всем известно было, что Тоджи дури хватит, чтобы карточным домиком тут всё рассыпалось. Пробирал до колик смеха этот диссонанс: смели его напоказ презирать, внушать сильнейшему, что он слаб, а потом трястись за тонкими стенами и благодарить небеса за лень Тоджи. Ведь если бы не лень его, то пощадил бы он кого? Горделивым Тоджи не был, то даже на милосердие не было похоже. Всего лишь наивысшая степень пренебрежения: так слон не на муравейник может наступить случайно; так кошка сытая играючи выпускает из лап перепуганную мышь. Так Тоджи выражал своё презрение. ~~~~ После той ночи ты с Тоджи не заговаривала. Лишь со стороны косилась дикой козой и наблюдала за мужчиной, в ушке серьгу ту самую крутила. Вести мысли о нём ты какие-то не смела, да и что там думать? Он же из господ, а господин твой немногословен и взгляд его тяжёл. Потому ты и шелестела мимо духом бестелесным, пряча своё присутствие. Только вот всё равно металось в голове неприличное виденье крепкого мужчины, кто не постеснялся пред тобой на колени встать и в пыли ковыряться. Исполин склонился пред муравьём… Трепещущее это чувство было. Но ты была прилежна и благочестива, саму себя не обманывала. Роль свою и обязанности печатью молитвы на губах и на языке держала, не зря матушка с детства тебе всё внушала. Бывало, что дерёт она тебе поутру волосы расчёской и экзамены устраивает. — Матушка! Ай… Больно… — Потерпи уж. Заветы выучила? Рассказывай. — «Не высовывайся, безмолвной будь. Бесшумной будь и невидимой будь». Всё выучила, матушка. — Умница моя. В этом семействе мы надолго, к сожалению. Однажды, может, свободны будем. А пока так выживать будем. Лишь бы больше положенного не замечали тебя господа, доченька. Ты совсем ещё дитя, горечи в материнских словах ещё понимала. Много ли ребёнку надо в учении? Правило выучит, а для чего оно нужно не сразу поймёт. Тоджи, казалось бы, тебя не замечал. Может, нарочно не смотрел или, может, ты действительно умудрялась быть невидимой? Но исполинам разве есть дело до мышей в амбаре? Разве башня заметит вошь? Он был занят вещами посущественнее — например, подпирать плечами небо. Или же оттачивать свою ярость в одиночестве за большой постройкой, где прятали садовые инструменты. Тебя туда не тянуло, но все пути вели к нему. Тебя, самую младшую, будто назло ссылали в этот отдалённый угол двора. «То принеси, а то отнеси» — правило неписанное и нерушимое для младших. Посылать девчонку в угол к «монстру» клана то же самое, что волку сочное мясо скормить, но невежество слуг не давало им увидеть за своими действиями большего, чем нужно. Уже который раз ты тихо шуршишь по вымощенной тропинке, глаз на Зенина совсем не поднимаешь. Причины на то были свои у тебя важные: первая — уважение, второе — смущение пред господином, третье — заботы служанки и послушание. Тоджи же не обременён какими-то цепями морали. Захотел — кимоно снял. Захотел — заговорил с тобой без всяких предисловий. Потому что ты достала мельтешить перед глазами. — Слушай! Ты сюда слишком зачастила. Очень отвлекаешь меня вот этим своим… Туда-сюда хождением. — окликнул он тебя скупо и ладонью воздух рассёк в неопределённом жесте. Читается легко мужское раздражение — во взгляде пролегла пасмурность, меж бровей складка изломилась. А ты удивилась. Казалось бы, куда тише и старательнее твоего ходить можно, но нет же… Господин мало того, что заметил, так ещё явно не в духе. Причина, возможно, не ты, но именно ты мельтешишь перед глазами мушкой назойливо, а мушку всегда прибить хочется. Он ещё резче хотел тебя окликнуть, гаркнуть гневно, но признал в сосредоточённости твоего лица вчерашнюю служанку. Ту самую, что жалась в смущении ночи, робко перенимая из его ладони потерянную серьгу. И вроде бы Тоджи даже смягчился и замолк, но когда и без того молчаливый и хмурый человек злится, ещё страшнее становится. Вот и сердце твоё послушное зайцем испуганным вздрогнуло под одеждой. Звучно, с грохотом оглушающим роняешь медный поднос и он, подлый, катится, отражая солнце, прямо ему под ноги. — Простите… Простите, я не нарочно… Лопочешь безудержно и бросаешься перехватить поднос, прямо под ноги ему, в серую пыль. — Да подожди ты, — слышится сверху усталое, и Тоджи, к твоему искреннему ужасу, снова опускается на корточки, чтобы словить медного беглеца. Столкновение одновременное неизбежно и пальцы ваши сплетаются случайно на изгибе узора таза. Ты вздрагиваешь, будто обожённая, резко выпрямляешься, плечом бьёшься, поднимая растерянные глаза. И сердце погибает. Господин твой в опасной близости к тебе. Солнце щедро ложится ему на спину и грудь. Ты, наверное, впервые так близко к нему при свете дня и так жадно теперь смотришь на мужчину. Все воспоминания эти уйдут в шкатулку бесстыжих мыслей твоих для бессонниц сладких. Узоры шрамов, что ночью змеились мрачными полосами, сейчас томят красотой суровой реальности — по-своему красива старая рваная рана под ключицей. Манит длинный росчерк через рёбра, сеткой мелкой отметины легли на предплечья. Но под всем этим нет простой худобы или дряблости изгоя. Сочная, литая, тяжелая мощь силы пугает. Стальные канаты мышц перекатываются под загорелой кожей, покрытой испариной после тренировки. Широкие плечи исполина, которые и правда, кажется, способны небо подпереть, смущают твой взор, но ты всё равно смотришь. Смотришь на глубокую ложбинку между грудными мышцами, уволишь взгляд на твёрдый рельеф живота, уходящего под пояс. А потом приходишь в себя. Ты понимаешь, что пялишься. Бессовестно так пялишься, открыто, забыв, где находишься и кто ты есть. Жар бьёт в лицо мгновенно, заливает щеки маков алый, к шее льнет и в уши. Ты дергаешь взгляд в сторону, но всё то позорно поздно — Зенин и сам уже впился в твоё лицо тяжёлым взглядом. Румянец твой смешит, взгляд твой по нему мечется и, кажется, Зенин окончательно сегодня сменит гнев на милость. Медленно дёргается уголок его рта — тот самый, рассеченный шрамом и Смертью прикушенный. Криво, лениво, но вполне отчетливо мужчина улыбается. Он улыбается? Тоджи Зенин улыбается? Как красива его скупая улыбка. — Ты чего это? — хрипотца низкого голоса под форму твою рабочую ворохом мурашек разбегается, аж взвыло что-то где-то в животе остро. — Покраснела вся... Увидела чего? Насмешка в его тоне полна ласки господской. И так провалиться сквозь землю захотелось, что аж коленки подкосило — о, духи и боги, почему ты, такая осторожная, смотришь, открыв рот, на изгоя клана? Губы не слушаются, слова онемели ещё в горле. Окаменели щёки пылающие. Тоджи смотрит на твои мучения еще мгновение, и в глубине его глаз мелькает что-то странное. Самодовольство. Кажется, ему это нравится. Устроила ты ему зрелище сегодня, неуклюжая. — Ну так чего так смотришь? Бери уже. Он выпускает из грубых пальцев поднос, а ты своими дрожащими перехватываешь его. Вскакиваешь, жмёшь к груди как щит этого медного предателя, и несешься прочь вспуганной ланью, позвонками чувствуя взгляд. Внимательный взгляд. — Так долго ходила? — заворчали на кухне, а ты закивала, не в силах спорить. Ледяную воду из плошки пьёшь, пытаясь погасить пожар внутри себя, только пламя не сбить. В ту ночь ты впервые ощутила себя и приняла себя, как девушка. Потому что в ночи, в сладкой истоме сна тебе явился твой господин. И пальцы твои потянулись в ласке под ночное платье совершенно бесконтрольно. В ту ночь ты поняла, что тело твоё не просто машина для служения дому. Твоё тело просит своего и оно умеет чувствовать сладкий стыд внизу живота.