💔 Chapter 22: Christmas (Призраки прошлого и пламя настоящего)
17 июля 2026 г., 11:00
***
Следующие два месяца пронеслись в безумном ритме, словно кадры на ускоренной перемотке. Конец полугодия и итоговые экзамены выжимали все силы, но для Эммы это стало временем триумфа: она официально стала первой ученицей за всю историю школы, получившей высший балл в классе Реджины Миллс. В учительской шептались, в коридорах завидовали, но абсолютно никого это не удивило — интеллект Свон был неоспорим. Несмотря на внешнее счастье, необходимость постоянно носить маски и прятаться в тени «учительского кабинета» начинала медленно их выжигать. Редкие ночи в особняке, когда Эмме удавалось вырваться под благовидным предлогом, становились глотком кислорода. Мэри Маргарет и Дэвид ничего не подозревали, свято веря легендам, которые виртуозно сочиняла для них Руби — их верный союзник и хранительница главной тайны Сторибрука. В остальное время их миром становились бесконечные переписки и ночные звонки по FaceTime, где они могли быть просто собой. Шла неделя перед Рождеством. Гостиная особняка была наполнена мягким светом и ароматом хвои. Эмма уютно устроилась на диване, положив голову на колени Реджины, чувствуя себя в абсолютной безопасности. Брюнетка медленно, почти гипнотически перебирала пальцами её длинные светлые локоны, наслаждаясь редким моментом тишины. — Реджина? — голос Эммы прозвучал нерешительно, нарушая уютное молчание. Реджина негромко отозвалась, не прекращая своих ласк, но почувствовала, как тело девушки под её руками слегка напряглось. — Я хочу рассказать тебе… — Эмма сделала глубокий вдох, глядя на танцующие языки пламени в камине. — Я хочу рассказать тебе о том годе, который я пропустила. Пальцы Реджины мгновенно замерли, запутавшись в светлых прядях. Тишина в комнате внезапно стала густой и давящей. Эмма медленно поднялась и села, скрестив ноги, чтобы иметь возможность смотреть Реджине прямо в глаза. Она вынашивала это решение неделями, и теперь плотина рухнула — потребность быть полностью честной со своей женщиной перевесила страх снова бередить старые раны. — Ты уверена, mí querida? — голос Реджины прозвучал непривычно мягко, почти шепотом. Она подалась вперед, вглядываясь в лицо Эммы. — Ты же знаешь, что не обязана возвращаться туда… ради меня. Реджина не лгала. Сотни раз она строила догадки, гадая, какой шрам оставил тот пропущенный год на душе Эммы, но её аристократическое воспитание и глубокое уважение к чужим границам не позволяли задавать вопросы. Но сейчас, глядя на решимость в глазах блондинки, Реджина почувствовала холод в груди. Она отчаянно хотела знать правду, но одновременно боялась её — она заранее знала, что история Эммы разобьет ей сердце. — Я знаю, что не обязана, — искренне ответила Эмма, поймав ладонь Реджины и сплетя их пальцы. — Но я хочу. На самом деле, я уже довольно давно этого хочу. Я не хочу, чтобы между нами были темные пятна. Я просто хочу… чтобы ты знала меня всю. Без остатка. Она сделала рваный вдох, подыскивая точку входа в лабиринт своего прошлого. — Ну… поехали. — В феврале прошлого года меня перевели в приемную семью в Таллахасси, — начала Эмма, и её голос стал сухим, лишенным красок, словно она читала официальный отчет. — Семья была… терпимой. Обычной. Я сразу пошла в школу и закончила одиннадцатый класс. В первую же неделю я познакомилась с одноклассницей по имени Лили… Эмма замолчала и тяжело сглотнула, пытаясь смочить мгновенно пересохшее горло. Реджина заметила, как дрогнули кончики её пальцев. — Мы с Лили… мы сразу поладили. У нас было слишком много общего. Она тоже прошла через систему, хотя её и удочерили в двенадцать лет. Но это прошлое никуда не уходит, понимаешь? Мы понимали друг друга без слов, знали этот специфический вкус одиночества. Мы сблизились невероятно быстро, стали почти неразлучны. Эмма подняла взгляд на Реджину, и в её глазах промелькнула тень той, прежней девочки. — Вскоре мы стали парой. Она была первым человеком, которого я когда-либо по-настоящему любила. Тогда, в семнадцать, мне казалось, что мы созданы друг для друга. Две сломанные детали, которые наконец-то совпали. Эмма почувствовала, как в горле встал болезненный ком, предвещая ту часть истории, которую она столько времени хранила под замком. Реджина, не произнося ни слова, перехватила её ладони. Она начала медленно, успокаивающе поглаживать тыльную сторону рук Эммы большими пальцами, прежде чем крепко переплести их пальцы, создавая живой мост поддержки. — ¿Estás bien, mí querida? — нежно спросила она, и в её карих глазах отразилась вся та тревога, которую она пыталась скрыть. Эмма выдавила слабую, почти прозрачную улыбку и кивнула. Она была не в порядке, но с Реджиной она могла позволить себе эту честность. — Да, я в норме, — выдохнула Эмма, хотя её пальцы в руках Реджины стали ледяными. — В общем… то лето было лучшим и худшим одновременно. Мы не проводили и дня друг без друга, строили планы на выпускной класс. У нас обеих внутри было… неспокойно, но Лили мастерски прятала свои самые темные стороны. Я должна была это заметить, Реджина. Я была к ней ближе всех, я должна была почувствовать, что она тонет, но я… не заметила. Голос Эммы дрогнул. Реджина почувствовала, как внутри всё сковал холод. Она уже знала, к чему ведет эта исповедь, и молилась лишь о том, чтобы ошибиться. Но по первым слезам, заблестевшим в глазах Эммы, по той невыносимой боли в её взгляде она поняла — чуда не будет. Эмма снова сглотнула, пытаясь удержать голос от срыва. — Спустя всего пару дней после начала учебы я зашла к ней, как мы и договаривались. Я толкнула дверь в её комнату, думая, что она просто спит… — Эмма на мгновение зажмурилась, словно картинка из прошлого была слишком яркой. — Я даже не пыталась её разбудить. Я всё поняла в ту же секунду, когда увидела этот чертов конверт на прикроватной тумбочке. На нём было моё имя. Слеза скатилась по щеке Эммы, оставляя влажный след. — В письме она извинялась. Писала, что больше не может бежать от тьмы, что пыталась бороться ради меня, ради нас… Она назвала меня своим единственным светом, но сказала, что она слишком слаба, чтобы за него держаться. Письмо заканчивалось просьбой… чтобы я когда-нибудь её простила. Я нашла пустой пузырек на полу и… — Эмма всхлипнула, и её голос окончательно надломился. — Я просто сломалась, Реджина. Ноги стали ватными. Я даже стоять не могла. К этому моменту слезы градом катились по щекам Эммы, обжигая кожу. Реджина, не в силах больше видеть эту агонию, рванулась вперед, притянула её к себе и намертво заковала в свои объятия. Она молчала — мудрая, понимающая Реджина знала, что любые слова сейчас прозвучат фальшиво и пусто. В такой бездонной боли нет места утешениям, есть только физическое присутствие того, кто готов разделить этот груз. Прошло около десяти минут, прежде чем рыдания Эммы сменились прерывистыми вздохами. Она выпрямилась, чувствуя себя опустошенной, словно выжженное поле. Реджина нежно, почти благоговейно вытерла мокрые дорожки на её щеках большими пальцами. Эмма потянулась к ней, коснувшись губ брюнетки коротким, горько-соленым поцелуем, а затем отстранилась и сделала глубокий, рваный вдох. — Эмма, ты не обязана продолжать, — прошептала Реджина, её голос дрожал от сдерживаемого сочувствия и собственных слез. — Не нужно, дорогая моя. Эмма едва заметно качнула головой. — Всё в порядке, правда. Я должна закончить… В общем, родители Лили вернулись домой спустя какое-то время. Я не помню, сколько просидела на том полу, глядя в пустоту. Помню только, как они выносили меня из комнаты на руках — я не могла идти. А потом… темнота. Я потеряла сознание. Она сделала паузу, глядя на свои руки, словно видела на них больничные браслеты. — Я очнулась в больнице только на следующий день. Моя психика просто… выключилась. Я впала в кататоническое состояние. Меня перевели в психиатрическое отделение, где я провела несколько месяцев. Там мне исполнилось восемнадцать — именно поэтому суд решил оставить меня под опекой штата еще на год. Мягко говоря, я была не в себе. Я не ела, не разговаривала, просто лежала, глядя в потолок часами. Я не осознавала, кто я, где я и что вокруг есть люди. Эмма горько усмехнулась воспоминанию о собственной тени. — В конце концов, я начала медленно возвращаться. После долгих месяцев стационара и терапии врачи решили, что мне нужно начать всё с чистого листа. Сменить обстановку, город, жизнь. Вот тогда я и оказалась в Сторибруке. Когда последняя фраза затихла, Эмма медленно отвела взгляд от их сплетенных рук и посмотрела Реджине прямо в глаза. Она увидела в них то, чего боялась и на что надеялась одновременно: бездонное сочувствие и блеск невыплаканных слез, застывших в карих глазах брюнетки. — Эмма… — голос Реджины надломился, став непривычно хриплым. Она прижала ладони Эммы к своей груди, словно пытаясь согреть их своим сердцем. — Mí querida, мне так… так невероятно жаль. Жаль, что ты потеряла её, и жаль, что тебе пришлось пройти через этот ад в одиночестве. Реджина на мгновение зажмурилась, сглатывая комок в горле, а когда открыла глаза, в них светилось истинное восхищение. — Ты поражаешь меня, ты знала об этом? У меня в голове не укладывается, насколько ты сильная. Как ты вообще смогла подняться на ноги после такого удара? Тебе выпало столько испытаний, и всё это было чертовски несправедливо. Никто — слышишь, никто — не должен проходить даже через сотую часть того, что пережила ты. И всё же ты здесь. Ты не просто выжила, ты осталась самой искренней, самой красивой и вдохновляющей женщиной из всех, кого я знала и знаю. Реджина подалась вперед, почти касаясь лбом лба Эммы. — Для меня огромная честь, что ты доверила мне эту боль. И еще большая честь знать, что ты любишь меня. Te amo, mí amor. Эмма не выдержала — она буквально бросилась Реджине на шею, отчаянно утыкаясь носом в изгиб её плеча. Вдыхая знакомый, ставший родным аромат духов брюнетки, она вдруг почувствовала, как внутри что-то окончательно встало на свои места. Это было то самое чувство, которое она робко пыталась нащупать с первого дня в Сторибруке. Она наконец-то нашла тихую гавань. — Реджина… мне нужно, чтобы ты это услышала. Кое-что обо мне, что теперь стало нашей общей правдой, — Эмма отстранилась ровно настолько, чтобы видеть лицо брюнетки, но продолжала крепко держать её за плечи. — В ту самую первую ночь, когда я приехала в Сторибрук, у меня внутри шевельнулось забытое, почти пугающее чувство. Крошечная искра надежды. Я тогда подумала: а вдруг? Вдруг именно в этом странном маленьком городе я найду то, что искала всю свою жизнь, сама того не осознавая? Эмма замолчала, вглядываясь в Реджину, и её губ коснулась слабая, но на этот раз совершенно искренняя улыбка. — Понимаешь, я всегда была одна. Даже когда вокруг были люди, я оставалась за стеклом. Я никогда не встречала того, кто захотел бы по-настоящему увидеть меня. Не «трудного подростка», не «талантливую ученицу» или «сироту с багажом проблем», а меня настоящую. Я не верила, что кто-то сможет разглядеть меня за всем тем грузом, который я тащу за собой, и при этом не захочет сбежать. Голос Эммы стал тише, приобретая ту особенную глубину, которая бывает только при предельной честности. — Всё, чего я хотела — это найти того, кто выберет меня. Просто потому, что любит. Безусловно. И место, которому я смогу принадлежать без страха, что меня оттуда вышвырнут. И теперь я это осознала… Я нашла свой дом здесь, в Сторибруке. Но прежде всего — я нашла этого человека в тебе. Ты — мой выбор, Реджина. Ты и есть то, что я искала. Эмма заглянула в самую глубину шоколадно-карих глаз Реджины. В этот момент они были затуманены и полны такого невероятного спектра эмоций, что Эмма даже не пыталась их расшифровать — она просто чувствовала их каждой клеткой своего тела. — Эмма, я люблю тебя, — голос Реджины обрел былую твердость, но наполнился невероятным теплом. — Послушай меня внимательно: всё, что ты из себя представляешь, сложилось не вопреки твоему прошлому, а именно благодаря ему. Твои шрамы не определяют тебя, но именно они выковали ту женщину, которой ты являешься сегодня. Женщину, которую я люблю больше жизни. Реджина коснулась своим лбом лба Эммы, закрыв глаза и на мгновение замирая в этой близости. Эмма подалась вперед, сокращая последние миллиметры, и поцеловала её — мягко, почти невесомо, прежде чем прошептать прямо в её губы: — Я тоже люблю тебя, Реджина. Навсегда. Реджина ответила на поцелуй — на этот раз глубоко и почти отчаянно, словно пытаясь через это касание забрать остатки чужой боли. Она бережно баюкала лицо Эммы в своих ладонях, боясь надавить слишком сильно, словно перед ней была самая хрупкая и в то же время самая драгоценная вещь во всем мире. Потому что для Реджины Миллс так оно и было.***
Реджина Миллс искренне, почти на физическом уровне, ненавидела Рождество. Для неё этот праздник никогда не был про уют или чудеса; он был лишь ежегодным напоминанием о том, как сильно она ненавидела свою мать. Кора превращала Рождество в поле боя за статус. Её приемы были удушающе пышными, экстравагантными и фальшивыми — грандиозная витрина, созданная лишь для того, чтобы выставить напоказ богатство семьи и еще раз подтвердить своё превосходство над городом. Для Реджины эти вечера означали лишь одно: переход на «осадное положение». Под ледяным, сканирующим взглядом матери она обязана была быть безупречной. Кора следила за каждым вздохом: идеальная осанка, правильный наклон головы при дегустации закусок, выверенные, пустые светские беседы с гостями. Это была ночь актерской игры высшего разряда, где на кону стояло спокойствие Реджины. Но даже когда она справлялась идеально, Кора всегда находила, за что её ударить словом — слишком бледная кожа, недостаточно учтивый тон с нужным человеком, едва заметная тень усталости в глазах. Рождество было временем, когда Реджина Миллс окончательно переставала принадлежать самой себе. С годами эти приемы превратились в нечто более зловещее — в своего рода «охотничьи угодья». Теперь Кора не просто выставляла Реджину напоказ, она подбирала для неё выгодную партию, оценивая потенциальных женихов так же холодно, как породистых лошадей. Ирония заключалась в том, что Рождество было единственным временем в году, когда Реджина слышала от матери похвалу. Но эти ласковые слова никогда не предназначались ей самой — они были адресованы мужчинам, чтобы поднять «рыночную стоимость» дочери. В само Рождество Кора заваливала её вызывающе дорогими подарками. Лишь спустя годы, пройдя через терапию и осознание, Реджина поняла истинную цель этой щедрости: Кора покупала её благодарность. Она методично раздувала в душе дочери крошечный, болезненный огонек надежды на материнскую любовь, чтобы потом использовать эту привязанность как поводок. Это был безупречный механизм манипуляции, удерживающий Реджину в состоянии вечной покорности. Но больше всего её бесило принуждение к счастью. Эта негласная обязанность быть веселой и лучезарной просто потому, что календарь сменил дату. Когда в её жизни появилась Мэл, праздники стали переноситься чуть легче, хотя последний год их отношений был пропитан фальшью. Недавние откровения расставили всё по местам: Реджина так и не узнала, как долго Мэл крутила роман с Эллой за её спиной, и, честно говоря, не хотела знать. Хватило и того, что мысль о партнере, который мог изменять тебе под звуки рождественских гимнов, окончательно отравила для неё этот день. А этот год… Этот год должен был стать другим, ведь теперь у неё была Эмма. Но реальность наотмашь била фактами: из-за их «маленькой» запретной тайны Реджина была лишена даже права просто быть рядом. Мысль о том, что Эмма проведет праздничные вечера в уютном кругу Мэри Маргарет и Дэвида, делясь с ними смехом и теплом, в то время как Реджина будет заперта в своем пустом особняке, вызывала почти физическую боль. Она не завидовала Эмме — она отчаянно, до дрожи в пальцах, нуждалась в ней. Чувство брошенности, которое так старательно взращивала в ней Кора, снова подняло голову. Реджина мерила шагами пустую гостиную, где каждый рождественский огонек казался ей издевкой. Чёртово Рождество.***
Эмма, в отличие от Реджины, всегда любила Рождество. Раньше это было единственное время в году, когда мир вокруг переставал казаться враждебным. В праздники люди словно вспоминали о милосердии — тот самый пресловутый «дух Рождества» заставлял спонсоров присылать в приюты горы подарков, а воспитателей — смягчать тон. Даже в самых посредственных приемных семьях на пару недель воцарялась атмосфера тепла, которая дарила Эмме хрупкую иллюзию того, что она — обычный ребенок, заслуживающий радости. Но в этом году её чувства превратились в тугой узел. С одной стороны, она обрела Мэри Маргарет и Дэвида — людей, которые впервые дали ей почувствовать себя дома без всяких условий. Она знала, что это Рождество по праву должно было стать лучшим в её жизни. Однако сердце Эммы теперь принадлежало не только уютному дому на краю города. У неё была Реджина. И осознание того, что женщина, которую она любила превыше всего на свете, будет встречать праздник в одиночестве за закрытыми дверями своего величественного и холодного особняка, лишало Эмму покоя. Она чувствовала себя предательницей, разрываясь между благодарностью к опекунам и отчаянной потребностью быть рядом с той, кто стал её истинным домом. Эмма провела бесчисленные часы, мучительно перебирая варианты подарка для Реджины, но всё казалось ей слишком мелким, слишком обыденным для женщины такого масштаба. С остальными было проще. С подарками для друзей и опекунов она уже определилась, и этот выбор был продиктован не просто вежливостью, а глубокой благодарностью. Для Мэри Маргарет и Дэвида она подготовила нечто особенное — настоящий побег в Нью-Йорк. Эмма знала их интересы до мелочей: Дэвид, вечно занятый в шерифском участке, в душе оставался преданным фанатом «Нью-Йорк Джайентс», поэтому два билета на их предстоящую игру стали обязательной частью программы. Для Мэри, чья любовь к природе и птицам была почти осязаемой, Эмма раздобыла билеты в Американский музей естественной истории. Чтобы оплатить отель и всю поездку, ей пришлось изрядно опустошить свои сбережения, накопленные за долгое время, но она ни секунды не колебалась. Это была её плата за их доброту, её способ сказать «спасибо» за дом, который они ей дали. И, что немаловажно, это был её единственный шанс легально «очистить» пространство в Сторибруке для того, что она планировала для Реджины. Эмма часами бесцельно листала страницы в интернете, пока в какой-то момент пазл в её голове не сложился. Она вспомнила один из их тихих вечеров, когда Реджина, расслабившись после бокала вина, рассказывала о своём детстве. Теперь картины с изображением лошадей, украшавшие стены особняка, обрели для Эммы новый смысл. Реджина призналась, что в юности верховая езда была её единственной истинной страстью и глотком свободы. У неё была своя лошадь, и Эмма никогда не забыла бы, каким живым, почти девчоночьим восторгом загорались глаза брюнетки при этих воспоминаниях. Реджина не сидела в седле уже много лет, и в её голосе всегда сквозила тихая, щемящая тоска, когда речь заходила об этом. Сама Эмма не была профессионалом — её опыт ограничивался парой месяцев жизни на ферме в одной из приемных семей. Там она научилась азам, и если бы её не перевели так быстро, она бы наверняка связала свою жизнь с этими благородными животными. Решение пришло мгновенно. Эмма начала искать конюшни в штате Мэн, намеренно выбирая места подальше от любопытных глаз Сторибрука. Её поиски увенчались успехом: она нашла уединенное ранчо, предлагавшее частные прогулки на закате. Но что окончательно подкупило Эмму, так это уютные, скрытые в лесной глуши домики, которые можно было арендовать. Она забронировала две ночи — именно на те выходные, когда Мэри Маргарет и Дэвид будут гулять по Таймс-сквер. Это был идеальный план: побег для двоих, где не будет ни школьных стен, ни масок, только они и тишина заснеженного леса. Грандиозный план выходных на ранчо был готов, билеты в Нью-Йорк куплены, но в сердце Эммы всё равно отстукивали свой ритм тревожность и легкая паника. Подарок был идеальным, но он был «потом». А сейчас, глядя на календарь, она понимала: само Рождество — тот самый момент, который Реджина так искренне ненавидела — всё еще оставалось для неё временем одиночества. Эмма не могла допустить, чтобы её женщина снова провела эту ночь в компании призраков прошлого и холодного бокала вина. Ей нужно было во что бы то ни стало найти легальный способ ускользнуть из-под опеки Мэри Маргарет и Дэвида, чтобы стать тем самым рождественским чудом, в которое Реджина Миллс давно перестала верить.***
— Ты уверена, что не хочешь зайти завтра? Всё-таки Сочельник, — Кэт с сомнением посмотрела на подругу. Они сидели в уже ставшей привычной позе на диване в гостиной Реджины, лениво потягивая красное вино. В какой-то момент Реджина поймала себя на мысли, что им определенно пора найти другое хобби, пока их печень не объявила забастовку или того хуже не подала в отставку. — Да, уверена, Кэт. Я совсем не в рождественском настроении, — Реджина безразлично пожала плечами, рассматривая рубиновую жидкость в бокале. — А ты в нём вообще когда-нибудь бываешь? — Кэт иронично изогнула бровь. Реджина не сдержалась и коротко фыркнула: — Справедливо. Но если серьезно — я в порядке. Останусь дома, выпью вина и почитаю ту книгу, до которой никак не доходили руки. — Угу, и чем же это отличается от любого другого твоего вечера в году? Реджина изобразила на лице высшую степень оскорбленного достоинства. — Эй! Между прочим, я развесила рождественские украшения по всему дому, так что попрошу немного уважения к моему праздничному энтузиазму, — заявила она, и Кэт не выдержала, расхохотавшись в голос. — Ладно, ладно, сдаюсь. Но просто дай мне знать, если передумаешь, хорошо? — Кэт посерьезнела, в её голосе проступила настоящая теплота. — Ты же знаешь, у нас для тебя всегда найдется место. Реджина мягко улыбнулась подруге и на мгновение крепко сжала её руку. — Спасибо, Кэт. Я ценю это. Правда. Реджина так и не изменила своего решения. Сочельник она встретила в компании своих самых верных и самых скучных союзников: камина, книги и бокала мерло. Она сидела на диване, свернувшись калачиком и пытаясь сосредоточиться на строчках, но смысл ускользал от нее, как песок сквозь пальцы. Всё могло бы быть терпимо, если бы не это паршивое, липкое чувство пустоты — она не видела Эмму целую вечность. Точнее, три дня, которые в ее личном календаре растянулись в бесконечность. С началом зимних каникул Мэри Маргарет и Дэвид, движимые лучшими намерениями, буквально утащили Эмму из города на какую-то праздничную ярмарку с обязательным посещением рождественского представления. В итоге вместо живого присутствия Реджине достались лишь короткие переписки и один-единственный поспешный звонок, который оборвался на полуслове, стоило ее опекунам войти в комнату. Реджина сделала глоток вина, глядя на то, как пламя облизывает поленья. Она чувствовала себя подростком, у которого отобрали любимую игрушку, и одновременно — взрослой женщиной, которая слишком сильно впустила кого-то под свою кожу. Настроение было хуже некуда, и даже мерцание гирлянд, которые она так самоотверженно развесила, теперь казалось ей раздражающе ярким. Когда в восемь вечера тишину особняка разрезал звонок в дверь, Реджина тяжело вздохнула и нехотя поднялась с дивана. В голове уже зрел план мести: она поклялась себе, что если на пороге стоят рождественские хористы со своим приторным жизнелюбием, она испепелит их одним только взглядом. Однако, стоило ей распахнуть тяжелую дубовую дверь, как вся её защита рухнула. В объятия Реджины буквально влетела копна светлых волос, и её окутал тот самый, единственный в мире аромат духов, который она узнала бы из тысячи. — О боже, Реджина, я так сильно по тебе скучала… — горячий шепот Эммы прямо ей в ухо заставил сердце пропустить удар. Реджина до боли крепко прижала её к себе, зарываясь лицом в прохладные с улицы волосы девушки. Паршивое настроение, копившееся последние три дня, испарилось без следа, словно его и не было, уступая место ослепительному, чистому счастью. Она практически затащила Эмму внутрь, и в ту же секунду, как замок щелкнул, отрезая их от всего мира, Реджина прижала блондинку к двери. Она целовала её с отчаянием и жадностью, вкладывая в этот поцелуй всю тоску и одиночество последних дней. Судя по тому, как Эмма, не сдерживаясь, отвечала ей, цепляясь пальцами за её плечи, это чувство было абсолютно взаимным. — Да что ты тут делаешь?! — выдохнула Реджина между поцелуями. — Ты же должна быть дома! — Я и есть дома, детка, — прошептала Эмма, и в её голосе было столько искренности, что у Реджины перехватило дыхание. Она заглянула в самую глубину карих глаз, в которых сейчас отражалось только обожание. — Ты — мой дом. С этими словами Эмма снова накрыла губы Реджины своими, закрепляя это признание самым честным способом из всех возможных. — Ты тоже мой дом, mí amor, — отозвалась Реджина в перерыве между поцелуями, её голос стал низким и вибрирующим. — Я невероятно скучала. Без тебя эти стены казались мне ледяным склепом. Они целовались долго, самозабвенно, упиваясь возможностью наконец-то не прятаться и не сдерживаться. Реджина нетерпеливым жестом стянула куртку с плеч Эммы, и та бесформенной кучей осела на пол рядом с ботинками, которые блондинка кое-как скинула еще у самого порога. Воздух в прихожей мгновенно наэлектризовался. Реджина скользнула горячими ладонями под рубашку Эммы, чувствуя пальцами её участившийся пульс и нежную кожу. Когда её ладони накрыли небольшую упругую грудь девушки через тонкую ткань кружева, Эмма издала приглушенный стон, который лишь подстегнул Реджину. Она подалась вперед, вжимаясь бедром прямо между ног Эммы, и прижала её к двери еще плотнее, давая понять, что на этот раз она не намерена её отпускать. — Черт, детка… пожалуйста, ты мне нужна, — сорванным стоном выдохнула Эмма. Она инстинктивно подалась вперед, вращая бедрами и отчаянно притираясь к колену Реджины, пытаясь унять нарастающий внутри жар. Реджина, чье самообладание окончательно капитулировало перед этим звуком, действовала быстро и решительно. Её пальцы ловко расправились с пуговицей и молнией джинсов Эммы. Скользнув рукой под промокшую ткань белья, она накрыла ладонью самый центр её желания. Реджина крепко, уверенно сжала её клитор, и Эмма буквально вскрикнула, вцепившись пальцами в безупречную прическу брюнетки. Блондинка запрокинула голову, с глухим стуком прижавшись затылком к дубовой двери. Её спина выгнулась дугой, когда Реджина, не сбавляя темпа, толкнулась глубоко внутрь сразу двумя пальцами. Грубая ткань джинсов, наполовину спущенных и мешающих движениям, только добавляла моменту какой-то дикой, запретной остроты. Реджина была полна решимости вытрясти из Эммы всё то напряжение, которое та принесла с собой. Она с силой прижала основание ладони к её нервным окончаниям, задавая жесткий, сводящий с ума ритм. — Te he extrañado mucho, mí querida, — прохрипела Реджина прямо в ухо Эмме, и её горячее дыхание обожгло кожу. Она прикусила пульсирующую жилку на шее блондинки, тут же слизывая след от зубов. — Я так скучала по тому, как быстро ты откликаешься на мои прикосновения… По твоим стонам, по тому, как плотно ты обхватываешь мои пальцы, по твоему запаху. Ты сводишь меня с ума. Эмма громко, не сдерживаясь, застонала. Она была на пределе, отвечая на каждый глубокий толчок пальцев яростным, почти судорожным вращением бедер. Весь мир для неё сузился до этой точки соприкосновения, до этих умелых рук, которые знали её тело лучше неё самой. — Я скучала… боже… — Эмма задохнулась, когда Реджина чуть сменила угол, попадая точно в цель. — По твоим пальцам. По тому, как чертовски грубо ты меня трахаешь. По твоим губам… твоему голосу… по всей тебе. Реджина отозвалась низким, гортанным стоном. Ей было мало этого пространства у двери, мало этих полуспущенных джинсов. Она хотела чувствовать Эмму кожей к коже, видеть её лицо в свете камина, но сейчас жажда обладания была сильнее любого терпения. Она лишь сильнее надавила ладонью, ускоряя темп и ведя Эмму к той самой грани, за которой существовало только чистое, ослепительное удовольствие. Брюнетка жадно накрыла губы Эммы поцелуем, заглушая её прерывистые вдохи, и ввела третий палец. Всего через несколько резких, глубоких толчков Эмма окончательно потеряла связь с реальностью. Она сорвалась на громкий, хриплый крик, который эхом разнесся по пустому холлу, и содрогнулась в мощном, затяжном оргазме. Колени блондинки подогнулись, и она буквально повисла на плечах Реджины, вцепившись в нее, чтобы просто не сползти на пол. Реджина неторопливо вытащила руку, чувствуя приятную ноющую тяжесть в пальцах. Не сводя горящего взгляда с затуманенных глаз Эммы, она медленно облизала их, пробуя её на вкус, и низко застонала. — М-м-м… я скучала по этому. По тому, какая ты вкусная, — провибрировал её голос. Но Эмма не собиралась оставаться в долгу. Стоило первой волне экстаза чуть схлынуть, как в ней проснулся ответный голод. Она перехватила Реджину за бедра и одним резким, сильным рывком развернула их, с глухим стуком прижимая брюнетку спиной к двери. — Я ласкала себя, думая о тебе все эти ночи, — прошептала Эмма прямо в губы Реджины, обжигая её своим дыханием. Её пальцы собственнически сжали бедра брюнетки. — Я представляла, какая ты на вкус… и я едва не сошла с ума от желания снова почувствовать тебя у себя во рту. Реджина издала надрывный стон; от признания Эммы по её телу прошла мощная волна жара, мгновенно отозвавшаяся внизу живота. Она почувствовала, как шелк белья стал удушающе тесным и влажным. Эмма, не теряя ни секунды, начала медленно скользить вниз, дюйм за дюймом осыпая поцелуями живот Реджины, пока её руки уверенно утягивали вниз шелковые шорты и кружевные трусики. Когда блондинка опустилась на колени перед ней, у Реджины перехватило дыхание. — Черт, Эмма… мне нужно… — её голос сорвался, превратившись в невнятный шепот. Слова утонули в новом стоне, когда горячий язык Эммы впервые коснулся её клитора. Эмма действовала с какой-то первобытной жадностью: она провела языком вниз вдоль складок, собирая капли её возбуждения, и снова вверх, плотно посасывая набухшую, пульсирующую жемчужину. Это лишало Реджину рассудка. Она вцепилась пальцами в светлые волосы, направляя Эмму, безмолвно умоляя не останавливаться. Когда губы блондинки плотно обхватили её клитор, а язык начал ритмично и резко подергиваться, Реджина запрокинула голову, с силой ударившись затылком о дверь. Её бедра непроизвольно дернулись навстречу ласке, она расставила ноги шире, полностью открываясь. Она почувствовала, как пальцы Эммы, уже влажные от неё самой, настойчиво прижались ко входу, дразняще очертили круг и внезапно Эмма без предупреждения толкнулась внутрь — сначала двумя, а затем и тремя пальцами. Реджина обожала то, как блондинка владела её телом: то, как она уверенно растягивала её, подгибая пальцы именно под тем углом, от которого внутри всё взрывалось, и то, что в такие моменты Эмма совершенно не боялась быть резкой, почти грубой. Это было именно то, чего Реджина жаждала все эти бесконечные три дня. Эмма действовала уверенно и властно: она перехватила колено Реджины, закидывая его себе на плечо, чтобы открыть максимально глубокий доступ. Её ногти впились в нежную кожу на задней поверхности бедра брюнетки, оставляя едва заметные отметины — негласное клеймо принадлежности. Ритм стал неистовым; Эмма толкалась глубже и быстрее, заставляя Реджину зайтись в бесконечном, надрывном стоне, который сорвался на хриплый вскрик, когда её наконец накрыл сокрушительный оргазм. Силы мгновенно покинули Реджину. Её нога бессильно соскользнула с плеча Эммы, и она обмякла, медленно и грациозно сползая по двери вниз, пока не оказалась на полу — совершенно разгромленная и бесконечно счастливая. Эмма тут же устроилась между её расставленных ног, сокращая расстояние, и, нежно притянув лицо Реджины к себе, коснулась её губ мягким, трепетным поцелуем, в котором не осталось и следа от недавней грубости. — Счастливого Рождества, детка, — выдохнула она в самые губы, и в её глазах плясали отсветы праздничных гирлянд. Реджина прикрыла глаза, чувствуя, как бешено колотится её сердце, и как тепло Эммы согревает её изнутри гораздо лучше любого камина. — Feliz Navidad, mí amor, — прошептала она в ответ, и в этом испанском признании было всё: и благодарность за спасение от одиночества, и обещание, что это Рождество станет для них началом чего-то совершенно иного.***
— Как тебе удалось выбраться сегодня, mí querida? — спросила Реджина, когда дыхание окончательно выровнялось. — Сказала, что иду к Руби, — Эмма поморщилась, чувствуя укол совести за ложь, но глядя на Реджину, она понимала: это того стоило. — Так что позже мне всё-таки придется уйти, чтобы не вызвать подозрений. Это полный отстой, но, по крайней мере, у нас есть эта ночь. Только мы. Как только им удалось найти в себе силы подняться с холодного пола прихожей, они направились в спальню. Изначальный план Эммы был прост: переодеться в чистое — в комоде Реджины уже давно и вполне законно обосновалось несколько её вещей. Но стоило им оказаться в мягком полумраке комнаты, как планы изменились сами собой. Сейчас они лежали под тяжелым шелковым одеялом, чувствуя кожей тепло друг друга. И честно говоря, обе находили этот вариант куда более удачным, чем любые пижамы. Эмма приподнялась на локте, глядя на Реджину. В свете ночника та выглядела непривычно мягкой, с растрепанными волосами и губами, припухшими от поцелуев. — Можно я сейчас вручу тебе твой рождественский подарок? — спросила Эмма с такой робкой надеждой, словно была подростком, который боится, что его подношение окажется недостаточно хорошим. Реджина тихо, по-доброму рассмеялась, заправляя выбившуюся светлую прядь Эмме за ухо. — Конечно можно, mí querida. Я вся во внимании. Эмма подскочила на кровати, словно в неё ударил разряд тока. Не тратя времени на поиски своей одежды, она набросила на плечи шелковый халат Реджины — который был ей явно велик, но пах любимой женщиной — и пулей умчалась вниз. Через две минуты она влетела обратно и с разбега запрыгнула на кровать, заставив матрас спружинить. Реджина, наблюдавшая за этим вихрем энергии, не смогла сдержать искреннего, глубокого смеха. — Сколько энтузиазма, Свон! — поддразнила Реджина, поправляя сбившиеся подушки. — Ты сейчас выглядишь так, будто сама нашла под елкой что-то невероятное. — Это потому, что я ждала этого момента вечность! — Эмма протянула ей конверт, её ладони чуть заметно подрагивали от волнения. — С Рождеством, детка. Я так сильно тебя люблю… и я правда надеюсь, что мне удалось угадать. Реджина приняла конверт с легкой, заинтригованной полуулыбкой. Но стоило ей достать бумаги и пробежать глазами по первым строчкам, как её брови недоуменно поползли вверх. Бланки бронирования, карта местности в лесах Мэна, фотографии уединенного ранчо… По мере чтения выражение её лица стремительно менялось: от замешательства к шоку, а затем — к тихому, почти ошеломленному благоговению. Когда она дошла до описания частных конных прогулок на закате, её дыхание перехватило. Она подняла взгляд на Эмму, и в её глазах сейчас сияло что-то настолько чистое и яркое, что Эмме захотелось затаить дыхание. — Эмма… — голос Реджины дрогнул. Она провела кончиками пальцев по глянцевой распечатке с изображением грациозных животных. — Ты запомнила. Ты правда запомнила каждое моё слово. Она подняла на Эмму взгляд, полный немого обожания. — Ты серьезно? Мы действительно поедем кататься верхом? — спросила она, и в её интонациях проскользнула почти детская надежда. Реджина не сидела в седле целую вечность, и всё это время в глубине её души жила тихая, щемящая тоска. Она тосковала по тому первобытному чувству свободы, которое дарит только бешеная скачка, по ветру, бьющему в лицо, и по ощущению невероятной мощи животного под тобой — силы, которой не нужно командовать, с которой нужно быть единым целым. — Да! — Эмма просияла, видя реакцию любимой. — Я не могла выкинуть это из головы. Мы уедем в пятницу, устроимся в одном из их домиков — они выглядят просто сказочно, — а в субботу отправимся на прогулку. Только ты, я и лес. Вечером нам доставят ужин прямо к порогу, чтобы никто не беспокоил, а в воскресенье вернемся. Единственное… — Эмма чуть замялась, закусив губу. — Нам придется поехать на твоей машине, если ты не против? Мой «жук» может просто не выдержать такой марш-бросок по заснеженным дорогам. Реджина звонко рассмеялась — легко и открыто. Она бросилась в объятия Эммы, прижимая её к себе так крепко, словно та была её единственным якорем в этом мире. Когда она наконец отстранилась, на её ресницах дрожали слезы счастья. — Конечно, это более чем нормально, дорогая моя. Твой «сарай на колесах» мы оставим в покое, — она нежно смахнула слезинку, но её лицо тут же приняло чуть более серьезное выражение. — Но можно один вопрос: что ты скажешь Мэри Маргарет и Дэвиду? Как ты объяснишь своё исчезновение на целых два дня сразу после Рождества? — О, видишь ли, у твоей девушки время от времени возникают гениальные идеи. И это как раз один из таких случаев, — Эмма самодовольно ухмыльнулась, и Реджина в ответ изящно вскинула бровь, изображая высшую степень заинтересованности. — В те же самые выходные я отправляю Мэри Маргарет и Дэвида в Нью-Йорк. Так что официально меня «дома» искать никто не будет. Ну а на самый крайний случай — Руби обещала нас прикрыть. — Ты удивительная, ты знала об этом? — Реджина смотрела на нее с нескрываемым восхищением. — Я просто в восторге от подарка, Эмма. Спасибо тебе огромное за то, что ты… видишь меня настоящую. Она обхватила лицо Эммы ладонями, заставляя ту замереть, и вложила в поцелуй всю ту нежность, которую обычно прятала за семью замками. — А теперь, — Реджина отстранилась, и в её глазах вспыхнул знакомый азартный огонек, — позволь мне принести твой подарок. Реджина решительно откинула одеяло и выбралась из постели. Не утруждая себя поиском халата или попытками прикрыться, она уверенно зашагала в сторону гардеробной. В её осанке, даже в этой абсолютной наготе, всё еще читалась королевская стать, но теперь она была смягчена домашним уютом и любовью, которая буквально светилась в каждом её движении. — Ты пялишься, дорогая, — не оборачиваясь, бросила Реджина, и в её голосе явственно слышалась самодовольная улыбка. Эмма тут же поспешно перевела взгляд выше — потому что, разумеется, она пялилась, бесстыдно и с полным на то основанием. Но встретилась она лишь с затылком Реджины и её безупречной осанкой. — Эй! Кто сказал, что я пялюсь? Я глубоко возмущена этими беспочвенными обвинениями! — Эмма театрально прижала руку к груди, притворяясь оскорбленной до глубины души. Реджина рассмеялась — тем самым бархатистым, грудным смехом, от которого у Эммы по коже пробежали мурашки. — Я слишком хорошо тебя знаю, любимая. Мне не нужно оборачиваться, чтобы чувствовать твой взгляд на своей коже. — Ладно, справедливо, — Эмма выдохнула, расслабленно откидываясь на подушки. — Но если бы ты видела то же, что и я, ты бы тоже пялилась. Я просто констатирую факт — вид из этой части комнаты абсолютно выдающийся. — М-м-м, я всё же предпочитаю тот вид, который открывается мне, — с лукавой ухмылкой бросила брюнетка через плечо. Она вернулась к кровати, держа в руках две искусно упакованные коробки. Она грациозно опустилась на матрас рядом с Эммой, и весь её облик — отблески камина на коже, мягкий свет ламп и теплота в глазах — делали этот момент почти нереальным. — Счастливого Рождества, mí amor, — прошептала она, протягивая первую коробку. — Начнем вот с этого. Эмма приняла сверток, бережно сняла хрустящую упаковочную бумагу и обнаружила под ней три книги. Сверху лежал экземпляр «Под стеклянным колпаком» в суперобложке, сохранившей дух времени. Она осторожно, почти не дыша, открыла первую страницу и ахнула, обнаружив выходные данные. Поспешно проверив остальные две книги, она подняла на Реджину совершенно ошеломленный взгляд. — Реджина… это же всё первые издания, — прошептала она, не смея даже крепко сжать тома в руках. В её мире такие вещи существовали только за музейными витринами. — Как ты их вообще нашла? Это же почти невозможно… Реджина дразняще улыбнулась, наслаждаясь произведенным эффектом. В свете ламп её глаза лучились мягким торжеством. — У меня свои каналы, дорогая. Скажем так, даже обычный учитель литературы иногда обладает связями, выходящими далеко за пределы муниципальных границ. Эмма буквально набросилась на неё, сияя от восторга. В голове билась только одна мысль: как эта женщина, такая совершенная и внимательная, могла быть реальной? Реджина со счастливым смехом поймала её в свои объятия, прижимая к себе теплое тело блондинки. — Эти книги напоминают мне о нашей самой первой встрече, — нежно произнесла Реджина, перебирая светлые пряди Эммы. — О том моменте, когда я впервые почувствовала, что между нами возникла настоящая, невидимая для других связь. Именно тогда ты заставила меня понять: в тебе скрыто нечто особенное, мой гадкий утенок. — Спасибо тебе огромное, детка, — выдохнула Эмма ей в шею, чувствуя, как в горле встает ком от избытка чувств. — Я обожаю их… и я до безумия люблю тебя. Какое-то время они просто молчали, купаясь в тишине спальни и улыбаясь друг другу — так, как улыбаются люди, нашедшие свое сокровище. Реджина подалась вперед и запечатлела на губах Эммы мягкий, почти целомудренный поцелуй, словно закрепляя их негласный союз. Но стоило ей отстраниться, как выражение её лица мгновенно изменилось: нежность сменилась озорным, предвкушающим блеском, от которого сердце Эммы пропустило удар. — А теперь — самое интересное, — промурлыкала Реджина, протягивая второй подарок. Эмма поспешно сорвала упаковку, ожидая чего угодно, но то, что она увидела внутри, заставило её издать не то стон, не то сдавленный смех. Реджина ухмыльнулась, глядя на то, как Эмма в ошеломлении переводит взгляд с содержимого коробки на неё. Она склонилась к самому уху блондинки, обжигая её горячим дыханием, и прошептала своим самым глубоким, хриплым голосом: — С нетерпением жду нашего первого урока после Нового года, дорогая. У меня есть предчувствие, что он будет чрезвычайно… стимулирующим. Для нас обеих. Эмма издала приглушенный стон, снова уставившись в коробку, где на черном бархате покоился изящный девайс — беспроводное виброяйцо с пультом управления. Анатомическая форма не оставляла сомнений: оно было создано, чтобы находиться глубоко внутри, пока лепесток-стимулятор сводит с ума клитор при каждом движении. Во рту у Эммы мгновенно пересохло, а по телу прошла такая мощная волна жара, что кончики пальцев закололо. Она инстинктивно плотно сжала бедра, пытаясь унять пульсацию, и несколько раз тяжело сглотнула, прежде чем смогла выдавить хоть слово. Эта мгновенная, почти физически ощутимая реакция заставила возбуждение Реджины взлететь до небес. Она наблюдала за Эммой, словно хищник, который уже точно знает, когда нанесет следующий удар. В голове Реджины одна за другой рисовались яркие, порочные картины: классная комната, залитая зимним солнцем; Эмма, пытающаяся сосредоточиться на задании и сохранить невозмутимое лицо, пока игрушка, спрятанная в её теле, вибрирует на пределе возможностей. А пульт, лежащий в кармане пиджака Реджины, позволяет ей менять ритм одним легким движением пальца, заставляя Эмму вздрагивать и закусывать губы на глазах у всех. — Черт, Реджина… — только и смогла выдохнуть Эмма, её голос был едва слышным, сломанным. — М-м-м, именно таков мой план, — промурлыкала Реджина, и в её интонациях прорезалась та самая опасная, бархатистая сталь. — Я уже предвкушаю, как ты будешь ерзать на своем месте, сходя с ума от осознания того, что я полностью контролирую твоё тело, пока спокойно веду урок. Я буду видеть, как ты заливаешься краской от возбуждения, как лихорадочно блестят твои глаза, пока ты тщетно пытаешься сдержать стон. Реджина склонилась еще ниже, её губы едва касались уха Эммы, обжигая каждое слово. — Что бы я только не отдала за то, чтобы ты кончила прямо там, посреди занятия… на глазах у всех, оставаясь при этом абсолютно недосягаемой. Ведь я знаю, что ты не сможешь сидеть тихо и неподвижно под моим управлением. И я не могу дождаться момента, когда оставлю тебя в кабинете после звонка. Накажу тебя за то, что ты сорвала мне урок своей несдержанностью. Преподам тебе настоящий урок: именно это случается с маленькими шлюшками, которые настолько отчаялись, что достигают пика в комнате, полной людей. Ведь так, Эм-ма? Ты ведь моя маленькая шлюшка? Реджина подчеркнула свои слова, резко и ощутимо прикусив мочку её уха. Эмма зашлась в громком, несдержанном стоне, а её бедра дернулись в непроизвольном спазме, словно она уже чувствовала ту самую вибрацию, о которой говорила Реджина. — Да, мисс Миллс… я такая, — выдохнула Эмма. Голос был едва узнаваемым, сдавленным от подступающего к горлу жара. Она чувствовала, как по бедрам стекает влага, а тело бьет мелкая дрожь, пока зубы Реджины медленно скользили вниз по её шее, безошибочно находя самые чувствительные точки и оставляя на бледной коже яркие, пылающие отметины. Реджина низко застонала. Она чувствовала, как её собственное тело вибрирует от вожделения, подпитываемого этой абсолютной, почти религиозной покорностью Эммы. — Кому ты принадлежишь? — прошипела она, опаляя кожу девушки горячим дыханием. — Вам. Реджина резко и болезненно прикусила мягкую кожу на сгибе шеи — наказание за слишком короткий, недостаточно почтительный ответ последовало незамедлительно. — «Вам» — что? — в её голосе зазвучал тот самый ледяной металл, который заставлял трепетать целые классы, но сейчас он был пропитан темной, густой страстью. — Вам, мисс, — Эмма судорожно вздохнула, исправляясь на ходу. Она медленно сползала вниз по шелковым простыням под властным нажимом рук Реджины, не сводя с неё затуманенного взгляда. — Я принадлежу вам, мисс… и никому другому. — Вот так-то лучше. Ты — моя. Моя маленькая шлюшка. Это тело принадлежит мне, и только мне. А теперь скажи это, — скомандовала Реджина, и её голос, обычно такой мелодичный, теперь стал хриплым и низким от неконтролируемого вожделения. — Мое тело принадлежит вам, мисс. Вся я… — голос Эммы дрожал, срываясь на каждом слове. Она больше не пыталась бороться или сохранять гордость. — Пожалуйста… владейте мной. Возьмите меня как последнюю шлюху. Только для вас. Реджина издала гортанный стон. Желание окончательно и бесповоротно заявить свои права на эту женщину, клеймить её своими руками и губами, захлестнуло её подобно шторму. Она склонилась ниже, и её губы искривились в хищной, торжествующей ухмылке. — Надо же, как ты вымаливаешь это… словно дешевая потаскуха, — промурлыкала она, и эти слова, брошенные с таким ледяным презрением и одновременно обжигающей страстью, заставили Эмму громко, почти отчаянно застонать. Эмма обожала этот тон. Она любила, когда Реджина стирала её личность, превращая в податливый инструмент для своего удовольствия. Это возбуждало её до беспамятства. Всё, чего она хотела в этот момент — чтобы старшая женщина истерзала её, чтобы она брала её снова и снова, пока в голове не останется ничего, кроме белого шума, а ноги не откажутся держать. Эмма яростно вращала бедрами, пытаясь унять пульсирующую, почти болезненную потребность внизу живота, пока собственнические руки Реджины — сильные и уверенные — безжалостно блуждали по её телу, присваивая каждый дюйм кожи. — Пожалуйста, мисс… Пожалуйста, возьмите меня. Заявите права на тело, которое и так принадлежит только вам. Трахните меня так, как пожелаете. Эти слова подействовали на Реджину как электрический разряд. Её руки, до этого неистово блуждавшие по коже Эммы, на мгновение замерли. Она затаила дыхание, глядя сверху вниз на блондинку, которая лежала прямо под ней — сокрушенная, открытая и бесконечно преданная. В голове Реджины вспыхнуло желание, которое она долго подавляла, не решаясь предложить: она хотела заполнить Эмму целиком, до самого края, не оставляя в ней места ни для чего, кроме ощущения своего присутствия. Одна только мысль об этом заставила её нутро сжаться в сладкой судороге. Реджина накрыла ладонью лоно Эммы, чувствуя, как обильная, горячая влага изливается из неё, пачкая простыни. При этом прикосновении бедра младшей женщины дернулись в непроизвольном спазме, а голова еще глубже вжалась в подушки в ожидании того, что последует дальше. Реджина неторопливо, почти ритуально смазала пальцы этим возбуждением, медленно растирая их друг о друга прямо перед глазами Эммы. Её взгляд стал тяжелым, хищным. Она начала медленно, сантиметр за сантиметр, продвигать руку всё ниже и ниже, минуя уже изнемогающий от ласки вход, продвигаясь к заветному, тугому колечку мышц между ягодиц Эммы. — Раз уж ты так просишь, дорогая… — прошептала Реджина, и её голос вибрировал от предвкушения. — Я возьму тебя так, как ты даже не смела мечтать. Я хочу, чтобы завтра каждый твой шаг напоминал тебе о том, как глубоко я была внутри тебя. Чтобы ты чувствовала меня в себе каждое мгновение. Бедра Эммы резко, почти конвульсивно дернулись, и она шумно, со свистом втянула воздух сквозь плотно сжатые зубы. Прикосновение ловких, влажных пальцев к самому сокровенному и запретному входу заставило её мир окончательно пошатнуться. Черт. Она никогда раньше не заходила так далеко, но сейчас, в полумраке этой спальни, под тяжелым, властным взглядом Реджины, эта мысль казалась не пугающей, а единственно верной. Эмма застонала — громко, несдержанно, — и этот звук отозвался в Реджине торжествующей вибрацией. Блондинка начала непроизвольно покачиваться бедрами, ведомая одной лишь потребностью: чтобы её наконец заполнили. Ей было жизненно необходимо, чтобы Реджина взяла её, трахнула, разрушила и собрала заново. — Ты в этом уверена, мисс Свон? Значит, действительно… как я захочу? — прохрипела Реджина. Она видела это первобытное желание в глазах Эммы, и осознание того, что её подопечная готова отдать ей даже это, едва не сокрушило её собственное самообладание. — Да, мисс… как угодно… — простонала Эмма. В поисках облегчения она инстинктивно подалась задом назад, плотнее прижимаясь к пальцам Реджины, ища того самого давления, которое обещало избавление от пульсирующей боли. Но Реджина не была бы собой, если бы позволила Эмме диктовать условия. Она резко, в одно мгновение, отдернула руку. Эмма издала разочарованное, почти жалобное мычание, оставшись наедине с пустотой и своим невыносимым возбуждением. — Что это было? — голос Реджины теперь звучал пугающе спокойно, с той самой интонацией, от которой у Эммы всегда холодело внутри. — Мне показалось, или ты только что выразила недовольство моим решением? Реджина склонилась к ней, придавливая своим телом к матрасу, и её глаза сузились. — Запомни раз и навсегда: не ты здесь командуешь, Эмма. Я решаю, что ты получишь. И только я решаю, когда ты это получишь. Ты поняла меня? Эмма судорожно кивнула, но тело предавало её: от одного лишь звука этого ледяного голоса она лишь сильнее заерзала на смятых шелковых простынях, не в силах унять внутреннюю дрожь. — Посмотри на себя: ты даже не можешь себя контролировать, хотя я до тебя едва коснулась, — в голосе Реджины проскользнуло опасное удовлетворение. — На живот! И не двигаться. Живо! Резкая команда хлестнула не хуже кнута. Эмма подчинилась мгновенно, словно на инстинктах, перекатившись на живот. Она уткнулась лицом в подушку, тяжело и хрипло дыша, чувствуя, как каждая клеточка её кожи горит в ожидании. — Не шевелись. Это приказ, — бросила Реджина. Эмма слышала, как матрас качнулся, когда брюнетка покинула постель. В тишине спальни каждый звук казался оглушительным: сухой стук ящика комода, шорох каких-то вещей, негромкий щелчок… Всё тело Эммы вибрировало от невыносимого предвкушения. Когда матрас снова прогнулся под уверенным весом вернувшейся Реджины, блондинка невольно вскрикнула, чувствуя, как внизу живота всё стягивается в тугой узел. — Так, мне нужны обе руки, — Реджина бесцеремонно оседлала бедра Эммы, придавливая её своим весом к кровати. — А поскольку ты явно не в силах держать себя в узде самостоятельно, я воспользуюсь вспомогательными средствами. Хватайся за изголовье. Эмма послушно вытянула руки вверх, нащупывая холодное дерево и металл изголовья. Она понимала: сейчас её лишат последней возможности сопротивляться — или даже просто инстинктивно увернуться. Реджина подалась вперед, и в тишине комнаты раздался отчетливый, сухой щелчок: запястья Эммы оказались намертво прикованы к изголовью. Чтобы закрепить успех, Реджина с силой прикусила её плечо, оставляя глубокую метку, которая будет гореть еще долго после того, как они закончат. Она отстранилась и, устроившись между ног Эммы, нанесла несколько звонких, карающих шлепков по её покрасневшим ягодицам. Эмма громко застонала и непроизвольно вильнула задом, ища спасения или, наоборот, добавки, но тут же замерла, услышав угрожающий, почти звериный рык над самым ухом: — Разве я не велела тебе замереть, Свон? Ты же прекрасно знаешь, что я не терплю непослушания. Реджина властно обхватила бедра Эммы и одним резким движением вздернула её на колени, заставляя принять максимально уязвимую позу. Она на мгновение замерла, любуясь открывшимся видом: набухшая промежность Эммы блестела от влаги, которая медленно стекала вниз, а анус ритмично и призывно сжимался в пустоте, словно умоляя о внимании. Реджина медленно облизнула губы. Она подалась вперед и провела языком вдоль всей мокрой щелки — от клитора до самого низа. Эмма вскрикнула, её тело прошило током, и она инстинктивно попыталась попятиться, ища опору. Ответ последовал незамедлительно: звонкий, жалящий шлепок по правой ягодице, от которого на бледной коже мгновенно расцвел багровый отпечаток ладони. — Чертова шлюха, ты просто не можешь сдержаться, верно? — в голосе Реджины смешались ярость и темное, порочное удовлетворение. Она резко поднялась с кровати. Эмма слышала её шаги, слышала, как вновь открылся ящик, и каждый шорох заставлял её внутренности сжиматься в тугой узел. Реджина вернулась, сжимая в руке флоггер с тяжелыми кожаными хвостами. Она замерла у края постели, глядя сверху вниз на тяжело дышащую Эмму. Блондинка была полностью во власти своего слуха и воображения, не зная, откуда и когда придет следующий удар. Реджина не стала медлить. Она коротко замахнулась: в тишине спальни раздался резкий, зловещий свист рассекаемого воздуха, и через секунду хвосты флоггера с хлёстким звуком обрушились на бледную, уже пылающую кожу ягодиц. Эмма вскрикнула — этот звук сорвался с её губ прежде, чем она успела его подавить. От шока и обжигающей боли она рванулась вперед, металл наручников звонко ударился о дерево изголовья, ограничивая её попытку к бегству. — Я собиралась дать тебе десять, — голос Реджины прозвучал ледяным приговором, — но это шоу с очередным непослушанием — ты уже в третий раз нарушила мой приказ замереть — только что увеличило число до двадцати. Реджина сделала шаг ближе, касаясь кончиками флоггера бедра Эммы, словно проверяя готовность мишени. — И советую тебе считать вслух, Эмма. Если ты собьешься или пропустишь цифру — мы начнем с самого начала. Считай. И началось. Тишину спальни то и дело прорезал свист кожи и резкие, рваные вскрики Эммы. В каждом ударе смешивались обжигающая боль и то темное, тягучее наслаждение, которое бывает только на грани фола. Когда счет дошел до десяти, Реджина внезапно остановилась. Воздух между ними, казалось, вибрировал от напряжения. — Цвет? — коротко бросила она, проверяя состояние своей подопечной. — О боже… зеленый, мисс, — Эмма выдохнула это слово вместе с накопившимся в легких жаром. Её голос был сорванным, но в нем не было ни капли протеста. Реджина удовлетворенно хмыкнула. — Сейчас ты ведешь себя как хорошая девочка. Продолжай в том же духе, и ты получишь свою награду. Но нам осталось еще десять. И я хочу, чтобы ты не просто считала, а показала мне, насколько сильно ты раскаиваешься в своем поведении. Не давая Эмме времени прийти в себя, Реджина обрушила на неё еще два резких, хлестких удара. — Оди… одиннадцать! Двенадцать! — голос Эммы дрожал. — Мне так жаль, мисс. Пожалуйста… Я обещаю, что… тринадцать!.. Обещаю, что буду вести себя как послушная шлюшка. Черт, четырнадцать! Эмма почти кричала. Слезы, вызванные не только физической болью, но и эмоциональным перегрузом, катились по её щекам, оставляя мокрые дорожки на подушке. Её ягодицы пылали, словно к ним приложили раскаленное железо, и эта жгучая, пульсирующая боль заставляла её тело выгибаться навстречу каждому новому удару, желая финала и той награды, которую обещала Реджина. — Спасибо, что наказываете меня так, как я того заслуживаю… и преподаете мне урок. Пятнадцать… — Эмма всхлипнула, и этот звук был смесью боли и глубочайшей признательности. — Я знаю… я заслуживаю всего, что вы мне даете, мисс. Несмотря на слезы, застилавшие глаза, внутри неё бушевал пожар. Она до безумия обожала то, как Реджина заявляла на неё права, как доминировала, как стирала её «я», заменяя его своим «мое». Боль приносила ей колоссальное, почти невыносимое удовольствие. Эмма чувствовала, что находится в миллиметре от оргазма, хотя к её клитору не прикасались уже вечность — само осознание своей принадлежности толкало её в пропасть. Но она скорее провалилась бы сквозь землю, чем снова ослушалась. Память о прошлом наказании — тех трех днях ледяного игнора, когда Реджина заставляла её смотреть на своё самоудовлетворение, запрещая Эмме даже шевелиться — была жива как никогда. Это была чистая, изощренная пытка, которую Эмма не хотела повторять. Поэтому сейчас она принимала удары с яростным смирением. Шестнадцать. Семнадцать. Восемнадцать. Она стискивала зубы, вцепляясь в изголовье до белизны в костяшках, заставляя себя сдерживать подступающий пик, пока последние удары обрушивались на её истерзанную, пылающую задницу. Девятнадцать… Двадцать! — Двадцать, мисс! — выкрикнула она последний счет, содрогаясь всем телом и замирая в абсолютной неподвижности, как и было приказано. Реджина едва не сгорала изнутри, наблюдая за своей «маленькой девочкой». Она видела всё: как с каждым ударом Эмма становилась всё мокрее, пока горячая влага не начала стекать по её бедрам, пачкая простыни; как её дыхание становилось рваным, а тело сотрясала мелкая, бесконтрольная дрожь. Это была высшая форма признательности и доверия, которую Реджина когда-либо получала. Она отбросила флоггер — теперь он был лишним. Металлический щелчок наручников прозвучал как сигнал к окончанию экзекуции. Реджина достала заветный тюбик с охлаждающей мазью. — Я так, так сильно горжусь тобой, дорогая, — прошептала она, и её голос теперь был полон глубокой, вибрирующей нежности. — Ты была такой умницей… В награду я оставляю твои руки свободными. Тебе разрешено двигаться, Эмма. И я думаю, тебе это очень скоро понадобится. Сердце Эммы пропустило удар от восторга. Эти слова исцеляли её душу быстрее, чем любая мазь — кожу. Она лежала на животе, зарывшись лицом в подушки и до белизны в костяшках вцепившись в шелковые простыни, впитывая каждое прикосновение прохладных пальцев Реджины. Мазь действовала почти мгновенно: обжигающий жар в ягодицах сменился приятным холодком и легким покалыванием, заставляя Эмму наконец расслабиться. Но затишье было недолгим. Как только дыхание блондинки немного выровнялось, Реджина снова властно приподняла её бедра. Она медленно, почти благоговейно ласкала её истерзанную кожу, покрывая поцелуями спину и плечи, прежде чем скользнуть рукой ниже. Когда её пальцы, всё еще сохранившие след охлаждающей мази, очертили широкий круг вокруг набухшего, пульсирующего клитора Эммы, та вскрикнула — громко и пронзительно. Этот контраст холода и раскаленного желания заставил Эмму зайтись в бесконечном стоне наслаждения, выгибаясь навстречу руке своей госпожи. — Черт… ты абсолютно промокла. Ты и правда моя маленькая шлюшка, — прохрипела Реджина, и в её голосе уже не осталось ледяной строгости — только густая, первобытная жажда. Сдерживаться дольше было выше человеческих сил. Видя полную, беззащитную покорность Эммы и чувствуя исходящий от её тела невыносимый жар, Реджина окончательно перешла к тому, чего обе они жаждали с самого начала. Она прильнула к телу блондинки, наслаждаясь терпким, мускусным вкусом её возбуждения. Реджина жадно вылизывала лоно и внутреннюю сторону бедер Эммы, ловя каждый её судорожный вдох. Она застонала, чувствуя, как рот наполняется вкусом женщины, которую она только что так сурово наказывала, прежде чем с силой толкнуть язык внутрь пульсирующего входа. Там, в самом эпицентре шторма, вкус был в разы интенсивнее, острее. Одновременно с этим она начала быстро и ритмично вращать пальцами вокруг налитого кровью клитора, доводя Эмму до состояния исступления. Ожидание стало невыносимым для них обеих. Реджина отстранилась лишь на секунду — ровно на столько, сколько нужно было, чтобы резко, до самого основания, толкнуть три пальца внутрь. Она почувствовала, как горячие, влажные стенки властно и судорожно сжали её руку, словно пытаясь удержать навсегда. Реджина начала трахать её — жестко, быстро, без тени жалости, задавая безумный ритм, который отдавался в изголовье кровати. Другой рукой она продолжала истязать твердый, пульсирующий бугорок клитора, описывая тесные, быстрые круги. Брюнетка склонилась к самому уху Эммы, обжигая кожу лихорадочным дыханием, и её голос сорвался на хриплый, властный шепот: — Кончи для меня, Эмма, sé que quieres… Эмму не пришлось просить дважды. Весь вечер она балансировала на краю, сдерживая этот первобытный порыв из страха снова разочаровать свою госпожу, и теперь, когда плотина рухнула, наслаждение прошило её тело насквозь. Оргазм обрушился на неё, словно многотонный товарный поезд, сметая на своем пути остатки разума. Эмма закричала — громко, исступленно, — когда её существо буквально взорвалось ослепительной вспышкой. Она рухнула лицом в подушки, чувствуя, как тело сотрясают мощные, бесконтрольные судороги, а пальцы судорожно впиваются в матрас. Но Реджина не собиралась отпускать её так легко. Её пальцы не ослабили хватку ни на секунду; напротив, они продолжали вколачиваться в точку G с беспощадной точностью, поддерживая пламя. Эта стимуляция на пике чувствительности спровоцировала вторую волну — еще более глубокую и сокрушительную. Она накрыла Эмму почти сразу, заставляя её тело снова и снова выгибаться дугой в руках женщины, которая теперь официально владела каждой её клеткой. Когда последние искры угасли, Эмма осталась лежать абсолютно опустошенной, чувствуя лишь тяжелое, победное присутствие Реджины сверху и тишину комнаты, в которой всё еще эхом отдавались её крики. Реджина медленно вытащила пальцы, чувствуя, как мышцы Эммы всё еще судорожно сжимаются, пытаясь удержать ускользающее тепло. Она склонилась над ней, превращаясь из сурового ментора в нежную, но всё такую же властную любовницу. Её губы медленно, дюйм за дюймом, прокладывали путь вдоль позвоночника Эммы, пока не достигли плеч. Там она снова прикусила кожу — собственнический жест, клеймо, которое теперь украшало тело блондинки. — Ты хоть представляешь, как ты прекрасна, когда так теряешь над собой контроль, mí querida? — прошептала она, и в этом испанском обращении было столько любви, смешанной с триумфом, что у Эммы перехватило дыхание. Эмма издала слабый стон и, извернувшись, потянулась к ней, отвечая на глубокий, страстный поцелуй, в котором вкус её собственного возбуждения смешался с ароматом духов Реджины. Но не успела она раствориться в этой нежности, как Реджина решительно отстранилась и снова выпрямилась, восстанавливая дистанцию. — Я хочу, чтобы ты снова встала на колени, — скомандовала она. Голос Реджины вновь обрел ту бархатистую твердость, которая не терпела возражений. Эмма, несмотря на дрожь в мышцах и полное изнеможение, послушно выполнила приказ. Она поднялась, чувствуя себя абсолютно открытой и уязвимой в центре огромной кровати. Понимание того, что должно произойти дальше — что Реджина еще не закончила и что её ждет нечто более глубокое и захватывающее, чем просто ласки — снова разожгло пожар в её венах. Она невольно застонала, глядя на Реджину снизу вверх затуманенными глазами. Реджина ухмыльнулась, наблюдая за тем, с каким трудом — почти на грани физического изнеможения — Эмма принимает требуемую позу. Она не торопила её. Напротив, она смаковала каждый сантиметр этого пути, осыпая спину блондинки короткими, жадными поцелуями, пока не добралась до ягодиц, пылающих ярким, багровым цветом — живым свидетельством её власти. Властно раздвинув бедра Эммы, Реджина устроилась позади. Её ладонь легла спереди, накрывая лоно и начиная легонько, почти невесомо поглаживать набухший клитор, в то время как язык скользнул по влажной ложбинке вниз, к самому запретному входу. Она описывала медленные, дразнящие круги вокруг сжатых мышц, чувствуя, как бедра Эммы начинают мелко и часто дрожать, выдавая её предельное предвкушение. Реджина была мастером своего дела. Она хотела подготовить Эмму так, чтобы каждый следующий шаг приносил только острое, граничащее с безумием наслаждение, а не боль. Она тратила долгие, бесконечные минуты, лаская её языком, осторожно исследуя и расслабляя вход, который никогда раньше не знал такого внимания. При этом её рука ни на секунду не прекращала ритмично потирать клитор, удерживая Эмму в состоянии вязкого, золотистого транса, где страх растворялся в чистом возбуждении. — Расслабься для меня, дорогая, — прошептала она между ласками, чувствуя, каким отзывчивым становится тело Эммы под её губами. — Я хочу, чтобы ты приняла меня всю… чтобы ты почувствовала, как глубоко я могу зайти. Когда Реджина почувствовала, что тело Эммы стало податливым, как разогретый воск, она действовала быстро и уверенно. В полумраке спальни раздался тихий щелчок ремней — она надела небольшой по сравнению с прошлым страпон со встроенной вибрацией. Она не стремилась к грубой силе; её целью было заполнить Эмму мягко, но тотально, превращая их близость в вибрирующий кокон удовольствия. Эмма издала резкий, ломаный вскрик, когда Реджина плавно проникла в её насквозь промокшее, изнывающее лоно. Брюнетка начала двигаться — томно, неспешно, смакуя каждое микродвижение и позволяя вибрации девайса проникать глубоко в ткани. Но Реджина не собиралась ограничиваться чем-то одним. Щедро смазав свободные пальцы лубрикантом, она дотянулась до клитора Эммы, возвращая его к жизни ритмичными касаниями. Одновременно с этим её ладонь массировала сжатые мышцы ануса, и, выждав идеальный момент, Реджина плавно протолкнула один палец внутрь. Эмма выгнулась, её позвоночник стал похож на натянутую струну, а пальцы судорожно впились в подушки. Она никогда не чувствовала себя такой… заполненной. Такой принадлежащей кому-то. — Ох, черт… Боже, Реджина, пожалуйста. Это так хорошо… — выдохнула она, и в этом шепоте было столько отчаяния и восторга, что у Реджины перехватило дыхание. Реджина увеличила темп, её бедра теперь двигались жестче, вколачивая вибрацию в точку G Эммы, пока палец внутри неё исследовал новые глубины, создавая невероятный резонанс удовольствия. Она была внутри неё везде. Она была её миром. Эмма чувствовала себя так, словно её тело наконец-то нашло свое истинное предназначение. Все опасения о боли растворились в вязком, густом экстазе. Реджина подготовила её с такой пугающей точностью, что теперь каждый дюйм её пальца, скользящего внутри, ощущался как чистый ток. Но этого, вопреки логике, было мало. Эмме хотелось большего — она хотела быть заполненной так, чтобы не осталось места даже для вдоха. — Пожалуйста… пожалуйста, мисс, больше! — взмолилась она, выгибаясь в руках Реджины. Реджина отозвалась гортанным, почти животным стоном. Она не заставила себя ждать, добавив второй палец и ускоряя темп. Теперь каждое движение страпона в лоно Эммы синхронизировалось с глубокими, резкими толчками в задницу. Эмма на секунду задохнулась, почувствовав, как Реджина властно раздвигает её границы уже третьим пальцем. Брюнетка тут же замерла. Она была безупречным контролером: она чувствовала каждое сокращение мышц Эммы, давая ей те несколько секунд, необходимых, чтобы принять этот новый объем, это новое чувство тотального вторжения. Как только Эмма расслабилась, снова становясь податливой, Реджина возобновила ритм — еще более быстрый, еще более сокрушительный. Наслаждение от того, насколько она растянута и заполнена, было почти религиозным. Эмма больше не была пассивной жертвой своих желаний; она сама начала яростно толкаться задом навстречу этим пальцам, жаждя еще более глубокого контакта. Реджина вколачивалась в неё всё жестче, её дыхание обжигало спину Эммы, а вибрация страпона сводила с ума точку G. Тело блондинки начало неистово дрожать, приближаясь к тому самому финалу, после которого мир уже никогда не будет прежним. Реджина из последних сил боролась с собственным телом, которое буквально умоляло о разрядке. Вибрация страпона, ритмичные толчки и, прежде всего, вид Эммы — полностью сломленной удовольствием, заполненной и покорной — довели её до предела. Она не кончала с самого начала их долгой, изнурительной игры, и эта накопленная энергия теперь гудела в её жилах, как оголенный провод. Но она была верна себе: она отказывалась сдаваться, пока не убедится, что Эмма получила всё до последней капли. И когда тело блондинки окончательно содрогнулось в финальном, самом мощном спазме, а её крик, полный облегчения и муки, заполнил спальню, Реджина наконец отпустила поводья своего самообладания. Оргазм буквально разорвал её тело. Это было похоже на взрыв сверхновой звезды — ослепительный, горячий и всепоглощающий. Её влага смешалась с влагой Эммы, обильно смазывая бедра, и это скользкое, интимное ощущение спровоцировало вторую волну экстаза всего через несколько секунд, заставив Реджину глухо застонать, вжимаясь в Эмму всем телом. Эмма жалобно, почти по-детски всхлипнула, когда почувствовала, как Реджина медленно выходит из неё. Как только тяжесть и заполненность исчезли, она бессильно рухнула на кровать — её мышцы превратились в желе, и она больше не могла удерживать даже собственный вес. Сквозь приятный туман в голове она слышала, как Реджина поднялась, как зашумела вода в ванной… А затем матрас снова мягко прогнулся. Эмма тут же инстинктивно прижалась к боку Реджины, ища её тепла. Она уткнулась носом в изгиб её шеи, вдыхая родной аромат яблок и дорогого парфюма, который теперь навсегда будет ассоциироваться у неё с этим невероятным уроком. — О боже, это было просто невероятно, Реджина… спасибо тебе огромное, — сонно пробормотала Эмма. Её голос был едва слышным, а веки казались налитыми свинцом. Реджина тихо, грудно рассмеялась. Она чувствовала себя такой же опустошенной и одновременно наполненной до краев. Вся её былая строгость и маска «Мисс Миллс» окончательно растаяли, оставив место лишь для глубокого удовлетворения. Эмма с трудом перекатилась на бок, устраиваясь поудобнее, и Реджина тут же прижалась к ней со спины. Её рука собственнически и нежно обняла блондинку за талию, притягивая ближе, а губы коснулись бледного плеча, на котором всё еще алели следы их страсти. — М-м-м, это и правда было… — Реджина замялась на секунду, подбирая слово, — вдохновляюще. Я рада, что ты достаточно доверяешь мне для этого, Эмма. — Конечно. Я люблю тебя, Реджина, — выдохнула Эмма, уже проваливаясь в сон. — И я люблю тебя, mí querida. В этом блаженном состоянии, согретые теплом друг друга и остатками адреналина в крови, они обе задремали. Тишина Сочельника надежно укрыла их спальню от внешнего мира. И ни одна из них в этот момент не вспомнила про будильник — забытая деталь, которая совсем скоро перевернет их жизнь вверх тормашками.***
