Создание монстров.

— Просто нанесите эту мазь перед сном, и завтра Ваши запястья будут как новенькие. — Большое спасибо! — восклицает служанка по ту сторону двери, и ее глаза загораются энтузиазмом, которого не испытывает Джисон. — Мои запястья болят так давно, мне все говорят, что у меня, должно быть, вывихнута одна из костей… — С Вашими костями все в порядке, бет… э-э… Джиён-щи. — Улыбка служанки становится шире под вуалью, давая понять, что он правильно назвал ее имя. Фух. — А теперь прошу меня извинить… — он собирается закрыть дверь в свою комнату, надеясь, что женщина поймет намек и больше не будет вовлекать его в бесполезные разговоры. — Конечно, конечно. — Джиён отступает, явно смутившись, но прежде чем Джисон успевает полностью закрыть дверь, она снова подходит ближе. — Как вы себя чувствуете, Чонин-щи? Вы выглядите довольно бледным и… — Я в порядке, Джиён-щи. Как видите, я совершенно здоров! — Джисон натянуто улыбается девушке, пока ее широко раскрытые глаза блуждают по его лицу. — А теперь, если позволите, мне нужно хорошенько выспаться. Вы же знаете, что говорят о крепком сне после долгого путешествия и… — Но… — Спокойной ночи, Джиён-щи! С этими словами Джисон захлопывает дверь. Звук, кажется, эхом разносится по всей башне, он неприятно громкий для такого часа, но это ничто по сравнению с шумом крови в его собственных ушах. Как только шаги за дверью стихают и наконец затихают, он сползает на пол, лишенный всех сил. Этого не должно было случиться, — беззвучно ругается он, чувствуя, как внизу живота разливается жар, как его щупальца обвиваются и сжимаются вокруг живота с такой болью, что он едва не пускает кровь, пытаясь заглушить крики рукой, прижатой ко рту. Что-то теплое и влажное стекает между его бедер, и Джисону не нужно прикасаться к себе или смотреть, чтобы понять, что его темные штаны, сшитые по тайшенской моде, — первая пара одежды, которую он получил здесь, — промокли от его смазки. Этого не должно было случиться. Он не должен был впасть в течку в свой первый день здесь. Он принял большую дозу супрессантов, в два раза больше, чем обычно принимал в Хэане, но, очевидно, в королевстве, полном альф и их феромонов, его зелье сработало не лучше зонтика в грозу. С головокружением и дурнотой он поднимается на ноги и, пошатываясь, направляется к низкому столику, стоящему у стены. Когда он впервые увидел комнату, отведенную ему, единственному целителю в этом варварском дворце, он отнесся к ней с явным пренебрежением. Комната была, пожалуй, в шесть раз меньше его собственных покоев во дворце Хэан. В ней было всего одно окно, которое ему советовали держать закрытым, чтобы стены не промерзли из-за ледяных ветров, дующих во всех уголках этого королевства. Из мебели ему дали только шаткий старый стол и кровать с балдахином, такую маленькую, что она, казалось, была сделана для ребенка. Но теперь даже подъем по четырем ступенькам к столу кажется непосильной задачей. К тому времени, как Джисон добирается до стола, он уже задыхается и готов прислониться к углу стола, если это хоть как-то облегчит его состояние. Его руки слепо скользят по аккуратно разложенным на поверхности зельям, отбрасывая бесполезные; наконец его пальцы смыкаются на колбе с экзотической жидкостью синего цвета. Недолго думая, Джисон вынимает пробку и одним глотком выпивает все содержимое. Жидкость обжигает, стекая по пищеводу, но этот жар ничто по сравнению с тем, что течет по его венам. Через секунду-другую его сердце успокаивается, пульсирующее желание в животе исчезает, и Джисон сползает на пол, издавая вздох, в котором слышится и облегчение, и беспомощность. Хаон, чего бы он только не отдал, чтобы оказаться сейчас в Хэане, в окружении симпатичных омег — и довольно сносного на вид бет, — которые бы не стали терять времени и доставили бы ему желаемое удовольствие. Искусственные супрессоры, вроде того, что Джисон варил для себя все эти годы, — яд для тела омеги, его души, его плодовитости. Разумнее всего было бы найти утешение в чьем-то теле; не зря у короля Хэана почти каждую ночь сменяются наложницы, не зря в районе Омеги полно борделей. И Джисон не может поверить, что оставил все это ради беты, ради Сынмина. Гнев переполняет его, пока он сидит там, кипя от злости из-за полного отсутствия благодарности и уважения со стороны единственного человека, ради спасения которого он проделал такой долгий путь. Сынмин должен быть благодарен за то, что у него появился шанс выбраться из этого королевства, но вместо этого он говорит: «Нет». Нет? От этого слова Джисон презрительно усмехается, его переполняет такая ярость, что он едва не раздавливает в руке пустую флягу. — Не беспокойся, — говорит он себе, снова поднимаясь на ноги. Если Сынмин думает, что может отказать ему в этой жизни, он жестоко ошибается. Скоро он вспомнит, кому верен. Довольный своими мыслями, Джисон переодевается в сухую одежду при свете единственной лампы, которой его снабдили. За ставнями воет ветер, все вокруг покрыто белым покрывалом, и он не может сдержать дрожь, которая пробегает по его спине. Хаон, это место так или иначе станет для него смертельным. Как раз в тот момент, когда он накидывает на себя толстый халат, который ему оставили, в дверь стучат. Он поднимает голову, хмурится, пытаясь понять, не звенит ли у него в ушах из-за ветра, но звук повторяется, и он с тяжелым вздохом приходит к выводу, что у него еще один гость. Он качает головой, направляясь к двери. Слуги-беты здесь слишком привередливы, они ноют из-за простого пореза или небольшого перелома. Им стоило бы поучиться у бет в Хэане. Сынмин неделю ходил с распухшей щекой, после того как его ударил король, и даже не пищал от боли. К его удивлению, в гости к нему пришел не слуга-бета. — Ты. — Его рука сжимает дверную ручку, пока он пытается говорить ровным голосом. — Что ты здесь делаешь? Минхо, похоже, забрел сюда по ошибке. Он стоит, заложив руки за спину, с растерянным выражением лица. — Кажется, я… — его взгляд скользит мимо плеча Джисона и останавливается на столе в глубине комнаты и пустой фляге на полу, — …что-то почувствовал. — Когда его взгляд снова останавливается на лице Джисона, в нем читается веселье. — Что-то… аппетитное. Джисон заслоняет ему вид на комнату. — Похоже, ты перепутал мою комнату с кладовой. Она находится в восточной башне, как мне сказали слуги. — Он крепче сжимает дверную ручку, пытаясь прибегнуть к своей обычной тактике — захлопнуть дверь. — А теперь, если позволишь, мне нужно… — Неужели? — Минхо делает всего один шаг, чтобы пересечь порог и войти в его комнату. Он стоит так близко, что Джисон отдергивает руку от дверной ручки и вынужден сделать шаг назад. Находиться так близко к альфе вскоре после подавления течки вредно для его организма. Он чувствует, как жар начинает разливаться по его телу, остро ощущает, как мурашки покрывают его руку, едва прикрытую тканью халата. — Знаешь, Чонин, — шепчет Минхо, протягивая руку, чтобы осторожно провести пальцем по линии подбородка Джисона, — для беты ты довольно красив. — Без предупреждения нежное прикосновение к подбородку Джисона превращается в крепкую хватку, и он может лишь испуганно ахнуть, когда его голову отводят в сторону и прижимаются лицом к его шее. — И для беты, — бормочет Минхо, глубоко вздыхая, и его слова, словно ледяные осколки, падают на обнаженную кожу Джисона, — ты пахнешь довольно… приятно. Джисон отталкивает его с такой силой, что тот слегка спотыкается. — Убирайся. Яд в голосе Джисона не действует на Минхо. — Почему? — спрашивает он, невинно и растерянно склонив голову, отчего Джисон выходит из себя. — Если я правильно помню, это ты набросился на меня в лесу. Я просто возвращаю долг, хоть и с опозданием. Стыд заливает лицо Джисона, когда он вспоминает, как действительно пытался наброситься на Минхо и как жестоко его отвергли, стряхнув с себя, как невидимую пылинку. — Это было… мне это больше не нужно, — в итоге говорит он, и по какой-то причине улыбка Минхо полностью исчезает. — Почему? — Он делает шаг вперед, крадясь, как большая кошка, приближающаяся к добыче. — Ты нашел кого-то другого? — Это не… — не успевает Джисон договорить, как чья-то рука обвивает его талию. В следующее мгновение он оказывается прижатым к такому твердому телу, что кажется, будто его ладони упираются в кирпичную стену. Из его рта едва не вырывается стон, и он едва сдерживается, кусая губы. — Ты меня так расстраиваешь, Чонин, — бормочет Минхо, на самом деле выглядя расстроенным, когда прижимает другую руку к шее Джисона и приподнимает его лицо, просунув большой палец под подбородок. — Я думал, ты будешь рад, что я тебя навестил, а ты ведёшь себя так, будто я тебе совсем не интересен. — Нет, — выдавливает Джисон сквозь стиснутые зубы, отталкивая руку Минхо. — Ты меня не интересуешь совсем. Я целитель, Минхо-щи, и ты можешь прийти ко мне только в том случае, если тебе больно, иначе… — О, но мне больно. Вот здесь. Не обращая внимания на протестующие возгласы Джисона, Минхо хватает его за запястье и прижимает ладонь к его животу, прямо над очевидной выпуклостью, выпирающей из штанов. Глаза Джисона расширяются, чуть не выпадая из орбит при виде внушительных размеров Минхо, его дыхание застревает в горле. Он едва слышит, как Минхо наклоняется и добавляет шепотом: — Здесь так больно. Ты ведь можешь мне помочь, правда? Хм? Джисон должен отдернуть руку, должен снова оттолкнуть Минхо и влепить ему пощечину, но, кажется, его тело отстает от разума на много миль. Его обоняние улавливает резкий пряный запах, и он чувствует себя еще более сбитым с толку, чем был до этого. Инстинктивно он сжимает ноги, как только ощущает, как что-то влажное стекает по его бедрам. Минхо сжимает его руку, подталкивая к тому, чтобы он провел ладонью по выпуклости, и Джисон так возбуждается, что упал бы на колени и отсосал Минхо прямо здесь и сейчас, если бы не уловил слабый запах. Другой запах. Слаще меда, землистее смолы. Принадлежит только одному человеку. Джисон отдергивает руку, кожа горит от силы, и еще раз отталкивает Минхо, прежде чем броситься к открытой двери камеры. Секунда — и он исчезает, словно туман в воздухе, а его торопливые шаги стихают вдали. Минхо, возбужденный сильнее, чем ожидал, может лишь устоять на ногах и смотреть на открытую дверь, разрываясь между разочарованием и любопытством. Он делает шаг, готовый последовать за Джисоном и притащить его сюда, но останавливается. Он может выследить Джисона в любой момент, но это… Он разворачивается на каблуках и оглядывает комнату, в которой Джисон теперь будет жить. — это не может ждать. Бесшумно, как кошка, он подходит к единственному столу, на деревянной поверхности которого стоят всевозможные колбы и флаконы с жидкостями разных цветов и с разными запахами. Он поднимает с пола пустую колбу, принюхивается и ставит ее обратно на стол. Возможно, алхимия и зельеварение ему чужды, но он почти уверен, что в этой колбе было что-то, что помогало контролировать течку Джисона. Возможно, это был супрессив, который Джисон принял прямо перед тем, как войти в комнату. Пальцы Минхо сжимаются в кулаки. Если бы он пришел чуть раньше, то застал бы Джисона на месте преступления. Нуждающимся омегам не нужно много, чтобы стать податливыми и покорными — то, как Джисон реагирует на каждое его прикосновение и взгляд, достаточно красноречиво свидетельствует о том, насколько хрупок его контроль над собственным телом. Минхо просто нужен шанс, чтобы сломать его, сделать то, что Хёнджин не мог сделать за последний месяц. Если не считать целебного зелья, которое он почти готов украсть при определенных обстоятельствах, остальные зелья на столе его не особо интересуют. Его любопытство рассеивается, когда он проходит мимо стола к кровати с балдахином, стоящей рядом. Если бы он спал на ней, его ноги свисали бы с кровати, но Джисон, с его невысоким ростом, поместился бы. Эта мысль заставляет его усмехнуться, когда он подходит к кровати и рассеянно проводит пальцами по грубым простыням и жесткой подушке. Он переворачивает его, размышляя, не оставить ли там жучков в качестве наказания за поведение Джисона. Но вместо этого он находит под ним сложенный пергамент. Карта? Рецепт? Письмо? Он берет письмо, осматривает его — судя по пожелтевшим краям, оно довольно старое — и наконец разворачивает. Сухая бумага сморщивается, готовая рассыпаться в его руках, но, к счастью, она остается целой. Это письмо. Ваше Высочество. Минхо хмурится. Для Джисона? Только благодаря вашей доброте… А, тогда не для Джисона. Для кого-то другого Ваше Высочество. Минхо подходит к лампе и подносит письмо к ее желтому свету, прежде чем продолжить чтение. Это титанический труд, особенно учитывая, что чтение — больше по части Чана, чем его, но он все равно не сдается. К счастью, ему удается закончить письмо, но когда он это делает, то жалеет, что вообще взялся за него.

***

Хван Хёнджин, наследный принц королевства, обладавшего богатством и властью, превосходящими все мыслимые пределы, никогда не был склонен к романтике. С того самого момента, как его отец, король Мирёна, однажды вечером взял его за плечи и показал ему огромные просторы земли, которой ему однажды предстоит править, Хёнджин понял, что должен немедленно выбросить из головы все мысли о любви и страсти. Его брак, когда бы он ни состоялся, будет политическим союзом; период ухаживания, скорее всего, будет сопровождаться дорогими подарками и практическими разговорами. Ничего, что заставило бы его сердце биться чаще, ничего, что отвлекло бы его от ответственности, которую он однажды должен будет взять на себя. Но все это было до Чистки. До того, как альфы и омеги внезапно решили, что энигмам нельзя больше жить, учитывая опасность, которую таит в себе их, казалось бы, безграничная сила, до того, как королевства Хэан и Тайшен решили объединиться и уничтожить целый вид людей, которые даже не знали, что такое война, до того, как Хёнджин увидел, как его собственный дом сгорает дотла, до того, как он увидел, как на его глазах убивают его собственных слуг, его собственных наставников, его собственную стражу. Он знал, что любовь существует — он видел, как загорались глаза его родителей, когда они смотрели друг на друга, — но осознал всю глубину этого чувства, понял, насколько наивно было с его стороны считать «любовь» детской эмоцией, только когда умирающий отец прижал его к себе и на последнем издыхании прошептал эти слова. — Живи, Джинни. Живи. Хёнджин, которому тогда было почти тридцать, понятия не имел, как ему жить, когда все его тело было изрешечено стрелами, одна из которых пронзила его сердце и лишила крови. После войны отец и сын истекали кровью на поле боя, потерпев поражение в войне, к которой никто из них не был готов. Даже спустя столетия Хёнджину достаточно было закрыть глаза, чтобы вспомнить, как отец обнимал его, словно он снова был ребенком. Он знал, что его матери больше нет, что его друзей больше нет, это было очевидно. Скоро не станет и его самого, но король Мирёна, похоже, придерживался другого мнения. — Живи, Джинни, — прошептал он, прижимаясь лбом ко лбу сына, — и позволь любви указать тебе путь. Смерть приближалась быстро и неотвратимо, и Хёнджин счел эти слова сентиментальными, последним желанием отца, который не смог спасти своего сына. Только после его смерти, только после того, как он обрел некое подобие сознания — не как человек, а как сгусток энергии, — он понял, что сделал его отец. Будучи энигмами, они обладали множеством способностей, одной из которых была возможность отделять душу от смертного тела. Это делалось не при обычных обстоятельствах: не все энигмы извлекали души из тел своих близких после их смерти, чтобы сохранить хоть какую-то их часть. Смерть была смертью, непреодолимой преградой, за которую не стоило даже пытаться заглянуть, и по сей день Хёнджин не может понять, почему его отец так поступил, почему король Мирёна использовал последние силы, чтобы оставить его неприкаянной душой в мире, где все, что они когда-либо знали, обратилось в пепел. Возможно, это было отчаяние. А может, любовь к своему ребенку. Любовь. Вопреки последним словам отца, Хёнджин последние пять веков жил ненавистью. Ненавистью к королевствам, которые сожгли его дом дотла, ненавистью к людям, убившим его родных, ненавистью к каждому из их потомков, которые сейчас живут беззаботно, не зная, что из ста тысяч энигм, живших в Мирёне, сегодня в живых остались только трое. Раскаленная добела ярость охватывает его каждый раз, когда он смотрит на этих людей, этих альф и этих омег, с их мелочным высокомерием и соперничеством, с их бесконечными интригами и заговорами. Каждый раз, когда он сидит в тронном зале и смотрит на этих альф в меховых плащах и с широкими улыбками на лицах, он клянется, что каждый из них поплатится за преступления своих предков. Каждый раз, когда он думает о том, как омеги наслаждаются своей рекой, солнечным светом и золотым богатством, ему хочется разрушить их стены и сжечь каждого из них заживо. Если бы не пророчество, если бы не его потребность обрести силу энигмы, Хёнджин никогда бы не задумался о том, чтобы вселиться в тело наследного принца-альфы и прикоснуться к принцу-омеге. Увидев принца-альфу, он не испытал угрызений совести за то, что сделал дальше; он ожидал, что испытает то же самое в отношении принца-омеги. Но стоило ему взглянуть на Сынмина, предполагаемого «принца-омегу», как что-то внутри него затрепетало. Вместо того чтобы броситься в бой, его разум сделал шаг назад, сбитый с толку, заинтригованный этим человеком, у которого было больше секретов, чем может вместить сердце. Каждый раз, когда Сынмин смотрел на него — с ненавистью, с беспомощностью, со странной смесью того и другого, — Хёнджин чувствовал, как его разум колеблется, словно лист, трепещущий на легком ветру, хотя обычно он был непоколебим, как одна из дворцовых башен. Странные, нелепые мысли начали закрадываться в его голову. Вместо того чтобы заставлять его переспать, как всегда настаивал Минхо, Хёнджин задавался вопросами: хорошо ли Сынмин спит, хорошо ли он ест, не скучно ли ему в этом королевстве, которое не является домом ни для одного из них. Всякий раз, когда он видел, как Сынмин увлеченно беседует с Джиён во дворе, он улыбался, и от этого в его груди что-то сжималось. Часто ему приходилось напоминать себе, что Сынмин — омега. Ненависть была единственным, что знала его душа после смерти, но рядом с Сынмином она казалась вынужденной, как маска, которую он неохотно надевал день за днем. Что-то было не так, он понял это уже тогда, а когда Минхо сообщил, что Сынмин — бета, все встало на свои места. И когда губы Сынмина впервые прижались к его губам, все существо Хёнджина вздохнуло, словно после месяцев борьбы с самим собой его душа наконец обрела покой. Как бы нелепо это ни звучало, Сынмин целуется так, будто ест, с пылом, который одновременно слегка настораживает и невероятно забавляет. Его губы, мягкие и шелковистые, почти жадно, отчаянно скользят по губам Хёнджина, язык проникает в рот Хёнджина, блуждая по его зубам. У Сынмина сладкий вкус, невероятно сладкий, и хотя эта сладость приправлена легкой остротой от супа и хлеба, которые он съел недавно, Хёнджин скорее умрет, чем отстранится. Его рука скользит по затылку Сынмина, пальцы зарываются в длинные волосы, притягивая его ближе, удерживая на месте, хотя, учитывая, как его муж прижимается к нему, у них нет ни единого шанса оторваться друг от друга. Сердце Хёнджина замирает, в голове пустота, и впервые после смерти его тело ощущает жар. Несмотря на желание ответить взаимностью, Хёнджин с трудом поспевает за ненасытным мужем. Через минуту-другую его горло и грудь начинают гореть от недостатка кислорода, но только когда перед глазами начинают плясать черные пятна, Хёнджин берет Сынмина за плечи и прерывает поцелуй. — Подожди, — выдыхает он, тяжело дыша, словно только что вынырнул из воды, едва не утонув. — Подожди, подожди, Сынмин… — Дыши через нос, — нетерпеливо бормочет Сынмин, зажимая нижнюю губу Хёнджина зубами, прежде чем отпустить. — Так легче. Хёнджину требуется всего секунда, чтобы осознать эти слова. Когда он это делает, его хватка на шее Сынмина становится крепче. Он отстраняется ровно настолько, чтобы их взгляды встретились, чтобы он мог посмотреть на лицо Сынмина. Он видит румянец на щеках Сынмина, пот на его лбу, красные круги вокруг глаз, но в конце концов его взгляд задерживается на его губах. — Ты уже кого-то целовал. Это не вопрос, а утверждение, и Хёнджин знает, что это правда. Однако одно дело — услышать это от Минхо и представить, как Джисон, должно быть, обращался с Сынмином. И совсем другое — увидеть, как широко раскрываются глаза Сынмина, как в них смешиваются страх и чувство вины, как он пытается ответить. Из-за этого Хёнджину хочется убить всех, кто когда-либо заставлял его чувствовать себя так, — включая его самого. Он ослабляет хватку на затылке Сынмина и притягивает его ближе, так что между их губами остается лишь расстояние в одно дыхание. Другой рукой он нежно приподнимает лицо Сынмина, подцепив его подбородок пальцем, заставляя смотреть на себя, а не в сторону. — С этого момента, — шепчет он, — я хочу, чтобы ты думал только обо мне. Забудь обо всех случаях, когда кто-то целовал тебя, прикасался к тебе… сотри все эти воспоминания. Эти губы… — он проводит большим пальцем по нижней губе Сынмина, — …они мои. Ты мой. Сынмин сглатывает. — Скажи это. — Я… я твой, — повторяет Сынмин, не в силах отвести взгляд от губ Хёнджина. — Я твой, Хёнджин. Хёнджин. В конце он почти хнычет, его пальцы скользят вниз и сжимают ткань на груди Хёнджина. За всю свою жизнь Хёнджин ни разу не видел такого милого и в то же время соблазнительного выражения лица, как у Сынмина в этот момент. — Да, любовь моя? — Помоги мне. — Сынмин прижимается к нему бедрами, каждым своим действием руководствуясь инстинктом. Хёнджин ахает, его рот приоткрывается от неожиданного, восхитительного трения, рука рефлекторно опускается на бедра Сынмина. Когда Сынмин снова смотрит на него, его зрачки расширены, а щеки так раскраснелись, что кажется, будто у него жар. — Пожалуйста. Хёнджин не альфа, а Сынмин не омега, но это не мешает Хёнджину с радостью ухватиться за возможность порадовать своего мужа. Он снова притягивает Сынмина для поцелуя, и на этот раз не забывает дышать через нос. Все мысли Сынмина сводятся к одному — Хёнджину. Губы Хёнджина на его губах, руки Хёнджина на его теле, дыхание Хёнджина смешивается с его собственным. Никогда прежде Сынмин не хотел никого так сильно, как сейчас. Бездонный голод поглощает каждую клеточку его существа, когда он выгибается в объятиях мужа и прижимается к нему с распутной, отчаянной страстью. Когда Хёнджин поднимает его, Сынмин крепко обхватывает ногами его талию, и все его тело поет от удовольствия, когда он чувствует, как пальцы Хёнджина сжимают его обнаженные бедра — так сильно, что на коже остаются бледные следы. Сынмин надеется, что следы от пальцев Хёнджина на его теле останутся навсегда. Он надеется, что они украсят его кожу, как цветущие красные розы, и будут свидетельствовать о том, что он принадлежит Хёнджину. Он надеется, что после этого никто другой не посмеет к нему прикоснуться. Никто, кроме Хёнджина. Спина Сынмина с мягким стуком ударяется о матрас, и из его рта вырывается стон, когда Хёнджин прерывает поцелуй и отстраняется. — Посмотри на себя, любимый, — благоговейно шепчет Хёнджин, проводя большим пальцем по опухшим и искусанным розовым губам Сынмина. Его взгляд затуманен, длинные волосы разметались по белым простыням. Взгляд Хёнджина опускается ниже, на ночной халат Сынмина, ставший полупрозрачным от покрывающей его кожу испарины, и обнажает изгибы и линии его стройного тела. — Такой красивый. — Хёнджин. Стоны Сынмина — это, пожалуй, самый очаровательный звук, который Хёнджин когда-либо слышал в своей жизни, и будь он чуть более садистским, то заставил бы мужа стонать подольше. Но сейчас он сдается, позволяя Сынмину обхватить его руками за шею и притянуть к себе для еще одного, более глубокого поцелуя, от которого у Хёнджина снова перехватывает дыхание. Чтобы компенсировать свои посредственные навыки поцелуев, он легонько чмокает Сынмина в подбородок и шею — эти чмоки быстро превращаются в более глубокие поцелуи с приоткрытыми губами, по мере того как он приближается к изгибу шеи Сынмина, к тому месту, где расположены пахучие железы омеги. Цепочка с кулоном из черного нефрита висит у него на шее и выглядит так красиво на фоне его бледной кожи, что Хёнджин одновременно ревнует и восхищается. Он облизывает и посасывает кожу, желая только одного — вонзить зубы прямо в него и заявить права на Сынмина, пометить его как своего и только своего. Сынмин, одурманенный жаром, похоже, хочет того же, судя по тому, как он тут же подставляет ему шею. Его феромоны становятся такими сладкими, что Хёнджин чувствует их вкус на языке. У него кружится голова, и он не может удержаться, чтобы не прижаться к мужу, двигаясь медленно и почти мучительно. Его пальцы скользят вниз, намеренно задевая ткань, прилипшую к коже Сынмина, и останавливаются на узле у его талии. Он какое-то время возится с ним, но, когда ткань не поддается его неуклюжим попыткам, он крепко сжимает ее обеими руками и срывает. Холодный воздух обволакивает кожу Сынмина, и ему кажется, будто его внезапно окатили ледяной водой. Он ахает, когда к нему возвращается часть чувств. Когда он смотрит на Хёнджина, их лица находятся всего в нескольких сантиметрах друг от друга, и жар разливается по его щекам и ушам, когда он замечает глаза Хёнджина. Темные и опасные, они полны голода, от которого у Сынмина пересыхает во рту. — Джиён, — каким-то образом ему удается произнести. — Джиён… будет… будет злиться… из-за халата. — Я куплю тебе еще сотню таких халатов, любовь моя, — шепчет Хёнджин, покусывая мочку уха Сынмина, прежде чем снова уткнуться ему в шею. — Я дам тебе все, что ты захочешь. Зубы касаются места чуть выше ключицы, а за ними следует движение языка, от которого кожа пылает. — Одену в нежнейший шелк. Сынмин издает удивленный стон, его спина изящно выгибается над кроватью, когда пухлые губы обхватывают его сосок и сжимают так сильно, что остается след. — Украшу твою кожу самыми бесценными драгоценностями. Руки Хёнджина медленно скользят по телу Сынмина, словно запоминая каждый изгиб, и останавливаются на его талии. Он наклоняется и прижимается губами к пупку Сынмина, погружая язык так глубоко, что тот едва сдерживается и извивается под ним. — Просто попроси, любовь моя, — шепчет Хёнджин, покрывая поцелуями кожу Сынмина и исследуя нежные изгибы его живота. — Попроси, и я дам тебе это. — Хёнджин, пожалуйста… Губы Хёнджина мучительно близко к тому месту, куда хочет его прижать Сынмин, и его охватывает странная настойчивость, когда он запускает пальцы в волосы Хёнджина и подается бедрами вверх в поисках облегчения. Жар разливается внизу живота, напряжение нарастает, пока желудок не начинает болеть от такой сильной потребности, что это становится просто невыносимо. — Хёнджин, пожалуйста, мне нужен… ты мне нужен… Хёнджин, к счастью, смягчается. И когда он наконец берет его в рот, Сынмин чуть не рыдает от облегчения. Даже несмотря на то, что кровать с балдахином задрапирована и погружена в полумрак, мир никогда еще не казался таким ярким, как в этот момент. Тело Сынмина взмывает над кроватью, из его рта вырывается похотливый влажный стон, пальцы сжимаются в волосах Хёнджина, и он буквально насаживается на его рот, стремясь к удовольствию, которого никогда раньше не искал. Каждый уверенный толчок, каждое дразнящее движение языком, каждый уверенный причмок заставляют его разум сходить с ума. Хёнджин отсасывает ему с такой точностью, что у него перед глазами мелькают звезды, напевая и постанывая на члене Сынмина так, что вибрации проникают прямо в его сердце. Его пальцы сжимают мягкие простыни, а руки слепо тянутся куда-то в сторону головы. Его стоны становятся громче, прерывистее, это беспомощные тихие звуки, от которых член Хёнджина напрягается в штанах. Бедра Сынмина дрожат рядом с его головой, каждая мышца в его теле напрягается по мере того, как внутри него нарастает давление — сначала медленно, а потом резко. — Хёнджин, — Сынмин снова дергает Хёнджина за волосы, на этот раз настойчиво, в полупанике и полубреду от удовольствия. — Хёнджин, подожди, подожди… ах… — из его горла вырывается тихий резкий крик, когда его накрывает волна удовольствия, захлестывающая его целиком, вытекающая из него густым, ровным потоком. Вместо того чтобы отстраниться, Хёнджин плотно обхватывает губами член Сынмина, заглатывая его целиком, и сжимает бедра Сынмина, чтобы раздвинуть их. Что-то влажное касается его кожи, и только когда он наконец отпускает член Сынмина с пошлым звуком, он замечает, что влага растекается по простыням прямо под бедрами Сынмина. Странное ощущение настигает Сынмина чуть позже; к тому времени Хёнджин уже обхватил его рукой за талию и перевернул на живот. На самом деле неловко, что он так легко может с ним обращаться, несмотря на то, что Сынмин — довольно крупный дворцовый стражник. В конце концов, сила альфы — это реальная вещь, которую Сынмин только начинает понимать — и ценить. Он едва успевает оглянуться через плечо, как большие ладони Хёнджина оказываются на его бедрах, разводя их в стороны и обнажая трепещущую влажную дырочку. Все, что успевает сделать Сынмин, — это испуганно вскрикнуть, прежде чем Хёнджин набрасывается на него, и он снова теряет рассудок. Что-то настолько постыдное не имеет права ощущаться так хорошо. Но это так. Это так. Хёнджин проводит языком широкую полосу по дырочке Сынмина, ухмыляясь, когда мышцы сокращаются в ответ, и наконец погружается в его тугую теплоту. Он стонет, обезумев от феромонов Сынмина, и добавляет два пальца, продолжая ласкать его языком. От этой комбинации Сынмин рыдает от удовольствия в подушку, его пальцы сжимают простыни до побеления костяшек, а бедра выгибаются и толкаются обратно в рот Хёнджина, хотя какая-то его часть достаточно сознательна, чтобы смутиться от хлюпающих звуков, которые издают пальцы и рот Хёнджина. — Боже, ты такой сладкий на вкус, любовь моя, — хрипит Хёнджин, жадно глотая каждую каплю, словно человек, который жаждал этого веками. Может, так оно и есть, потому что ни при жизни, ни после смерти он не чувствовал себя таким отчаявшимся и жаждущим ощутить вкус чужого тела. Каждая капля смазки Сынмина, вытекающая из его ануса бесконечными струями, на вкус как самый сладкий мед, и Хёнджин не может сдержаться. — Весь влажный и истекающий для меня. — Он отстраняется, чтобы подуть прохладным воздухом на то, что только что натворил, а два его пальца все еще глубоко внутри. — Так крепко сжимаешь мои пальцы, будто хочешь мой член. — Предэякулят пропитывает его собственные штаны, пока он становится все тверже, представляя, как разрывает тугую дырочку Сынмина своим членом. Когда Сынмин начинает двигать бедрами, снова стремясь к оргазму, Хёнджин внезапно отстраняется со зловещей ухмылкой. — Пока нет. — Он отпускает бедра Сынмина и поднимается, прижимаясь к его спине, заключая его в объятия. Одной рукой он поворачивает лицо Сынмина и целует его, проникая языком в рот, чтобы тот почувствовал вкус собственной смазки. Когда они отстраняются, синхронно переводя дыхание, Хёнджин наклоняется, чтобы слизать слезы с лица Сынмина, а затем прижимается губами к его уху. — Хочу, чтобы ты кончил на мой член, любовь моя, — шепчет он, посасывая нежную кожу под ухом Сынмина. — Хочу, чтобы ты ни для кого другого не существовал. Ты этого хочешь? Сынмин так энергично кивает, что он усмехается. — Да. Да. Пожалуйста. Хёнджин мычит, прижимаясь ближе, чтобы уткнуться лицом в изгиб шеи Сынмина, вдыхая его запах и рассеянно поглаживая его голую талию. Тело Сынмина такое теплое под ним, такое податливое под его прикосновениями, что Хёнджину приходится сдерживаться, чтобы не оставить отметины на каждом сантиметре его раскрасневшейся розовой кожи, особенно когда Сынмин извивается в его объятиях, как всегда нетерпеливый. Здесь стоит остановиться. Несмотря на то, что у Сынмина уже началась течка, он не тот, с кем Хёнджин должен спариваться. Он бета, от которого нет никакой пользы ни для кого из них. Хёнджин не связан кодексом верности альф, несмотря на то, что находится в теле одного из них, но он знает, что, спарившись с Сынмином, он никогда не позволит себе прикоснуться к кому-то другому. Тогда Сынмин будет для него единственным. — Хён… джин? Сынмин смотрит на него, его тревожные карие глаза бегают по его лицу, розовые губы надуты, щеки розовые, теплые и влажные. От этого зрелища Хёнджин едва не усмехается. Кого он обманывает, думает он, вытирая слезу из уголка глаза своего мужа. Связаны они или нет, Сынмин всегда был для него единственным. С того самого момента, как они увидели друг друга, Хёнджин поклялся, что никогда не прикоснется к другому. Жаль, что Сынмин оказался бетой. Жаль, что Хёнджину все равно. Быстро поцеловав изгиб плеча Сынмина, Хёнджин отстраняется и снова переворачивает его на спину. Несмотря на темноту под балдахином, его муж-бета словно светится изнутри, такой неземной, когда лежит на кровати, обнаженный, раскрасневшийся и тяжело дышащий. Несмотря на одинаковый рост, Сынмин более худощав, его широкие плечи сужаются к такой узкой и прекрасной талии, что у Хёнджина текут слюнки. Боже, чего он только не хочет с ним сделать. Проворными пальцами он быстро расстегивает жилет и бросает его на пол, а затем возится с воротником рубашки. Когда проклятые пуговицы никак не поддаются, он хватает рубашку и срывает ее, так что пуговицы разлетаются и с грохотом падают на пол. Джиён будет в ярости, когда увидит всю эту испорченную одежду, но что ж, некоторые жертвы необходимы ради общего блага. Он стягивает ткань с промокшей от пота кожи, позволяет ей упасть на пол, где она оказывается поверх рваных остатков ночной рубашки Сынмина, и расстегивает брюки. Они спадают в рекордно короткие сроки, и Хёнджин не может не почувствовать легкого самодовольства, когда взгляд Сынмина тут же устремляется на его твердый, уже истекающий смазкой член. Он наклоняется, заключая Сынмина в объятия, и его тень почти полностью поглощает юношу. — Ты такой красивый, — ошеломленно бормочет он, проводя костяшками пальцев по щекам Сынмина, а затем по соблазнительному изгибу его шеи и груди. Сынмин вздрагивает от его прикосновений, с его губ срывается тихое «Хёнджин», он тяжело дышит, и Хёнджин клянется, что однажды он не спеша изучит каждый изгиб и впадинку тела Сынмина, узнает все его чувствительные места и заставит его увидеть звезды, просто прижав губы к нужному месту. Однако сегодня он нетерпелив — как и Сынмин, чей взгляд, кажется, прикован к члену Хёнджина. Его тело пылает от жара, рот инстинктивно приоткрывается, когда он представляет, как этот теплый вес ложится на его собственный язык. Он протягивает руку, но прежде чем он успевает дотронуться, Хёнджин хватает его за запястья и прижимает обе его руки к голове. — Не двигайся, любовь моя, — шепчет он с предупреждающим оттенком в голосе, от которого Сынмин вздрагивает, — и позволь мне доставить тебе удовольствие. Даже когда Хёнджин отпускает его, Сынмин не сдвигается, заложив руки за голову и раздвинув ноги пошире, чтобы муж мог войти в него. Пальцы обводят тугую мышцу, дразня, соблазняя, и наконец входят в него — сразу три. От этого растяжения все тело Сынмина содрогается от желания. — Ты уже так возбужден для меня, — мурлычет Хёнджин, вынимая пальцы и поднимая руку, чтобы показать Сынмину, как блестит его кожа. Сынмин всхлипывает, его лицо заливает яркий румянец. Его дырочка сжимается, отчаянная и жаждущая; когда Хёнджин бросает на нее взгляд, из нее вытекает еще больше смазки, словно она умирает от желания привлечь его внимание. — Не думаю, что мне нужно как-то тебя подготавливать, верно? — спрашивает он, собирая смазку между пальцами, прежде чем экспериментально ввести ее обратно. — Такой хорошенький малыш, уже так хорошо меня принимает. — Хёнджин, пожалуйста. Хёнджин смотрит на извивающееся тело Сынмина, и на его губах играет порочная ухмылка. — Пожалуйста, что, любовь моя? Когда Сынмин смотрит на него, его глаза уже влажные и затуманенные слезами. Когда он отвечает, его слова звучат лихорадочно, умоляюще. — Пожалуйста, трахни меня, Хёнджин. Пожалуйста. Пожалуйста, наполни меня. Я не могу… — Наполнить тебя, да? — Хёнджин водит головкой члена по дырочке Сынмина, дразня вход легкими движениями. — Это я могу. — Он входит в него, дюйм за дюймом, и стонет от того, как его сжимают. Сынмин стонет, его голова откидывается на подушку, глаза закатываются, пока его тело приспосабливается к приятному растяжению. — Хёнджин… ах, как хорошо, Хёнджин, м… ещё. — Я наполню тебя, — рычит Хёнджин, целуя Сынмина в шею, — наполню так, что ты будешь течь несколько дней, а моя сперма будет стекать по твоим длинным ногам. Тебе бы этого хотелось, правда? — в бреду Сынмин кивает. Хёнджин с содроганием опускается ниже, полностью наваливаясь на Сынмина и придавливая его своим весом. Он начинает с нежного ритма — медленных, глубоких толчков, от которых Сынмин чувствует каждое движение внутри себя. Рука давит на живот Сынмина, очерчивая небольшую выпуклость члена, скользящего под ней. — Хотел бы я, чтобы ты забеременел, — шепчет он, и его слова почти теряются в стонах, которые вырываются у него время от времени, когда Сынмин крепко сжимает его. — Зачать в тебе ребенка, нашего ребенка, создать семью с моим милым маленьким мужем-бетой, метить тебя днем и ночью… Сынмин хмурится, эти слова ненадолго проясняют его затуманенный разум, но когда Хёнджин отстраняется и снова набрасывается на него, он полностью теряет ход мыслей. — Ты так хорошо меня принимаешь, любовь моя, — дразнит Хёнджин, его голос становится хриплым от сдерживания. — Ты губишь меня для всех остальных… боже, ты хоть представляешь, как красиво ты сейчас выглядишь? — Его толчки становятся резче, мощнее и контролируемее, и Сынмин извивается и стонет под ним. Его тихие стоны и вздохи наполняют пространство, они звучат прерывисто и сладко, как мелодия для ушей Хёнджина, смешиваясь с пошлыми шлепками кожи о кожу, когда он наращивает темп, врываясь в Сынмина с жестокой точностью, и тот кричит каждый раз, когда Хёнджин попадает в цель. — Хёнджин. — Руки Сынмина скользят в волосы Хёнджина, притягивая его к себе для беспорядочного поцелуя, в котором больше общих вздохов, чем чего-то сладкого. По мере нарастания удовольствия его руки скользят по спине Хёнджина, пытаясь найти опору на его вспотевшем, теплом теле. Ногти оставляют красные полосы на бледной коже; когда Сынмин наконец кончает, не трогая себя, издавая серию прерывистых стонов, он почти уверен, что прокусил кожу до крови. Хёнджин отстраняется, чтобы посмотреть на него, и, возможно, именно это зрелище — тело Сынмина, покрытое белыми полосами, — вызывает у Хёнджина гон. А может, он уже был на полпути к этому, учитывая его бессмысленные разговоры о том, чтобы Сынмин забеременел и они могли создать семью. Что бы ни послужило толчком, Хёнджин знает только одно: если секунду назад его переполняло желание отдать, то теперь его переполняет желание взять. Эгоистичное, животное желание сделать Сынмина своим, безумие, затмевающее всякий разум и стыд. Едва Сынмин приходит в себя после оргазма, как Хёнджин не слишком нежно переворачивает его на живот и наваливается на него с такой силой, что у него перехватывает дыхание. Его феромоны усиливаются, наполняя воздух медовым ароматом, как и феромоны Хёнджина, превращая атмосферу в лес — дикий, дикий лес. — Хёнджин, подожди, — задыхается Сынмин, его зрение застилают слезы, а внутри снова нарастает удовольствие. Его пальцы скребут по простыням, пытаясь ухватиться за что-то, костяшки белеют, когда ему наконец это удается. Рука Хёнджина накрывает его собственную, пальцы переплетаются, удерживая его на месте, хватка удивительно нежная, учитывая то, как Хёнджин в него входит. Темп, который он задает на этот раз, слишком быстрый для и без того перевозбужденных чувств Сынмина, но… ему это нравится. Нравится, как тело Хёнджина прижимается к нему, как его кожа, такая горячая на ощупь, что кажется, будто у него жар, нравится, как Хёнджин покрывает поцелуями его позвоночник, прежде чем уткнуться в шею, нравится, как Хёнджин снова и снова шепчет: — Ты мой, ты мой. Сынмин зарывается лицом в подушку, пытаясь заглушить собственные похотливые стоны, но Хёнджин не дает ему долго прятаться. Взяв его за подбородок, он слегка приподнимает его лицо и впивается в его губы поцелуем, который еще более страстный, чем предыдущий. Другая его рука скользит по члену Сынмина; эти проворные пальцы ласкают его, и вскоре Сынмин кончает в руку своего мужа. Однако Хёнджин не останавливается. Он продолжает входить в него, стремясь к собственному удовольствию, и его пальцы скользят по выпуклости живота Сынмина. Напряжение внутри него нарастает так быстро, что, когда он наконец кончает, то впивается зубами в изгиб плеча Сынмина — достаточно далеко от желаемого места, но достаточно близко, чтобы получить хоть какое-то облегчение. Сынмин вскрикивает, ошеломленный болью, пронзающей его плечо, и из его груди вырывается удивленный вздох, когда он чувствует, как его растягивает нечто более широкое, чем член Хёнджина. Ему не нужно оглядываться через плечо, чтобы понять, что Хёнджин создал узел в нем. Слезы жгут его глаза, перед ними все плывет, пока тело пытается справиться с растяжением. Когда Хёнджин наклоняется и слизывает слезы с его щек, становится легче. Какое-то время они остаются в таком положении, прижавшись друг к другу, спина к спине, пот стекает по их телам, простыни под ними влажные. Хёнджин крепче обхватывает талию Сынмина, целуя и облизывая разбитую, кровоточащую кожу на его плече. Его затуманенный похотью разум не в состоянии понять, почему он так мягок и нежен — возможно, это его извинения за то, что он взял Сынмина без его согласия. Он проводит носом вдоль шеи Сынмина, тщательно вдыхая его запах. — Хёнджин, — шепчет Сынмин, протягивает руку, запускает пальцы в волосы Хёнджина и притягивает его к себе для поцелуя, на который тот отвечает с новым пылом. Когда они отстраняются друг от друга, Сынмин краснеет до корней волос; его голос звучит тихо и смущенно. — Я хочу больше. Сердце Хёнджина поднимается ввысь. Его пальцы слегка обхватывают шею Сынмина, поворачивая его голову в сторону, чтобы их взгляды встретились. — Хорошо, — шепчет он, наклоняясь так близко, что их губы соприкасаются при каждом слове. — Потому что я тоже этого хочу.