BASELINE

      Небольшая девственная кровать ещё не видела на своем веку такого использования. Профессор стоял поперёк покрывала, широко расставив ноги, практически насаживаясь на лицо бесстыжего мальчишки, что решил свести его с ума, вдалбливая свой неуёмный язык прямо в судорожно сокращающуюся дырочку. Он кружил и присасывался, и бесконечно толкал, пока его твердая рука надрачивала сочащийся стояк профессора.       Мальчишка сходил с ума от того, что он делал с этим взрослым мужчиной, что стонал, беспрерывно умоляя о чём-то. В это время Чонгук большим пальцем растягивал анус, стараясь целовать его даже внутри. Яички поджимались оттого, что им тоже доставалась львиная доля ласк. Юнги оставалось гадать, как этот мелкий извращенец мог балдеть от такого вот так просто, но похоже, он только раззадоривался своими действиями и ответными стенаниями Юнги.       Чувствуя подкатывающие волны оргазма, Юнги ещё больше открывался ему, хрипло выдыхая между обкусанных в кровь губ его имя. Задница словно сама толкалась в его бесстыжее лицо, и Чонгук был этому только рад, двигаясь в головокружительном ритме. Тёплые струи ударили в наглые ручонки студента, который тихо низко рассмеялся, размазывая сперму и смазку по заднице, словно помечая свою добычу.       — Я собираюсь вставить сюда, профессор, — он толкал свои пальцы в уже растянутую как надо дырочку.       Профессору хотелось орать, чтобы Чонгук сделал это наконец! Противоречиво он в этом нуждался так сильно сейчас, хотя пару часов назад был уверен, что всё это блажь и глупость. Теперь же он выгибался под ним, как течная сука, и желал продолжения, словно слетел с катушек в один ненормальный миг.       Подняв грудь профессора с покрывала, Чонгук вывернул его подбородок, опалив жестоким поцелуем, пока огромный член входил из положения сзади. Жёсткий внизу, но ласковый сверху, он гладил и гладил профессорское идеальное белое тело, заигрывая с розовыми сосками, и толкал свой ненасытный член всё глубже и глубже, стараясь проткнуть его насквозь. Пометить, сделать своим, слиться с ним в одно целое, раствориться в нём.       Юнги жалобно застонал, когда Чонгук вошёл до упора. Никакая растяжка не могла подготовить к столь стремительному вторжению. Однако профессору нравилось именно так. Слёзы самопроизвольно текли по его совершенному лицу, но он продолжал извиваться в руках своего студента, призывая тем самым трахать его ещё крепче и сильнее. Эта боль была словно откровение, словно очищение.       Все горькие мысли о Тэхёне, что бродили в его голове, выжигались тем, как оглушительные волны удовольствия накатывали одна за одной. Чонгук уже перестал ласкать, а лишь мощно и ритмично вбивался в податливое тело профессора, теряя последние остатки разума, впиваясь в его бока до хруста суставов, оставляя на белой коже лиловые следы.       Затем профессор седлал его сам, двигаясь так, как ему хотелось, в то время, пока Чонгук пожирал его своими чёрными глазами, глотая воздух урывками. Под конец Юнги повалился на Чонгука, всё ещё дрожа от недавнего оргазма, весь перепачканный жидкостями, что так щедро выделяли их тела.       — Теперь доволен? — кряхтя, спросил профессор, устраиваясь поудобнее на его всё ещё часто вздымающейся груди.       — Почти так, как вы моей домашкой. Ой, — он получил острый тычок под ребра. Но подкол был защитан, и профессор приподнялся, глядя ему прямо в лицо, при этом больно впивая свои локти во влажно поблёскивающую в ночном свете грудь.       — Ну что за чертёнок!       — Похоже, я вам нравлюсь, профессор, — сузив глаза, сказал Чонгук, с усилием превозмогая боль от впившихся локтей, что сейчас казалась даже сладкой. Профессор выразил свое согласие нежным затяжным поцелуем, и Чонгук, чувствуя его мягкость, перевернул их, поменяв местами, впиваясь в его губы уже совершенно нагло и даже грубо, сминая его белое тело под собой. Именно так профессору и нравилось. Уж это Чонгук понял наверняка.       Опустошённый парень разглядывал аскетическую спальню профессора, пока тот дремал рядом на его плече, сладко вздыхая. Здесь царил стерильный порядок, и если в прихожей он видел какие-то рамки с мастерски написанными иероглифами, то тут были исключительно белые стены с ненавязчивым фактурным рисунком и всё. Самым ярким пятном, даже скорее акцентом, служила кровать, что выглядела тоже довольно аскетично. Она не попадала под определение двуспальная или кинг-сайз. Скорее это была кровать именно на одного, но повышенной комфортности. Это даже нравилось Чону, так как им поневоле приходилось быть рядом в объятиях друг друга. Мягкий свет лился из незаметных светильников, что были встроены прямо в пол. Ничто не должно было отвлекать профессора от спокойного ночного отдыха. Но не в эту ночь.       — Как же вы теперь будете вести лекции после всего, что после нами сейчас было? Опять сделаете серьёзное лицо, будто и не знаете меня? Я скажу, что это прям больно! Можно и помягче с младшеньким! — задумчиво произнёс Чонгук, выдернув профессора из блаженного забытья.       — Это был мой последний день в университете. Так что ты не увидишь больше моего кислого лица, и это не испортит твоё настроение, младшенький, — он лениво щёлкнул его по носу.       — Как?! — подскочил на кровати Чонгук, и та неожиданно жалобно скрипнула в ответ.       Профессор поморщился. Иногда активный Чонгук был слишком энергичным не к месту.       — Вот так. Я бы не смог себе позволить всё это будучи на работе, — улыбнулся он.       — Ах вот как! Я-то уж себя мнил великим искусителем! — разочарованно протянул Чонгук. Получалось так, что профессор давно всё уже задумал, а Чонгук оказался ни при чём. — Так, значит, домашку я могу не делать? — цокнул языком Чонгук, глядя на то, как вытягивается в гневе от услышанного расслабленное лицо профессора. Ну хоть чем-то его можно подцепить!       — Вот ещё, — нахмурился он. — Я сам тщательно прослежу, чтобы ты написал всё как следует!       — Как скажете, профессор, — Чонгук кубарем скатился с кровати и ураганом пронёсся в прихожую, где оставил свои вещи. Порывшись в рюкзаке, он вытащил пузырёк дорогой туши, бормоча, что именно она достаточно чёрная для профессора. Также на божий свет явилась дорогущая перьевая ручка, что была любовно куплена на последние деньги, ибо искусство западного шрифта было для бедного студента сродни служению богу каллиграфии.       — Похвальное рвение, — повёл бровью Юнги, которого после всего одолевала сонливость. — Сегодня можешь не делать, так уж и быть, — смилостивился он.       — Ох, нет! Как раз я собираюсь сделать её сейчас, и вы послужите мне отличным холстом!       Юнги усмехнулся, глядя на горящий серьёзный взгляд мальчишки. Что ж, у него не самый дерьмовый почерк, если действительно старается. Не как в последнее время. Но профессор, конечно же, понимал, что своим дерьмовым исполнением в последнее время он желал лишь позлить его и вывести на эмоции. По сути, Чонгук был вполне неплох, когда не ебланил.       — Тогда тебе следует хорошенько постараться, чтобы писать действительно красиво. Иначе это опорочит мою профессорскую шкуру.       Чонгук на самом деле не думал, что профессор на полном серьёзе разрешит ему делать это с собой. Но тот словно подталкивал, растекаясь по кровати, оставляя своё белоснежное нежное тело для экспериментов с тушью. Что оставалось бедному студенту? Чёрт, он даже не мечтал о таком!       Расположившись сбоку от его спины, он, аккуратно придерживая запястье, чтобы оно не липло к коже, начал выводить первые завитки.       — Держи базовую линию, иначе всё, что ты пишешь, не имеет смысла.       — Я взял за базовую линию рёбра профессора. Они идеальны!       Юнги согласно засопел. Что ж, находчивость Чонгука была похвальной.       — Что ты пишешь? — поинтересовался он.       — Признания в любви профессору, — легко отозвался Чонгук, не прерывая своего занятия.       — Сфотографируешь, как закончишь?       — Вы заставляете меня стесняться!       Юнги смерил его серьёзным взглядом из-за своего плеча, потом расслабился, положив подбородок на сложенные перед собой ладони. Невысказанное осталось в воздухе. Ну конечно, он стеснялся. А то, что он вытворял с дрожащим телом своего профессора всего полчаса назад, видимо, не считалось, лишь каллиграфические буковки на его рёбрах вызывали во младшеньком чувство стеснения.       — Тогда как же я поставлю тебе зачёт, мальчик, если ты такой стесняшка?       — У меня есть пара идей, — серьёзно ответил Чонгук, старательно выводя ровные буквы.       Это были самые прекрасные каллиграфические символы за последние месяцы. Чуть влажная кожа профессора делала каждую из них слегка полнее и от этого аутентичнее. Рёбра в какой-то момент кончились, но малыш вошёл в какой-то раж, покрывая тысячью слов о любви его талию, а потом и ягодицы. Под конец он даже поставил свою подпись под левой коленкой.       — Как сам оцениваешь свою работу? — спросил профессор, что выдержал несколько часов почти без движения, пока увлечённый Чонгук создавал из тела своего профессора памятник каллиграфии.       — Я бы трахнул вас прямо сейчас, профессор Мин!       — Мальчишка! Твоя работа недостаточно хороша, я уверен!       Пришлось Чонгуку всё же сделать несколько фото, которые, к сожалению, он не имел права хранить на своём телефоне. Ровными рядами там был написана только одна фраза: «Юнги, пожалуйста, женись на мне».       Увидев это, Юнги вдруг тепло усмехнулся, глядя на нахального Чонгука, щуря свои прекрасные кошачьи глаза.       — Неплохо в целом, но у тебя нижние завитки немного толще, чем верхние. Это досадный недочёт, который ты даже не замечаешь! Такие ошибки надо искоренять!       — Прямо сейчас искоренять будем? — деловито спросил Чонгук, обращая его внимание на свой твёрдый, уже сочащийся стояк.       — Именно!       Юнги отнял у него ручку и деловито набрал в неё тушь. Так, словно они находились в его мастерской, а не на кровати и совершенно без одежды. На бедре Чонгука идеально ровно, словно базовая линия была заложена в голову профессора с рождения, он вывел: «Юнги, пожалуйста, женись на мне». В конце фразы он нарисовал прекрасный лотос, состоящий из штрихов разной толщины.       — Я надеялся на ответ, — тихо сказал парень, видя, как его бёдра покрываются идеально ровными символами.       — Мой ответ тебе уже не нужен, — с этими словами Юнги притянул его за шею и поцеловал.       Отклик Чонгука был бурный, и, портя свою работу, он в одно мановение руки смазал все старательно выписанные на профессорских рёбрах буквы в чёрный гротескный водоворот.       В эту ночь идеальная спальня и кипенно-белая простыня профессора была превращена в чёрно-белый хаос. Им было всё равно в этот момент, что происходит на их телах, что сливались словно стихия.       Высококачественная тушь идеально чёрного цвета пропитывала их потные тела, пока они снова и снова брали друг друга уже совсем без тормозов. Профессор вошёл в какой-то особый ритм, насаживаясь на крупный орган Чонгука, заставляя того рычать от еле сдерживаемого оргазма. Перед его глазами плясали чёрно-белые уже основательно подстёртые буквы в тех местах, где они ещё остались, стройными столбиками имя Юнги, повторенное многократно. Это было так некультурно называть своего профессора просто по имени, но в этом был определённый смысл. Чонгук написал то, чего не мог сказать вслух, но так хотел, чтобы Мин Юнги знал.       После этой ночи осталось небольшое пятно в форме ладони на идеальных белых обоях Юнги. Выброшенное постельное бельё из премиального хлопка и красная саднящая кожа у обоих — так они потом разгребали последствия своих безумий. Тушь была чертовски отличного качества и не хотела стираться ни в какую. Потом через несколько дней Чонгук жалел, что не набил татуировку на основе того, что тогда написал на его коже профессор. Это было бы похлеще обручального кольца.

***

      — Подлизал профессору напоследок! — ржал Хосок, глядя на нового профессора Ли, которая, наконец заняв свои мастерские, что принадлежали ей изначально, писала на доске своё имя с затейливыми каллиграфическими завитушками, желая поразить студентов своим мастерством. Маленькая женщина, что победила в сражении с серьёзным недугом, была воодушевлена и полна сил. Она рада была видеть горящие глаза студентов, и их радость была определенно взаимной, ибо они наконец вздохнули свободно полной грудью после поспешного увольнения профессора Мина, что месяцами пил их кровь без стеснения и тормозов.       — Даже не представляешь, — Чонгук постарался стереть со своей довольной мордашки мечтательное выражение.       — Не понимаю, что ты в нём нашёл. Влюбился, что ли? — Знал ли дурашливый Хосок, как был близок к истине. Ох, если бы только он знал!       — Профессор очень талантливый педагог! Что ни говори, а все на его курсе достигли успехов. Даже ты!       — Конечно… тут либо сдохнуть, либо достичь успеха, — сварливо буркнул Хосок, у которого тоже было отличное настроение из-за ухода профессора Мина.       Ну а Чонгук даже тосковал по тем мгновениям, что они имели здесь. Это явственное напряжение между ними, что искрило в воздухе… Скучал по стальному взгляду профессора Мина, по холодным кончикам пальцев, что направляли его перо в правильное русло. По его безапелляционным: «переделайте!», от которых сердце ухало вниз и Чонгук испытывал перманентное возбуждение. Как оказалось, его ощущения были вполне взаимными. Но об этом он узнал намного позднее.       Однако теперь его душу грело утреннее сообщение на телефоне с пожеланием хорошего дня и делано суровыми наставлениями не зевать по сторонам и учиться хорошо и больше не писать коряво никогда. Оставалось только гадать, как его может наказать профессор, если он не послушает и сделает всё криво. От этого сладко замирало сердце.

***

      — Надо же, молодой человек. Такие листы я видела в своей жизни всего раз, — удивлённо смотрела на домашку профессор Ли. — И это был мой лучший ученик за всю мою жизнь, и звали его Мин Юнги.       Жар бросился в лицо Чонгука. На самом деле эту домашку действительно за него сделал сам профессор, в то время, пока наглый мальчишка, установив какую-то высокотехнологичную игрушку в его зад, потом играл с нею, управляя вибрацией со своего телефона. Но профессор держит марку в любой ситуации, и листы оказались идеальны. Их-то и понёс сдавать бестолковый студент, не успев сделать всё самостоятельно и решив, что лучше он точно не перепишет. И Юнги ему это позволил с такой лёгкостью, что даже дух захватывало.       Потом Тэхён удивлялся из-за выполненной вместо Чонгука домашки даже больше, чем эти двое, решившие заниматься сексом во время отсутствия своего старшего возлюбленного.       — Теперь тебе придётся держать марку и стараться, а не делать всё на отвали, — хмыкнул Юнги, глядя на высший балл, выведенный рукой профессора Ли прямо на его листе.       — А может, профессор мне будет помогать с домашкой? — сделав большие глаза, похлопал длинными ресницами Чонгук.       — Ещё день назад я мог бы точно сказать, что Юнги ответит тебе на это, — усмехнулся Тэхён. — Но теперь боюсь предположить, что он может ещё выдать. Видимо, мне иногда полезно уезжать в командировки и оставлять вас двоих.       — Да не буду я за тебя писать, — улыбнулся Юнги, глядя на разочарованную мордашку младшего. — Помочь помогу, но увольте. Это было случайностью. У тебя самого неплохо получается, так что не прикидывайся бедной овечкой.       — Профессор меня уже два раза хвалил. Чувствую, у меня с сердцем плохо от счастья, — Чонгук схватился за предполагаемую область сердца, валясь на мягкий диван.       Тэхён наконец закончил свои командировочные дела и приехал домой, где его уже ждали с распростёртыми объятиями два его любимых человека, причём оба сияли, словно на них светило персональное солнце.       — Ну и что же мне с вами делать? Я же попросил оставить видеосвязь, а ты, Чонгук-и, не послушался. Юнги, а от тебя я вообще такого не ожидал! — Тэхён упёр руки в боки, глядя на этих двоих, что даже оделись одинаково.       — Так ты злишься или радуешься? — хмыкнул профессор, расстёгивая маленькую пуговицу возле горла, которая давила ему на шею. Ему обычно нравилось это ощущение, словно лишний раз напоминало, что он должен держать себя в руках. Но теперь он словно оказался дома.       Гиперактивный Чогук вился возле них, хватая за руки и целуя то одного, то другого. Глаза Тэхёна, такие тёплые и мягкие, улыбались ему. Пахло домашней едой и трепетным уютом, которого он не испытывал даже в детстве.       Юнги родился в довольно богатой семье и в положенный срок. Словно выверенный по линейке. Во всём и всегда он должен был соответствовать. И Юнги старался, так как не видел другой жизни.       Его мать часто повторяла, что не всё, что он видит вокруг, то, чем кажется. Они тоже казались со стороны идеальной семьёй. На поверку его мать и отец были чужие друг другу люди. Отец, унаследовавший небольшую фирму, пытался вывести её на другой уровень. Похоронил себя под бременем работы. Женился, когда пришло время и на ком положено, так как её капитал приумножил его семейный бизнес. Тогда никто не говорил о каких-то чувствах. Просто так было надо, вот и всё.       Его мать, ещё тогда юная и восторженная, быстро потеряла свой девичий задор и держала лицо так строго, что с годами возле рта появилась жёсткая складка, что делала её выражение лица ещё жёстче.       Юнги появился в лучшей больнице города, и ежедневная газета сухо поздравила его семейство с прибавлением. Его мать восприняла ребенка словно правильный винтик в своей безупречной машине по имени жизнь, однако особенно тёплых чувств к своему ребенку не испытывала. Скорее он её раздражал своими криками. Очень быстро в их доме появились няни, которые менялись с поразительной скоростью, ибо они не были идеальны в глазах его матери. Юнги не успел ни к кому привязаться.       Стоит ли говорить, что всё его детство было подчинено правилам и стандартам. Теперь он думал, что его ориентация являлась побочным эффектом той жизни, что он вёл практически с самого рождения.       Он ужасался от осознания себя в подростковом возрасте. Ненавидел, не принимал, даже думал о самоубийстве. До сих пор он не признался своей семье, которая растила его как наследника их разросшейся фирмы. Надеясь на то, что он примет бразды правления, став взрослым. Однако Юнги это совсем не интересовало. И в момент, когда ему нужно было поступать в университет, он впервые проявил твёрдость, выбрав факультет по своему вкусу. После этого родители не разговаривали с ним несколько лет. Надо ли говорить, что эти годы дались ему тяжело во всех смыслах.       Став достаточно взрослым, он пытался завести отношения, однако среди подобных ему людей, с той же ориентацией, это считалось чем-то совершенно бессмысленным. В той стране, где он родился и жил, такого понятия как однополые отношения не было. Вместо этого традиционно употреблялось мерзкое — извращенец. Таковым он себя и считал долгие долгие годы, пока не узнал, что этот феномен не зависит ни от чего. То, что дано ему по рождению. То, что разбивало идеальные представления о нём в глазах его родителей и общественности.       Юнги пытался быть один, но периодически связи всё же случались. Иногда он привязывался к своим партнёрам, потом долго страдал. История с Тэхёном грозила стать очередной катастрофой во вселенной Мин Юнги. Однако в итоге он приобрёл даже больше.       Мальчишка, совершенно бесстыдно перегнувшись через кухонную барную стойку, чтобы слизать с его губ соус, уже сладко целовал его, врываясь в рот юрким нахальным языком. Следовало бы дать ему подзатыльник, вероятно, и отправить доедать в свою тарелку. К тому же аппетит у малыша был поистине богатырский. Но Юнги каждый раз словно терял разум, как только Чонгук хватал его за волосы на затылке, оттягивая их, чтобы откровенно жрать его лицо с урчанием, достойным какого-то сытого зверя.       — Бог ты мой, — громко сказал Тэхён.       И Юнги, в эту секунду придя в себя, попытался отлепиться от жадного Чонгука. Но тот не был согласен с постановкой вопроса, хотя и слышал своего хёна. Он улыбался прямо в губы напротив и продолжал посасывать язык своего профессора с удвоенной силой.       — То глаза расцарапать друг другу готовы, то разлепиться не могут! Ну и скажите, где я был не прав, когда предлагал наш тройственный союз?       — Тройничок, ты хотел сказать? — оторвавшись наконец, резюмировал Чонгук.       Профессор закатил глаза, словно подросток. И Чонгук захихикал, глядя на его милое лицо с опухшими красными, как кровь, губами.       — Ты был прав, понятно! — буркнул Юнги в смятении.       Казалось, с каждым днём ему всё больше нравилась эта вертлявая задница их младшенького, который, в отличие от серьёзного Тэхёна, всегда был тактильный, дурашливый, смешливый, щедрым на объятия и поцелуи. Юнги ещё ни разу не мог присесть, чтобы к нему не притёрся младшенький.       Сначала это вводило не привыкшего к такому вниманию Юнги в ступор. Теперь же ему начало нравиться, и он робко начал делать точно так же применительно к Тэхёну, который теперь ласкал его в ответ так же нежно, как и Чонгука. Юнги, вероятно, никогда не узнал бы о такой стороне Тэхёна, если бы не видел его милые обжимания с младшим.