Притяжение

      Его так тянуло. Неумолимо-невыносимо-неправильно тянуло к Цзян Чэну. Казалось, внутренности наизнанку выворачиваются — так хотелось быть постоянно рядом. Казалось, внизу живота, где когда-то горело золотое ядро, и чуть пониже всё сжималось и пылало — так хотелось...       Вэй Усянь постоянно прожигал-пожирал Цзян Чэна взглядом, не умел остановить себя, не умел полностью держать все чувства в себе.       Это не могло остаться незамеченным.       И однажды тот интересуется:       — Ты голодный?       — Да, я очень голоден, — шепчет Вэй Усянь. Слова срываются быстро, он не успевает остановить их, затолкать обратно в глупый болтливый рот.       — Кажется, я не слышал от тебя этих слов ни разу, с тех пор как ты вернулся с проклятой горы?..       В глазах Цзян Чэна, в которых сегодня не сверкает гроза, лишь немного дождит, что-то мелькает. Тоскливое, перемешанное с чем-то, похожим на нежность. Конечно, такого не могло быть.       — Я не хочу есть, — бормочет Вэй Усянь, отводя взгляд. Цзян Чэн не понимает.       — Как можно быть голодным и не хотеть есть?       Он только машет рукой — неважно. Тянется к вину (нужно срочно заткнуть рот), но ладонь Цзян Чэна останавливает его. Вэй Усянь смотрит на изящную, почти девичью кисть и тонкие пальцы. Силы в них немерено, но какие же они нежные на вид… Хочется схватить и расцеловать, а может, даже…       — Всё же лучше поесть. Ты слишком много пьёшь на голодный желудок.       — И что?       — И ничего. Помрёшь — сестра расстроится.       Вэй Усянь рассеянно кивает. Да, Яньли расстроится. И не только из-за этого. Ей лучше не знать, что даже когда-то любимый суп с рёбрышками и корнем лотоса не задерживается в его желудке надолго. Да и Цзян Чэну тоже лучше не знать. Он почти не может есть. Особенно то, что с мясом.       — Не хочу есть.       — Надо, — настаивает Цзян Чэн. Но не раздражённо и эмоционально, как обычно, а непривычно мягко, как будто на время позаимствовал некоторые доброжелательные черты у своего почившего отца. — От тебя одна кожа да кости. Повелитель мертвецов не обязан быть на них похожим.       — Я хочу... — Вэй Усянь срывается и замолкает. Брови хмуро изгибаются, узловатые пальцы сжимаются на чёрной ткани одежд.       — Чего? — Цзян Чэн склоняется так, чтобы заглянуть ему в глаза. Он убегает. — Если ты не скажешь, я не узнаю, понимаешь?       — Это хорошо.       — Это плохо. Скажи. Пожалуйста, Вэй Ин, скажи.       Вэй Усянь вздрагивает: Цзян Чэн не звал его по молочному имени с тех пор, как им дали имена в быту. Никогда ничего не просил, тем более таким ласковым голосом. Голосом, в котором слышалось нечто, чего Вэй Усяню очень не хватало.       — Ты будешь злиться.       Цзян Чэн взял его ледяные ладони в свои тёплые.       — Не буду.       — Возненавидишь меня.       — Ни в коем случае.       — Да что с тобой сегодня такое? — в сердцах восклицает Вэй Усянь.       — А с тобой? — возвращает Цзян Чэн.       Вэй Усяня тянет к нему. Тянет сдаться, податься вперёд и пустить всё на самотёк. Показать и позволить другому решить, что будет дальше.       Во всяком случае, выход есть всегда. Даже если этот выход — дорога в один конец.       Вэй Усянь сдаётся, подаётся вперёд и целует желанные губы. Хочется страстно, но получается робко, испуганно. Он чувствует: Цзян Чэн тоже пугается и робеет. Но не отстраняется. Ни один из них.       — Голоден, значит? — хмыкает Цзян Чэн и тянет его на себя. — Теперь понимаю. Я тоже.