Когда пройдёт декабрь

      Всё-таки не зря подписали договор. Он оттянул время хоть на какие-то несчастные два года, которые имели свой вес и дали возможность малость подготовиться. В любом случае, это было неизбежно, ведь Зимняя войная выявила настоящую слабость и неподготовленность красной армии. Такой публичный позор и зацепил жадные чужие глаза на территории, как на лакомый кусочек. Всё было так очевидно, но Союз морально не был готов.       Его вырвала с постели жгучая, раздирающая боль с правой стороны тела — с западных границ. Вернув свою расчётливость, он заметил, как теряет чутьё на поражённые территории — буквально выжигаются края карты, оставаясь обугленной чернотой на бумаге, более неподвластной ощущениям воплощения. Как обрезать провода, обесточив определённую местность и погрузив в темноту.       С этого момента Советы не покидал Кремль, скрываясь за дверью тёмного кабинета. Свет сильно добивал, помимо перманентных неистовых криков и слёз народа в голове, превратившихся в мигрень.       Про детей он не забыл. Савелий первым же делом потащил их за собой. Перелаялся со всеми сотрудниками Сенатского дворца, заставив тех, хоть откуда угодно, но достать малышам спальные места, ведь они должны быть максимально рядом в одном здании, под отцовским надзором, в безопасности.       Каждый день длился бесконечно, словно в тумане. Хотя, можно сказать, в прямом смысле, ведь от стресса Советы укуривался так, что постоянно пребывал под никуда не выветривающейся дымовой завесой, а в полумраке она казалась ещё более густой. Горло превратилось в сплошную горечь то ли от ужасного морального состояния, то ли от большого количества потребляемого табака — Сава не понимал, но хотелось истошно выть во всю глотку, дабы вывести давящий горький комок, а не мог. Не получается. Казалось бы, он один в своём личном пространстве, редко кто к нему заходит — все условия, чтобы выпустить пар, а никак. Наверное, вспыхнуть не позволяет глубоко засевшая установка, что мужчины не плачут, они должны действовать с холодной головой при любой ситуации, но мужчина наоборот мог срываться гневной волной на любого из Кремля.       Маленькие союзные республики, видя нестабильное расположение духа отца, побаивались и старались быть тише воды, ниже травы, чтобы не попасть под горячую руку. Кто знает, что от Союза можно ожидать.       Дети всё знали, всё понимали, и им было страшно. Если уж эмоции подступали, то одни сдерживались, как только могли, а вторые давали себе волю и лили слёзы.       Для тех последним лучиком надежды оставались старшие братья и сёстры, которым пришлось слишком рано повзрослеть, не достигнув и в районе тринадцати лет, и быть либо няньками, либо вторыми малолетними родителями и оказывать эмоциональную поддержку, когда сами были на грани сломиться — кто, если не папа?       Всё равно они ещё дети, у которых только-только начнётся процесс взросления и становления воплощением, а пока республики приравнивались к обычным людям, за которыми требовался глаз да глаз. Они не роботы, поэтому, в любом случае, доходило до таких моментов, когда просто невмоготу тянуть всё на себе.       Старшие, кто когда, по мере своей детской выдержки, тихонечко переходили к самому крайнему варианту: к отцу.       Первые разы это было, как вслепую ступать по минному полю, не зная, где разорвёт и разорвёт ли вообще. Открывая дверь в просторный тёмный кабинет, родитель представал перед мальцами, обессиленно раскинувшись тряпичной куклой в кресле боком или спиной к рабочему столу с задранной вверх головой. От мужчины было ноль реакции и ноль движений, когда ребёнок аккуратно подходил к нему. Но стоило только пошатать тому плечо и позвать тихо: "Папа?", как Савелий мгновенно подавал признаки жизни и, дрожа, закрывал ладонью свои глаза — каждый раз это была последняя капля, из-за которой вода в бочке стальной выдержки выливалась за края. Слёзы СССР просачивались сами по себе. Со всхлипами конечности вновь приобретали силу, но только для того, чтобы мужчина стойко их поставил и согнулся в отчаянии. Без единого слова Сава хватал ребёнка и крепко к себе прижимал, безысходно рвано дыша.       Ему так сильно было жалко детей, что обесценивал собственные душевные терзания и ставил состояние сыновей и дочерей в приоритет с каждым следующим визитом тех за поддержкой. Они слишком чисты, невинны и беззащитны для таких вещей, а он что? Успел за всё время умыть руки кровью — себя не так уж и жалко, переживёт, а дети ещё толком десяток века прожить не успели.       К удивлению, такая нехорошая штука, как обесценивание себя, заставила Союза подняться на ноги и выйти из своей обкуренной дыры, где он долго гнил и впитывал в себя доклады о неудачах на фронте.       В условиях повышенной опасности реагировать и действовать требовалось быстро, так что Советы ясно дал себе понять, что его страдания никому не сдались. Они наоборот только заражают окружающих и по цепочке затягивают в омут отчаяния. Всё-таки он высшее существо, провесходящее людей во всех параметрах, поэтому он и должен легче переносить любые потрясения. Савелий — лицо страны, ибо не зря его второе название Союз Советских Социалистических Республик. Нужно наполняться силами от решимости и патриотизма граждан, которые уже бегут на защиту земли от черни.       Вести об очередном отступлении, очередном полном разгроме советских войск, ещё более громкие истомные крики людей с западной части государства в голове имели существенный вес.       Повторимся, что человек ко всему привыкает, что уж говорить о воплощении, но вторжение чужаков и насилие от своих же ощущается по-разному, хоть и наравне болезненно.       С продолжительным дискомфортом Союз перестал на него реагировать, снова воспринимая, как белый шум. То же самое, как купить новые часы, которые первое время раздражают своим непривычным тиканьем, а потом этот звук сливается с остальным шумом и тишиной, что постепенно забываешь, что когда-то рядом было то, от чего не мог уснуть.       Поглощение и растворение боли побудило начать действовать с чего-либо, а ближе и роднее всего были подавленные дети, что нуждались в опоре в лице взрослого, а желательно, родителя, который мог смотивировать продолжать борьбу за своё будущее.       Отец явился к каждому ярким красным солнцем, горящим изо всех сил ради них, когда для себя это удавалось с трудом. Мужчина дал крохам надежду, что они не одни, что он не бросит их в трудную минуту, где бы ни был.       Для окончательного возвращения с небес на землю или из засасывающей пучины чёрного омута апатии на берег эмоционального равновесия Комиссаров старший проводил больше времени с республиками в быту: перекусывал в местной столовой, что готовить самому не приходилось, а детки чувствовали опору при виде папы рядом; прогуливался с ними в пределах Кремля, пел колыбельные на ночь, как раньше в мирное время.       Конечно, бывали довольно давящие ситуации, когда контроль над чадами терялся: прибеги к тому, приведи другого, подай первому, успокой вторых, договорись с третьими — всё в одно и то же время, а у мужчины только две руки, и никакая выносливость и сила не дают разорваться на части. От стресса и гнева трясло до жути, но голова оставалась на плечах, благодаря чему Савелий безупречно сдерживался, чтобы ему, здоровому мужику, не сорваться на беззащитных частичек себя, которые против ничего выдать не смогут. Может быть, тогда существовали более рациональные способы разрешить ситуацию, да только Советам они были неизведанны, и единственным подходящим вариантом он считал побег — взять с собой спички и курительные трубку и смыться на свежий воздух в любое время суток, дабы выпустить пар да успокоиться.       Работало ли это лично для него? Да. А что насчёт детей? Они замолкали тоже, но не от успокоения, а от страха, что отец их всех бросил, поэтому мальки были в тревожном ступоре в первые разы, а старшие перестали воспринимать всерьёз выходки родителя — больше обижались и раздражались на него, ведь присмотр за мелкими снова ложился на их плечи, но также и хаяли младших за их поведение, которое и заварило эту кашу. "Видите, что вы наделали?! Из-за вас папа опять сбежал!" — пыхтели они.       Это нужно было иметь стальную выдержку при перманентном ощущении уничтожения своей земли, бумажной волокиты, возни с детьми и чувстве, что он никудышный отец и воплощение, чтобы не пасть духом.       Биение тревоги о том, что немцы приближаются к Москве, и подтверждающие это ощущения были сильной отрезвляющей пощёчиной для СССР. Отчаяние как рукой сняло, ведь столица — буквально сердце любого государства и его воплощения, самый важный город, который имеет централизованную власть.       Не было времени думать о другом, когда дело касалось захвата Москвы. Падение города значило скорое поражение, развал государства, ещё большие жертвы, угрозу существования самого воплощения и его детей, чьи души ещё толком не привязались к их территориям, оттого убить малышей было легче лёгкого.       Союз добровольцем ринулся защищать столицу. Он был одним из многих, кто мог держать оружие в руках, но и неспособным воевать тоже находилась важная роль в защите Родины в помощи с поставкой продовольствия и вооружения, оказанием медицинской помощи пострадавшим, производством важной продукции на заводах.       В моменте тяги на фронт из чувства долга Савелий совершенно забыл про своих детей. Они видели, как отец бурей метался в сборах и так же стихийно покинул их. Поначалу из-за привычных побегов, когда тот был на грани взорваться, республики не проявили беспокойства, думая, что папа снова повторяет свой сценарий и скоро вернётся. Но какого было удивление каждого ребёнка, особенно старших, когда после пары дней отсутствия родителя, они узнали, что тот ушёл на фронт. Российская Федеративная, Украинская и Белорусская советские республики как одни из старших, которые заменяли младшим братьям и сёстрам отца, пребывали в оцепенении в тот момент, как узнали эту новость. Они переглянулись и словно поняли другу друга по взглядам, ведь там с Союзом может случиться, что угодно; неизвестно, когда он вернётся — пройдут месяцы или годы, а на них снова огромным булыжником наваливается огромная ответственность и быт, но не таким случаем, когда чувствуешь, что рано или поздно это закончится, когда настоящий родитель придёт в себя, — здесь и сейчас вы оставлены самим себе, как и груз дел без надежды, что большая взрослая рука освободит от этой ноши. Совсем малость, но разделение судьбы на троих утешало Руслана, Устима и Белославу: несмотря на трудности, чувствуется опора и товарищество, будь поварихой, посудомойкой, уборщицей, нянькой кто-то один из старших, то, наверняка, он поступил бы, как папа — сбежал. Трое с самого начала это поняли.       С первых дней на спинах каждого сидела смерть. Советы отправился в самое пекло, дабы видеть мерзопакостные рожи нацистских захватчиков, и как те дохнут с застывшими кривыми гримасами ужаса. Пули и снаряды летали над головой, дым плотным слоем закрывал небо без возможности увидеть его голубизну вместе с солнцем, земля взлетала на воздух, создавая пыльные завесы и ухудшая видимость.       Бесконечные оглушающие выстрелы и свисты превращались в один звук, сопровождающий весь бой, но для Савелия это было уже привычно, как и крики народа. Мужчина не мог различить: были ли у него в голове или же раздавались рядом, в любом случае, воспринималось как само собой разумеющееся.       Хочешь не хочешь, а приходилось забирать винтовки из рук горячего трупа товарища из-за нехватки боеприпасов. Если ряды солдат долго держались, те делились оружием друг с другом, надеясь, что за этот период они не будут убиты беззащитными.       Голод и жажда были верными путниками бойцов, но Сава отключил биологические потребности, так что единственное, что могло его взять, — страх и тревога. Если же какая-то еда перепадала ему, то мужчина разделял её между товарищами, а сам — ни капли, ни крошки в рот.       Глядел он на ближних — много молодых парней, чья жизнь только начиналась, но судьба постаралась так, что эти юные, но скоро стареющие лица в условиях вечных потрясений Советы мог видеть в последний раз, а то и последние секунды, перед тем, как в глазах отпечатается застывшая в шоке или ужасе грязная гримаса юноши, жизнь которого резко оборвалась.       Разум периодически рисовал РСФСР в каждом неокрепшем парне, на которых СССР засматривался. Отцовскую душу разрывало наложение образа первенца на лица молодых солдат. Он видел, как они умирают, как плачут, как борются за жизнь, и не хотел, чтобы маленькая частичка его, родная кровь чувствовала себя так же.       С каждым напоминаем, что на месте тех "зелёных" ребят могли быть его дети, Советы чутьём проверял местоположение семьи с целью убедиться, что те в безопасности.       Бои велись изнуряющие для обеих сторон. Оборонялся каждый километр и каждая его сдача больше прижимала к столице, а ступать назад нельзя — за спиной Москва.       Союзу в пехоте приходилось то шагать по полям битвы, то отсиживаться в окопе. Второе было очень неудобным для него из-за высокого роста — перемещался в нём, здорово так согнувшись, оставаясь хорошей мишенью.       Чем ближе к зиме, тем холоднее становилось. Помимо недостатка продовольствия и вооружения, подводила тяжкая доступность тёплой одежды. Вдыхание морозного воздуха больно ударяло в ноздри, а у бедолаг, кому не повезло остаться без варежек, отказывали пальцы, и те просто не могли согнуться, дабы нажать на спусковой крючок. Частой травмой солдат были и отмороженные уши.       Несмотря на постоянные условия, тянущие за собой смерть к каждой живой душе, независимо от возраста, пола, роли и статуса, Советский Союз нисколько не сомневался в своей живости и могуществе. Он верил в своё абсолютное бессмертие, поэтому считал, что его роль в этой войне огромна, и ничто не способно сломить мужчину.       С этими взглядами Советы не боялся лезть на рожон — пули словно обходили воплощение и задевали только смертных. Сава воспринимал себя каменной стеной, за которой был готов прикрывать народ и заставлять нацистских крыс ломать об себя зубы.       Находясь в окопе, как свойственно военной рутине, советские бойцы вели оборонительную перестрелку. Снег уже успел лечь, но на полях боя он не был похож сам на себя — чёрный-чёрный от копоти и пыли. От удушающего запаха пороха не спастись вдыханием леденящего душу мороза.       Комиссаров стоял на коленях в промерзшей земле окопа. Уже давно всеми забытую тишину разрывали периодические выстрелы. Он должен признать, что немцы довольно серьёзно и спланированно готовятся к операциям. Каждая минута, каждый час им важны. Цифры многое решали, поэтому немецкая армия была весьма сильной и умелой.       Плохая видимость не давала рассмотреть, где находится враг, так что разумным советские солдаты нашли чаще прятаться в вырытых длинных ямах, дабы меньше терять своих. Моментами бойцы высовывались отбиваться и не позволять захватчиками продвигаться дальше, и кому-то везло обратно скрыться в окопе, а кто-то получал пулю в лоб с отчаянными вскриками.       Савелий один из таких чудаков, которые словно чувствуют, когда им выглянуть, а когда снова спрятаться.       Только из-за мути, созданной смесью пыли и копоти, а также из-за рассеянного внимания на другие объекты и явления мужчина не заметил, как примерно в паре-трёх десятках метров справа от него что-то упало с противоположной стороны. Сава на время прекратил целиться, а просто решил оценить обстановку в оба глаза.       Вдруг раздался взрыв, заставив воплощение вздрогнуть и обратить взор в сторону скопления мгновенного огня и дыма, но тот сразу же отпрянул, впечатываясь спиной в невысокую земляную стену в истомном крике. Боль пронзила глаз, по ощущениям дойдя до самого затылка. Зрение сильно подвело, ибо в тот момент он видел только тёмные пятна и ослепляющие "искры", а в ушах отражался звон. Союз с воем беспомощности поспешил отползти хоть куда-нибудь, положившись на осязание, раз мозг не мог переваривать непонятные сверкающие образы в глазах. Стоило повернуть голову влево, как острая боль ощутилась в шее. Советы взялся за эти мучающие его места и нащупал какие-то твёрдые куски, да только те касания будто дальше проталкивали осколки и задевали нервы, вызывая жжение, словно разрубали голову на две части.       Сава почувствовал на своих плечах чужие руки, которые также взяли его локоть и стали тянуть как раз в ту сторону, куда он направлялся. В ушах малость слышались отголоски ближнего, но это и любое движение головы отдавало мучительной пульсацией по самую душу. Собственные стоны, как казалось СССР, слегка заглушали страдания, но горькие слёзы щипали глаза.       Правый бок целиком охватило адское жжение, будто тысячи игл пронзили тело насквозь. Мороз на улице сразу накрыл поражённое место, давая ощутить, что словно рёбра вылезли наружу, и все внутренности резко остужаются в ранее вечно кипящей туше. Параллельно с появлением этого жжения мужчину знатно отпихнуло в сторону после еле воспринимаемого хлопка, и тот, не успев зареветь снова после того, как почувствовал пекло происподней на своей бочине, провалился в глубокую, глухую бездну.       Тьма не была абсолютной — она нарушалась молниеносными проблесками белых очертаний человеческих душ, трудными для улавливания и восприятия их положения, но вой страдающего народа не прекращался. Белёсые силуэты настолько были бесформенными и не нормализованными, что походили на геометрический кошмар из непонятных фигур с непостоянной формой и размерами, промелькивающими перед глазами, что не знаешь, существуют ли такие на свете.       Объекты летали, как назойливые насекомые, от которых хотелось отмахиваться руками. Также зов народа хорошо давил на Советов, действуя как писк котят на маму-кошку, — тоже просыпался своеобразный "материнский инстинкт" защищать маленьких людей, несмотря на недуги.       Мозг послал сигналы в руки, и мужчина смог ими двигать и сразу же начал с отмахиваний. Силы нашлись и на то, чтобы прийти в себя. Он в порыве паники сумел резко вскочить и принять сидячее положение с тревожным вздохом, но сразу же этот звук из уст воплощения сменился на болезненный вскрик и кряхтение, ибо жучайшая боль вдарила в поражённый ранее бок, возвращая недавние воспоминания. Тот схватился за него.       Хотелось наконец-то взглянуть на белый свет, даже затянутый облаками серого и чёрного дыма, главное, снова видеть. Но Савелий не видел — только очертания объектов в палате больницы перед ним, — веки поднять не удавалось. Что-то сильно давило на глаза и заставляло пребывать во тьме.       Союз тряс головой, учащая дыхание. Он не мог поверить. Руки потянулись к лицу, ощупывая щёки, глаза... На глазах была очень плотно затянута в несколько слоёв марлевая повязка. "Я ослеп?!" — мысленно завопил СССР, при этом внешне сохранял тишину и сидел, замерев. Надежда, что зрение скоро восстановится не угасала, ведь он способен на быструю регенерацию, а врачи замотали ему глаза, как обычному человеку. Но временное лишение зрения в любом случае ужасало Саву, так как тот чувствовал себя жалким, слабым инвалидом, обузой. Он — земля, он — народ, он должен был быть каменной стеной для людей, за которой можно спрятаться, и она выдержит. В Союзе сконцентрировано много силы, чтобы стоять и долго биться, но он скоро выбыл, ибо человеческая плоть его подвела, как и невнимательность с плохой реакцией.       Руки Советов медленно сползли с лица и опустились на ноги, прикрытые одеялом. Он всё сидел в попытках сохранять спокойствие, рассматривая чутьём всё, что его окружало. Комиссаров поначалу не обратил внимание на ещё пятерых мужчин в одной палате. Каждый занимался чем-то своим. И ни с кем из них сейчас не хотелось пообщаться, первым делом нужно собрать мозги в кучу, если их ещё не вынесло.       За дверью по коридорам бегали медсестры и, как пчёлки, помогали раненым, не покладая рук. А тех было полно в этом госпитале — воплощение ощутил присутствие большого количества пострадавших людей, еле помещающихся в палатах, явно предназначавшихся для меньшего количества пациентов.       Разум потянулся за пределы больницы, впитывая информацию о каждом километре, дереве, травинке, камне, достигая ближайших мест сражений, и Савелий прикинул, что он не так уж далеко.       Чтобы точно не свихнуться почти в полной темноте мужчина всё же решил немного развязать язык с товарищами по несчастью, ведь ближайшие несколько дней они будут рядом всё время. Троим оказалось под двадцать, четвёртому — ближе к тридцати, а пятому — вовсе за сорок. Каждый поведал о своих травмах, начиная пулевыми ранениями, заканчивая лишением конечности. Сава поделился и своим первым опытом попадания под огонь, описав лишь только свои ощущения, так как пока не понял толком, лишился ли он зрения полностью или частично.       Самый старший из пятерых предлагал выпить водки, но СССР постоянно отмахивался, предпочитая воду. Он даже в военных частях отказывался от прилагающихся каждому ежедневных ста граммов, ибо лишней "храбрости" ему не было нужно.       Скоро в их палату ворвалась медсестра и начала произносить ряд фамилий, имён и отчеств, и как товарищи отзывались то девушка давала тем в руки бумажные треугольники. К удивлению, Савелий тоже услышал свои инициалы, и письмо оказалось у него. Союз погладил пальцами гладкую поверхность сложенного листа и на лицевой стороне нащупал шершавость из-за письма с сильной надавленностью ручки на бумагу. Треугольник запросто был развернут, да только зрением через чуйку он видел всего лишь очертания листа без каких-либо символов. Первые секунды Сава немного подзавис, но тут же покрутил головой, обведя палату по горизонтали, и потряс письмом в руке:       — Товарищи, есть тут кто-нибудь зрячий?       Вызвался самый ближний по койке парень. Тот самый из молодой тройки. И стал читать ему вслух:       "Дорогой папа,       Пишу тебе я, Устим, и от всех братьев и сестёр хочу сказать, что мы очень скучаем и не можем дождаться, когда ты вернёшься. Надеемся, что с тобой всё хорошо.       Если говорить честно, то я, Бела и Руслан обижены на тебя, потому что ты ушёл на фронт очень быстро и неожиданно и оставил всё на нас. Мы правда стараемся справляться, как ты, но сейчас мы с сестрой делаем всё вдвоём. Руслан стал какой-то угрюмый, молчаливый и часто где-то скрывается. Он вечно думает о своём балете.       С остальными братьями и сёстрами вроде как хорошо. Мы стараемся, чтобы они не скучали.       Кайрат первый придумал написать тебе письмо, но попросил меня это сделать, потому что у меня самый понятный почерк и я грамотный. Ждём тебя всей семьёй!"       В моменте Советы сидел неподвижно, приставив к губам ладони, сложенные в замок. Когда наступила тишина, он не сменил своего положения. Так же молча забрал лист, как товарищ протянул его обратно.       Лучше уж он бы прочитал письмо самостоятельно, когда бы прозрел, а сейчас палата наполнена давящей на Саву тишиной. Он видел очертания мужчин, которые приковали свой взгляд на него.       — У них нет матери? — спросил Колян, один из молодой тройки, на что Союз мотнул головой.       — Жаль их. И тебя..., — добавил Илья. Тот, которому ближе к тридцати, — Щас вот всех мужиков забирают. И даже тех, кто детишек в одиночку растит. Кабы их в детдом не отправили...       Только вот Савелий пошёл на фронт по своей воле. Непринужденно. Сам оставил детей. Но, нет, их туда не отправят, они в безопасности.       Раз разговор пошёл в такое русло, то мужчина решил максимально врать о своей семье, чтобы не раскрыть свою истинную сущность и высокий статус. Но письмо задело Союза. Оно действительно заставило бурлить мысли в голове и испытывать липкий стыд, что последовал за этим днём ночь была невыносимой.       Раздумья походили на жвачку для мозга, только отвратительную на вкус и довольно жёсткую, чтобы суметь прокусить. Несмотря на прижатые глаза и вечную темноту, сон не шёл. Никогда нормально не спал, и нечего начинать.       Он, взрослый мужик, никем не подгоняемый, свалил из дома в чёртову мясорубку, оставив единственных, кто ему дорог и важен, одних без должной опеки. С другой стороны, враг напал и нужно отдать все силы, даже собственные, чтобы защитить свои земли и сохранить суверенитет и целостность государства, но союзные республики — тоже воплощения, к которым вскоре прикрепятся их территории. Они — его частички, его продолжения, поэтому им нужно должное внимание и достаточное воспитание, чтобы дети осознали свою суть. А они сейчас сами по себе...       Как, интересно, другие справлялись с ролью родителя и воплощения действующего государства? Были ли те, которые могли всё это совмещать?       Советы молча лежал и разносил жрущие мозг мысли: "Я плохое воплощение. Я плохой отец. Я плохое воплощение. Я плохой отец. Я плохое воплощение. Я плохой отец..."       Эти слова так плотно забили голову, что мужчина поверил в них.       — Я плохой отец и я плохое воплощение, — озвучил новую для себя правду, но шёпотом, чтобы не разбудить других.       Эти пару дней Савелий передвигался самостоятельно без чьей-либо помощи, чем удивлял окружающих, ибо ориентировался в неизвестном здании, как зрячий, не напарываясь на препятствия. Это возвращало его чувство полноценности, а также помогало размять конечности.       Вскоре настал момент окончательного снятия бинтов, которого он не мог дождаться. Товарищи по койке изумлялись такому быстрому восстановлению от жутких ранений, что один из них пошутил, мол на Савке раны заживают, как на собаке, на что тот так же ответил, что настолько сильно хочет дальше родину защищать, аж заставил тело быстрее выздоравливать.       Каждую перевязку глаз мужчине запрещали открывать глаза во избежание осложнений, но сейчас он вновь увидит белый свет.       Слой за слоем Комиссаров снова ощущал лёгкость на своих висках. Наконец, когда привыкшие к темноте глаза были освобождены, они испытали боль от вида белоснежной одежды медсестры. Через пару мгновений зрение сфокусировалось, и мужчина заметил усталость в её лице в виде мешков под глазами от бессонных ночей и худых щёк от недоедания. Тихонько отведя взгляд от девушки, он аккуратно стал направлять его в разные стороны помещения, промаргиваясь.       Чудесно. Он всё ещё видит. Всё-таки не забудет, как выглядят его дети, окружающий мир, он сам.       Но было одно замечание: Сава не видел, что происходило с его правой стороны, не поворачивая голову — пропало боковое зрение. От он нахмурился в подозрении и спросил о наличии зеркала поблизости.       Давно он не видел своего отражения. В умывальной перед ним стоял помятый, рано постаревший, обросший, с изуродованным ранами лицом мужик. СССР собственной персоной.       Он просто стоял, опершись руками на емалевую небольшую раковину, и глядел на себя. В горле застрял большой шипастый комок разочарования и обиды. У застывшей крупной фигуры, грозно испепеляющей себя взглядом, только челюсть дрожала.       Правого глаза не было. Вообще. Только пустота под еле открывающимся веком. Бровь расчена дважды, как и всё под ней, но видно, что зашито — так бы он моргал болтающимися кусками кожи.       Похоже, осколки метко и глубоко влетели, что от глазного яблока ничего живого не осталось, аж пришлось от него полностью избавиться.       Мужчина зажмурил здоровый глаз и ничего не увидел, будто закрыл оба. Да только правый даже свет в помещении через тонкое веко не уловил, ведь нечем — органа просто нет.       Сава решил обратить внимание на "слона в комнате", на свой бок, поверхность которого была похожа на тонкую измятую простыню мясного цвета. Было фантомное ощущение, что он ещё горит, поэтому Советы поддался порыву дунуть на поражённое место. Волна прохладного воздуха из уст ощутилась более обволакивающей, чем на целой коже.       Ну, хотя бы зажило быстро. Савелий надеялся, что и шрамы пропадут, и глаз вернётся, а пока надо прикрыть это уродство.       Мужчина, вздохнув, отправился в палату обратно достать всё, что может привести в порядок его морду, и побыстрее валить отсюда домой, раз так рвался.

***

      Вдохнув запах родных стен, Советы поставил вещмешок у порога и, набрав в грудь воздуха, громко выдал:       — Я дома!       Наполненный до этого лёгким голдежом дом резко замолк и через пару мгновений ещё больше оживился. К более громким голосам добавились топоты и шуршания, приближающиеся к мужчине. Слышались хаотичные "Папа! Папа!", и на отца налетела только часть оравы.       Союз изголодался по любви этих маленьких существ, которые сейчас растопили заледеневшее на фронте сердце. Он с большой радость на грани слёз целовал их, а они целовали его. Кто-то из малышей и не сдерживался — выл как телёнок, тем самым запустив цепную реакцию на нескольких.       Парочка из них скоро заметила бинт на глазу родителя и спросила о нём — сразу наступила тишина, ведь республики и удивилась, и ужаснулись. Одна девочка боязливо спросила: "Папа, что-то с глазом?"       Сава в такой неловкой ситуации даже не знал, как и что ответить, дабы не напугать сильнее, поэтому, нервно глядя на толпу, он ответил, что всё скоро пройдёт, и стал разуваться. Но мальки никуда не ушли, а продолжили караулить папу.       Мужчина взглядом заметил присутствие двух старших, своих молодцов и настоящих трудяг, которые, несмотря на трудности, продолжали заботиться о семье. При виде их в нём пылала гордость.       Савелий всё-таки уговорил разойтись всех детей кроме присутствовавших здесь УССР и БССР. И как они остались наедине, мужчина смотрел на них молча со смягчённым выражением лица, но видел, что те пребывают в растерянности и неопределённости, пытаясь избегать зрительного контакта. Они чувствовали обиду на отца за то, что остались брошенными и вынужденными рано повзрослеть.       Советы сам не знал, с чего начать разговор, так как его поедала вина. Хоть он и был выше этих двоих, но чувствовал себя очень маленьким, ведь поступил не как взрослый человек.       Мужчина сел на корточки со вздохом, опустив взгляд в пол. Девочка и мальчик смотрели на отца нейтральным взглядом, но спустя пару мгновений молчания Белослава сдалась первая. Её лицо скривились в горечи и она бросилась на плечо Савелия. Отец принял дочь в свои объятия.       — Почему... Почему ты ушёл от нас, папа? — хныкала девочка.       — Дорогие мои, мне очень, очень жаль. Я поступил плохо с вами... Очень плохо. Вы мои молодцы. Не сдались, ждали меня, братьям и сёстрам помогали. — Советы взглянул на Устима, который вёл себя отстранённо, и, чтобы его как-то не обделять в данной ситуации, нежно положил руку на плечо и погладил до самого запястья. Тот обратил внимание на это, взял папину ладонь и слегка потряс, — Я очень вами горжусь.       — Ты опять уйдёшь? — спросил Устим.       — Нет, я больше вас не брошу. Буду всегда заранее говорить, когда мне нужно быть в отъезде. Никаких уходов на фронт — только работа. Мне хватило, — Сава притянул сына к себе и обнял. Тот не особо отвечает — не тактильный мальчик, — Хорошо, Руслан-то где?       — А не знаю, где он. Вечно пропадает где-то — паренёк вырвался из объятий и стал ворчать на брата, — Я уже перестал обращать внимание на его побеги. Где угодно может сейчас быть. Он прямо, как ты делает.       — Он вроде как у себя в комнате сидит и не впускает никого, — ответила Слава.       — Ну-ну, не надо, Устим, спокойнее, — Савелий чисто из формальности спросил местонахождение первенца. На самом деле, он и так чутьём давно узнал, что тот дома, — Я поговорю с ним.       Советы аккуратно открыл дверь к Руслану. Парень лежал на кровати спиной ко входу и ни разу не шевельнулся при чужом вторжении в его комнату. На столе горела лампа, подсвечивая раскрытые книжки и тетрадки и разбросанные канцелярские принадлежности. Больше отца удивило полностью другое положение мебели в помещении, видимо, РСФСР в какой-то момент решил самостоятельно сделать перестановку, но большой шкаф стоял на своём месте — явно не осилил его.       Казалось, что мальчик спит, но нет, просто лежит. Отец присел на край кровати и легонько похлопал по юношескому плечу.       — Сыно-ок, папа вернулся, — нежно произнёс приглушённым баритоном.       — Знаю, — обессиленно подал голос РСФСР. Его руки были скрещены на груди, а сам он лежал в сером свитере.       — А чего встречать не пришёл. Заболел что ли? Гляжу: в теплой кофте лежишь.       — Нет. Просто холодно, — в голосе Руслана слышалась отстранённость.       — Руслан, что случилось? Устим на тебя жалуется, мол ты куда-то убегаешь и совсем от семьи отрываешься, — решил уже напрямую спросить сына.       — Он вечно ворчит на всё. Та ещё вредина. Они сами чуть не бросили всё и не заставили меня следить за домом, а у меня ещё уроки и балет.       — Это, конечно, нехорошо, что перебрасываете друг другу обязанности, но ты их уже "проучил" — они продолжают ухаживать за семьёй, а почему ты всё ещё упираешься и ничего не хочешь делать?       — Почему мы должны всё делать? — резко повернулся к отцу, — Где мо-... наш папа? Хочешь сказать, что ты снова бросишь нас? — Руслан уже поднялся, — Для чего тебе мы?       — Вы — наше светлое будущее. Вы — лучшие части меня, — вздохнул Советы, — И я не брошу вас, родные, — он взял сына за ладошку и коснулся губами костяшек, спускаясь пальцами к худому запястью под рукавом свитера, — Особенно тебя, моя кровинушка, — последнюю фразу Сава прошептал так, чтобы мальчик не разобрал.       Но вдруг кончики почувствовали на внутренней запястья некие тонкие неровности. Мужчина немножко ковырнул одну из линий ногтём, на что получил от сына краткое шипение.       Союз с подозрением свёл брови к переносице, не поняв данную реакцию. Засучив рукав, под тёплым светом одиноко горящей настольной лампы он увидел тонкие, припухшие ранки, длиной сантиметра на два-три. Их было где-то с десяток, и каждая идеально ровная. Часть сделаны не так давно.       Савелий внимательно рассматривал это и мгновенно схватил другое запястье, чтобы проверить и его. То же самое. Он заметил, как испуганный Руслан медленно отдаляется назад на расстояние своих вытянутых рук.       Отец посмотрел сыну в глаза с таким выражением лица, будто сейчас обрубит эти ручонки, раз мальчишка сам не смог это сделать до конца, и спросил пониженным голосом:       — Что это? Это ты так? — тот только слабо пытался выдернуть запястья их сильных папиных ладоней, избегая зрительного контакта.       Молчит, значит, это действительно он. С такой догадкой Советы отпустил мальца и, повернувшись перпендикулярно краю кровати, согнулся в спине и закрыл лицо руками.       Следующие несколько секунд прошли в ужасно давящей тишине, которые спрессовывали РСФСР со всех сторон. Он, прижавшись к спинке кровати, совершенно не понимал отцовской реакции, точнее, не мог предугадать его следующих действий. Грузная большая родительская фигура, согнувшаяся в холм боли, не двигалась всё это время. Мальчик только и ждал всёго плохого, что мог представить, но не желал испытывать на своей шкуре, поэтому он тихонько и медленно слез с кровати и собирался выбежать из комнаты, пока папа ушёл в себя.       — Стоять, — низко прозвучало от всё ещё недвинувшегося проникшего мужчины, когда Руслан оказался уже ногами на полу. Тот замер в страхе, как маленький белый зайчонок перед крупным хищником, хотя были мысли резко вылететь за дверь, но он взвесил все варианты развития событий и пришёл к выводу, что ни один ни при каких обстоятельствах не будет положительным, по его мнению: то на месте мальчик получит тумаков, то в погоне будет пойман, ведь папины шаги намного шире детских, да и тому ничего не стоит за ухо схватить и поднять над полом. Так что как приказали Руслану встать, так он и встал с напряжёнными плечами.       СССР медленно поднял голову с пустым взглядом в сторону шкафа, не убирая ладони с лица. Кончики пальцев остались на губах. Мужчина не спеша обратил взор на сына. Мальчик прочитал в его глазах ясную эмоциональную вымотанность и попытки не вспыхнуть, но его ребячий ум добавил от себя вероятную фразу родителя: "За что ты мне такой сдался?"       — Что случилось? Тебя обижают? — РСФСР смотрел в пол и боязливо молчал, — Руслан? — отец наклонился ниже, чтобы поглядеть тому в лицо.       Мальчик помотал головой.       — А что тогда? Что с тобой? — республика сморщил лицо и прикрыл рот костяшками рук.       — Ты не будешь называть меня ненормальным? — просипел он.       — Не буду, обещаю, — Сава начал готовиться к худшему, что мог себе представить в отношении паренька.       — Я..., — голос Руслана заскрипел, слёзы полились из глаз, — Люди кричат. Я слышу их крики... Хотя их нет рядом, — он со всхлипом вздохнул, — Даже сейчас опять... Из слишком много..., — мальчик захныкал ещё сильнее и схватился за кудрявую головёшку.       Советы прокрутил все слова сына и сразу понял, в чём дело. У него началось. Мужчина опустился к чаду, который уже успел сжаться калачиком на полу, и, взяв его на руки, вернулся на кровать обратно.       — А...а- а ещё я вижу места, которые никогда не видел здесь... Ни разу. Они очень далеко. Всё появляется само в глазах или голове, — РСФСР малость замолк, державшись руками за отцовскую кофту, скоро снова продолжил описание своих ощущений, — Папа, а ты светишься жёлтым цветом, когда я закрываю глаза, а Устим голубым, и Славка зелёным, — парнишка будто немного успокоился, когда начал упоминать зелёный, — Больше нет темноты, когда закрываю глаза. Как будто я продолжаю видеть всё, но по-другому, — он немножко замешкался и поглядел на родителя, — Нормальные мальчики так не делают, да, пап?       У СССР камень упал с души, когда сынок заговорил про свои появившиеся способности, а не про то, что он себе навыдумывал. Но всё равно было больно знать, что его ребёнок калечит себя.       — Руслан, как бы тебе сказать..., — вздохнул Союз, думая, как начать объяснять об особенном этапе взросления воплощений, — Всё то, что ты мне рассказал, для обычных ребят это действительно необычно, но это абсолютно нормально для нас, воплощений. У меня было так же: и голоса в голове, и непонятные видения, и, как ты выразился, каждый светится каким-то цветом.       — Значит, со мной всё хорошо? — Руслан с любопытством раскрыл глаза.       — Ну, да. Это ты так взрослеешь и обретаешь связь с землёй, которая будет под твоим контролем. Всё, что ты видишь и чувствуешь, это места со всей твоей территории, а голоса — это крики людей на этой земле, — республика отвлёкся от болезненных ощущений, погрузившись с большим интересом в рассказ папы, будто тот решил поведать ему сказку на ночь, но всё повествование являлось правдой об их необычной природе, — Только вот сейчас идёт война, и народу очень плохо, поэтому голоса тяжелы для тебя. Поверь, сынок, мне тоже больно от этого, но за столько лет я привык, а тебе это досталось в ужасные времена. Так что сейчас — это вопрос терпения. Рано или поздно ты сможешь с этим жить, — было стыдно, что не поведал об этом специфическом взрослении раньше, может быть, такой вот проблемы не возникло.       — Эта способность будет и у братьев и сестёр?       — Да.       — И у моих детей, когда я вырасту?       — Да, — усмехнулся Савелий, узнав, что такой маленький мальчуган уже жизнь свою распланировал. Но всё же оставалось то, что мужчина хотел узнать с самого начала, — Ну, так... Почему у тебя порезы на ручках? Расскажи папе.       Руслан переменился в лице и опустил взор с отца на свои руки.       — Ну, когда я один раз порезался. Случайно, честно, — протянул он последнее слово, — Мне было немного больно, но как будто крики прекратились на чуть-чуть. И потом я попробовал ещё раз это сделать. Уже нарочно и...       — И, я так понимаю, тебе приглушало боль в голове, и ты стал калечить себя чаще, — перебив, сделал вывод Советский Союз, на что его сын кивнул.       Советы посадил мальчика перед собой.       — Послушай, Руслан, — он говорил уже более серьёзно, — Так делать не надо. Ты только делаешь плохо себе и своим ручкам, от них потом ничего ведь не останется, если продолжишь. Чтобы справляться с новыми способностями, тебе нужно отвлечься чем-нибудь другим, например трудом. Одному в комнате будет тяжело, поверь мне, а в окружении родных можно немного забыть про боль. Поэтому давай всё-таки ты продолжишь помогать по дому своим братьям и сёстрам, а там поди и свыкнешься с новым этапом жизни.       — Мгм, ладно — угугкнул РСФСР после того, как некоторое время посмотрел вниз с нахмуренными бровями в раздумьях, — А ты как отвлекался, пап?       — Ну-у, я учёбой занимался, на коне скакал, на скрипке играл..., — протяжно перечислял мужчина, вспоминая своё юношество.       — Ты умеешь играть на скрипке?! — восхищённо переспросил младший с блестящими глазами, — Я хочу, чтобы ты сыграл! — он затряс руками в нетерпении.       — Хах, достанешь мне эту скрипку — сыграю, — усмехнулся мужчина в приподнятом настроении, — Давай тогда я тебе прижгу ранки, а то всякая бяка может в них попасть, — Савелий поднялся с кровати и направился за каким-нибудь средством.

***

      — Я сердечно благодарен вам за предоставление помощи моим людям, товарищ США, — Советы пожимал ладонь Штатам с лёгкой мягкостью в голосе, ведь он говорил это от искренности. Он ждал возможности лично отблагодарить американца, показав, что само воплощение неравнодушно к этой поддержке. Но в Союзе играла небольшая зависть на выгодное географическое положение Штатов — окружён двумя океанами, подальше от войны, и врагу непросто добраться до берегов. Было обидно, что ему приходится страдать, сталкиваясь лоб в лоб с немцами, а тому особо шевелиться не нужно — раздаешь помощь налево-направо, кто попросит.       — You're welcome, Mr. USSR. After all, it is in the interests of all of us to defeat the enemy. I'm sure, you can handle it, — улыбался США, ощущая крепкую хватку на своей ладони. Его глаза скрывают солнечные очки, придавая загадочности. Они сделаны из настолько тёмного стекла, чтобы не позволить постороннему рассмотреть его очи на близком расстоянии, что, кажется, он сам в них ничего не видит. Или со стороны Штатов как-то можно всё разглядеть...       На конференции в прохладном Тегеране между лидерами трёх стран-союзниц были обсуждены ряд вопросов по дальнейшим спланированным действиям по скорому приближению конца войны. СССР уже ждать не мог помощи в виде непосредственного участия британских и американских войск. Немного тяжести с плеч снялось, когда он добился соглашения о подмоге. Осталось малость продержаться для этого.       Британия, хоть и конкретная коротышка для Савелия, даже ниже его усопшей жены, излучала неистовую территориальную мощь, оказывая чертовски ощущаемое давление на окружающих простым своим присутствием. Энергия мощна за счёт её колоний, сама женщина довольно влиятельна, и она это знала, поэтому на лице Соединённого Королевства, наверное, никто не видел когда-либо дрогнувшей мышцы, доброй улыбки, что-то кроме каменной физиономии высокомерия. Штаты и Советы были для неё всего лишь мальчишками, а второй — даже несмышлёным младенцем, по сравнению с её долгой жизнью на этом свете. Поэтому Союз не выносил находиться с ней рядом — из-за дискомфорта, доставляемого территориальным весом Британии. Наверняка, на её земле ощущения были бы хуже.       За сотни лет существования внешность леди сохранилась в районе тридцати-сорока лет — она выглядела прекрасно: сдержанность в гардеробе и причёске, ведь это не показ мод и не светская встреча.       Хотя Британия смотрит снизу вверх, и видна её тускло-рыжая макушка, даже так она опускает тебя ниже и не видит ни в одном громиле угрозу, судя по её взгляду и выражению лица.       Но в моменте Советы задумался, неужели кто-то меньший по площади так же чувствует дискомфорт в его присутствии. По крайней мере, он испытал на себе этот опыт, если это действительно так. Всё-таки этот привилегия как одного из самых крупных государств — не чувствовать чужое давление.

***

      Все эти годы после возвращения домой с фронта прошли, как в тумане. Рутиной Савелия стал мониторинг военных известий. Его не интересовали никакие другие сферы и отрасли на работе — только бы знать, как там на передовой.       Только в сорок третьем после Сталинграда стратегическая инициатива закрепилась за СССР, и дела там стали налаживаться. Всё дальше и дальше оттягивали захватчиков от себя.       А от того, что жизнь протекала смутно, мужчина потерял счёт во времени. Саву всё терзали две мысли: ему надоели бесконечная боль, тревога и беспокойный сон с не заканчивающимися видениями, и он искал способы отвлечься хоть как, любыми способами, но одновременно стыд жрал мозг воплощения, побуждая к жертвенности — каждый час, каждую секунду переживать все страдания его народа, ибо, по его мнению, только так можно доказать, что он с ним и ему не наплевать. В общем, совмещал.       В добавок, помимо Руслана, ещё парочка детей обрели способности, от которых они страдали, но сейчас они уже не считали это чем-то неправильным, так как, учтя свою ошибку после случая с первенцем, отец объяснил всем ребятам, что это такое и как с этим быть. Поэтому следующие республики, входящие в новый этап взросления, сразу докладывали Союзу о первых криках в голове и видениях. Тут уже стоял вопрос индивидуального привыкания.       Что насчёт РСФСР, то мальчик потихоньку справляется со своей сущностью воплощения. Всё как обычно, только учёба не шла. Он приносил домой плохие оценки, на что Советы просто разочарованно вздыхал с дневником в руках перед стыдливо поникшим парнишкой, но не ругал его — сил не было, и так вымотан, да и сам бы не хотел, чтобы его за плохую учёбу тыкали носом, другое дело было бы, если сын плохо бы себя вёл и задирался, а так эмпатия к маленькому существу, похожего на него, брала вверх. Стоит отметить, что успехи в балете немного покрывали проблемы со школой, и за это можно было гордиться.       Родительские обязанности малость держали Савелия на плаву.       Но окончательно мужчина, так сказать, протрезвел, когда почувствовал, что спустя столько времени вновь обрёл связь и контроль над ранее потерянными землями, и убедился с официальным известием об освобождении всех территорий.       Физическая боль, будто дерут правую сторону тела и выжигают её, сошла на нет, но продолжала немного ныть, что небо и земля, по сравнению с предыдущими ощущениями, так что можно быстро привыкнуть и не замечать.       Это значило, что выход к Германии был открыт, что побудило СССР поспешить туда. Но на этот раз он не ринулся из дома слепо и импульсивно, будто его больше не волновало и не держало что-либо существенное, а первым делом предупредил республик о том, что ему нужно будет отсутствовать дома ближайшие несколько месяцев до конца, чтобы не оставлять детей на произвол судьбы в недопонимании. Висел вопрос, как быть с ребятами: снова положиться на труд старших или всё-таки найти какую никакую сиделку. Всё-таки у тех на плечи наваливались не только домашние обязанности, но и помеха в качестве недавно приобретённых особенностей, поэтому Советы не хотел обрекать их на трудности, чтобы потом корить себя за это.       Но в итоге было решено оставить дом и семью на старших, ибо те сами вызвались.

***

      С ноября по май дорога в полку, в котором был Савелий, протекала по-разному. В основном бойцами прочищались места, где засели остатки коллаборационистов, а так они догоняли полки и батальоны, которые уже были ближе к границам Германии. Явка воплощения Советского Союза во вражескую столицу была обязательна.       Настроение похода не было наполнено столь большой серьёзностью, что нельзя было иногда позволить перенервовавшим солдатам развлечься. На привалах парни заряжали настроение и боевой дух, как могли: рассказывали интересные истории, байки, травили шутки и, конечно же, пели песни под гитару или баян, кто прихватил с собой, что Союз любил больше всего. В один из дней мужчина сказал, что хотел бы научиться перебирать пальцами на струнах и чтобы из этого хотя бы чуть-чуть получилась музыка. Не плохо было бы бренькать что-нибудь для своих детей.       Так сразу товарищи предложили дать ему уроки. Гитара одного из бойцов тут же оказалась в руках Савы, а остальная парочка, кто остался при своих, стали показывать, как зажимать струны, затягивать их на грифе и другие приёмы. Ноты Союз уже знал и по слуху мог их распознать; пальцы были достаточно длинными, чтобы дотягиваться до всех аккордов. Небольшая сложность заключалась в то, что его "учителя" перебивали друг друга и перетягивали внимание СССР на себя, тем самым ставя его в недопонимание, ибо тот не мог определиться, кого в итоге слушать.       Почти каждый день он практиковался базовым умениям до первых возможностей сыграть простенькие песни, но это не было его пределом, всё-таки Комиссаров хотел дойти до чего-нибудь посложнее.       Почти каждый день в свободный час мужчина одалживал гитару у одного из товарищей и практиковался. Так несколько месяцев почти до самого Берлина.       Конечно, он не достиг высокого профессионализма, а так, среднячка, по его мнению, но, как говорится, нет предела совершенству. Только на тот момент этого уровня было достаточно для мужчины.

***

      Германия встретила бойцов жуткой разрухой без каких-либо ярких красок — только выжженная земля, руины поселений, который попали под атаку. Ранее ровные зелёные поля разворочены, оставив после себя хаотичную поверхность из ям и грязевых куч.       Воздух оставался тяжёлым, содержа в себе остатки веществ взорвавшихся снарядов. В носу держался запах дыма от догорающей военной техники и зданий.       Ощутился лёгкий дискомфорт от ступания на чужую землю; Советы больше не не имел контроля над территориями и не мог ориентироваться на этой местности с помощью чутья — буквально становился слепым, но под властью оставалась собственная земля, которая уже давно ушла из-под ног.       Расстояние от впереди идущих советских войск до полка, в котором шёл Союз, с каждым днём сокращалось за счёт того, что движение первых затормаживалось столкновениями с немцами.       Они пришли к товарищам на подмогу в качестве дополнительной силы, и Сава вновь вступил в крупное сражение. На этот раз он обещал себе не быть слишком самоуверенным и не забывать об аккуратности. Пусть он и живучий, но не стоит обесценивать свою жизнь и здоровье в пользу бессмертия. Уже успел испытать на своей шкуре, какого это — выйти из строя: неприятно, больше не хочет.       Весна только усложняла действия: тающий снег оставлял неописуемо много воды, оттчего земля становилось влажной и мешалась в грязь. Она была помехой для бега, ибо стоило ступить в эту кашу, то либо подскользнёшься, либо сапог намертво завязнет.       В любом случае, ждёт падение пластом с нехилым всплеском грязи на всё тело. Если попадала в рот, то от нервного сжимания челюсти в ушах отражался громкий хруст песчинок, по консистенции схожих с сахарным песком, но с отвратительным вкусом.       Если месево из земли и воды брызгало в глаза, то давалось с трудом протереть его уже испачканными руками. Появлялись огромные проблемы, особенно, когда у СССР оставался только один орган зрения.       Сохранялись высокие риски неисправности оружия, когда оно тесно встречалось с кашей.       Единственный плюс от этого — можно замаскироваться, перемазав своё лицо. А так Сава предпочёл бы отмороженные уши в зимнем сражении, чем валяние в грязи весной.       Внимание сужалось на отдельных противниках и слежке за пулями и снарядами. Танки и артиллерия попадали в грязь и разбрызгивали её по всей местности, как швыряли куски картофеля в густой бульон.       Реакция стала быстрее, чем обычно, в условиях кипящего адреналина. Мужчина будто толком не успевал головой подумать над действиями, как тело само опережало разум, безошибочно двигаясь так, как хотел бы его хозяин.       Он не умел управлять ни танком, ни самолётом, в его власти была только винтовка и ручные снаряды.       В коем-то веке Советы не отстреливался в неудобных окопах, а передвигался перебежками — куда прикажут, туда и стремился.       Долго длились тяжёлые бои, но в конце-концов путь был расчищен и он вёл на Берлин. Только перед завершающим сражением высшее командование приняло решение приостановиться на какое-то время и перед походом на столицу хорошенько подготовится.       Они были так близко. Большое волнение бурлило в душе в предвкушении взятия города.       Морально готовился кто как, помимо основного серьёзного перевооружения, но Савелий решил разгрузить голову щипанием струн с товарищами, которые гундели словами поддержки. Кто-то танцевал, кто-то писал и зачитывал свои творения. Кто-то заживлял увечья. Но всё чувствовали: скоро... Для одних эта битва станет последней, для других — даст надежду на свободное и светлое будущее.       Комиссаров думал о втором. Его амбициозности можно позавидовать. Он столько всего прошёл, многое вынес и будет рваться до конца всеми зубами и ногтями.       Сава в своей голове старался не думать о тех товарищах, которые уделяли ему особое внимание, и не переживать за них, ибо душа будет болеть. Хотя за всё существование он повстречает столько людей и столько же увидит их прерванных жизней, что нервов не хватит убиваться по каждому.       И глубине души, мужчина успел к ним привязаться. Будет тяжело их терять, даже если ребята выживут. Старость их догонит быстрее, чем Союза.

***

      Берлин оказался в полной разрухе. От части домов остались их одинокие дырявые голые стены. Местный транспорт давно вышел из строя и где-то оставался чёрными угольками, своей кривой формой напоминая, что когда-то это был автомобиль. Ветер разносил запах пепла и гари с обугленных построек и военной техники. В некоторых местах всё ещё громко трещал огонь.       В городе уже успели прогреметь последние выстрелы, и в центре раздавались солдатские возгласы не гнева, боли, мести и решимости, а торжества и радости. Танки, артиллерия и другие боевые машины прекратили огонь и просто стояли, а рядом с ними шевелились красноармейцы: танцевали парни и девушки в пыльных гимнастёрках и пилотках, другие вовсю распевали песни под баяны, третьи смотрели на всё это торжество с восторгом и обменивались друг с другом радостными словами под выпивку.       Почти полмесяца ушло на германскую столицу. Сражаться в крупном городе довольно сложно, когда из любого угла или окошка может вылезти враг со снайперской винтовкой. Каждый кирпич мог скрывать некую опасность. В этом месте твоя продолжительность жизни могла колебаться от нескольких дней до нескольких недель, но это ещё цветочки, по сравнению со Сталинградом.       На этот раз СССР вновь не оправдал свою удачную неуязвимость и пуленепробиваемость — кто-то выстрелил в левую сторону груди ближе к плечу. Мужчине чертовски повезло, что не в сердце. Так что он не потребовал медицинской помощи. Кряхтя, шипя от колющей боли, он не прекратил сражаться. Адреналин помог Советам приглушить её, что тот потом в силу своей сосредоточенности забыл, что был ранен, доверив своему организму в течении нескольких часов затягивать дыру.       Сейчас у знатно потрёпанного Рейхстага царит веселье с песнями и плясками. Красное знамя вывешено.       Последние немецкие войска, поняв превосходство в силе советской армии, сложили оружие и сдались, надеясь на помилование, вместо смерти.       Союз тоже не отказывал себе в веселье, потому что главная цель достигнута и оставалось ждать прибытие союзников, с которыми дело о решении судьбы этой страны и её воплощения продвинется дальше. Всё уже давно определено на двух последних конференциях, на которых присутствовал Советский Союз, когда требовалось, между работой внутри страны и с детьми. Они тоже вытягивали мужчину из омута измождённости и тревожности, прибавляя решимости, помимо положительных новостей с фронта и времяпровождения с республиками.       Спустя пару дней затарахтели моторы чужих машин, и в Берлин прибыло ещё больше солдат, только уже иностранных.       Люди ринулись к ним с радушным приветствием. Языка не знают, да и хрен с ним. В любом случае, товарищи друг другу, сражающиеся против общего врага.       Радостный Сава подбежал к американцу, который улыбнулся тому в ответ, и, быстро пожал руку, обнял того с приветствием.       Совсем скоро подоспела госпожа Великобритания, спокойная, как удав. Советы заметив женщину, переключил внимание на неё, и, чтобы хоть как-то добиться её лояльности и поприветствовать с уважением, нежно с украдкой поцеловал маленькую кисть.       В её глазах он заметил едва заметное удивление, что иронично разыграл в голове её мысли, мол как такой здоровый и неразумный варвар посмел касаться своими грязными губами её чистенькой, нежненькой ручки.       С лёгкой весельем в душе, что губы мужчины, растянувшиеся в улыбке, отразили это, Савелий отстранился и вдруг заметил поисковик ещё одного воплощения. И это был Франция, кому Союз удивился, ведь тот тоже здесь. Но всё равно пожал руку в качестве уважения.       Пока воплощения обменивались формальностями, в толпе солдат начался подозрительный шум и крик в сторону входа в Рейхстаг. Защёлкали заряжающиеся винтовки, готовые к бою.       Те обратили внимание: на самые последние ступеньки вышли два юноши с поднятыми руками. Оба — копии друг друга: такие же чёрные волосы, причёски, одежда — явно близнецы. Только их отличало то, что у один из мальчишек носил очки.       — Не стрелять! — скомандовал СССР так громко, будто вызвал в небе гром, несясь к подножью лестницы, — Не стрелять!       Оружие опустилось, но парнишки продолжали стоять в тревогой, видной во всём их теле. Ясное дело: каждый бы испугался, когда на него бы навели сотни винтовок. И так по их поднятыми рукам было видно, что они не были настроены враждебно, а сдавались.       — His sons? — вполголоса спросил США, подоспевший к русскому.       — Скорее всего, — смотрел Советы на юношей суровым подозрительным взглядом снизу, — Зови остальных. Возможно, они приведут нас к Рейху.       Воплощения государств антигитлеровской коалиции следовали за близнецами каждый в сопровождении парочки своих опытных солдат, ибо стопроцентного доверия к детям опаснейшего воплощения первой половины двадцатого века не было. Мало ли те могли загнать их в ловушку, ведь в малолетние и неокрепшие умы легко засунуть какую-нибудь дрянь, и те легко убить неугодных могут.       — Well..., — вздохнула Британия, не зная, чего добавить.       Перед ними всеми в плохо освещённом кабинете открывался вид на лежащий на боку труп виновника визита стран-союзниц. Тело располагалось напротив окна, выходящий на площадь, где было прекрасно видно всю военную технику и солдат. По всей видимости, ариец ждал, когда прибудут все и пойдут к нему, а тот их "встретит с хлебом и солью".       В какой-то степени, госпоже было жаль Третьего: довольно юное воплощение и государство, а уже на закате своего существования, но оно оставило огромный и глубокий след во всём мире. Её малость наполняло уважение.       — He's barely cold, — опустился к трупу Штаты пощупать отсутствие пульса и температуру тела. Мужчина перевернул мертвеца на спину, дав возможность рассмотреть последние застывшие эмоции на лице. Полностью белые глаза полуоткрыты, как и рот. Под нижними веками виднелись синяки, а сами щёки немного впалые. Выражение лица не отражало, но тревожности, ни страха, будто всё это немец знал и подростроил, — A-and he has... blue blood? — удивился американец, когда нашёл пальцем место ранения.       — Да, у него голубая кровь, — отстранённо подал голос Советы спустя долгое молчание, — Это особенность всей его родословной. Наверняка, у его детей, — он поверну голову в сторону приоткрытой двери, за которой стояли мальчики под охраной, — Такая же.       Воплощения не стали спрашивать, откуда у русского такие познания, но американца заинтересовал такой феномен, о котором бы хотелось узнать больше.       Союзу тяжело давались какие-то раздумья при неотрывном взгляде на то застывшее лицо. Он видел труп того, с кем был в тесной дружбе в студенческие годы и так сильно тогда привязался. При первой их встрече спустя несколько лет хотелось узнать о его жизни в то бедственное послевоенное время, но ещё больше вопросов возникло из-за странного поведения Рейнхарда. А нанесённый урон, заставил держать на Вогеля сильную обиду.       Он не понимал, что чувствовал — какая-то мешанина. Точно облегчения от его смерти, как у француза, не было, хоть это и знак того, что Рейх сдался. С одной стороны, было хорошо, что тот сейчас лежал и не представлял никакой опасности, но немец был единственным, кто тесно общался с Союзом и понимал его. И русского скоро оставят одного, потому что ещё на конференциях он с союзниками распланировали судьбу Третьего Рейха. Прогнозы для него неутешительные.       Из-за непонятных чувств голова СССР только закипала и злила владельца.       — He's just wasting our time, — негодует Великобритания, ведь хотелось его официальной капитуляции как можно быстрее, а Третий решил самоубиться и будет воскрешаться хрен знает, как долго, но в условиях войны, в которой он активный участник, его регенерация нарушена и ослаблена, поэтому восстанавливаться будет долго.       — Да просто закиньте его куда-нибудь под замок, пока не очухается, а потом будем уговаривать подписать договор о капитуляции, — Саву уже начинало всё бесить, — Не хватало нам ещё тут сидеть и ждать.       — And what about his children, if we got them? Should we inquire them? — спросила женщина.       — Ну, раз они живы и здесь, то можно. Только не переусердствуйте. Будьте помягче. Они ещё дети, — внешне братья были ровесниками РСФСР, и сильно напоминали Савелию того, поэтому он попросил об этом, как отец.       Тело было перенесено в одну из уцелевших комнат, которую по-быстрому переоборудовали под место временного содержания заключённого в подвальном помещении Рейхстага под охраной из пяти солдат.       В ожидании оживления Третьего Рейха, его сыновья подверглись допросам. Советы точно не мог знать, в каких условиях был Германн, ибо тот достался союзникам, но сам лично присутствовал на допросе у Герхарда, задавая тому вопросы спокойным тоном, стараясь не делать атмосферу мрачной, когда помощники фиксировали их диалог.       Из всего Сава услышал от мальчика, что отец относился к ним хорошо с заботой и любовью, но, как ожидал, с ним стали происходить странности; внимание целиком переключилось с детей на работу. Потом, естественно, он начал пудрить им мозги про светлое будущее, "чистых" людей, и что всё, что происходило, — во благо народа. А близнецы, конечно же, верили в силу неокрепшего ума и возраста.       Но сильнее шокировало мужчину из рассказа то, что перед тем, как застрелиться, Рейх дал сыновьям по бутылочке яда, чтобы в случае чего, те смогли уйти на какое-то время. Старший немец даже предлагал совершить групповое самоубийство, отравившись разом втроём, но юноши воздержались. Тогда отец их не дождался и выбыл первым, а те, оставшись одни, решили сдаться.       Не вскрытый флакон Герхард отдал сразу же.       Третий днями получал по морде каждый раз, когда его сажали за стол и вынуждали подписать о своей капитуляции, и тот наотрез отказывался. Ругательства летали с обеих сторон на всех языках.       Немцу берегли только руки и пальцы, чтобы мог держать ручку. Когда Рейху наносили увечья, Советы всегда только наблюдал и то с отстранённостью. Если товарищи просили поднять на немца руку, то он каждый раз отнекивался: "Не хочу руки об него пачкать", "Могу перестараться" и так далее. Ведь мужчина никогда не любил пытать кого-то, предпочитал делать это чужими руками, а сам, желательно, отсутствовать, если уж неотвратимо доходило до пыток. Его максимум это хорошенько кого-то ударить разок или просто пристрелить и всё. А так активное участие в издевательствах вызвало у русского отвращение. На Рейха он мог только наорать или сильно потрясти тело так, чтобы мозги взбалтывались.       Давление заканчивалось на несколько часов, когда ариец терял сознание. Бывало даже его пальцем не коснулись, а он ронял голову и падал. Видать, настолько психологически и физически измотан. Все эти дни мужчина оставался без еды.       Выдержка, наконец, треснула после попытки шантажировать Рейнхарда его детьми. А именно, угроза подвергнуть пыткам мальчиков, а отца заставить смотреть на их страдания.       В конце концов, Герхарда и Германна даже пальцем тронули, но старший Вогель упираться перестал и начал истерить и слёзно умолять не делать мальчикам больно. Госпожа Редфилд на словах очень убедительна. Её спокойный голос над ухом немца вызвал у того неподдельный страх за сыновей.       СССР опасался, что дойдёт до манипуляции теми, кто был Рейху так дорог, особенно, до того момента, когда тех действительно будут калечить, но в каком-то смысле у него камень с души упал, когда обошлось лишь словесными угрозами.       В коем-то веке Третий добровольно-принудительно сжал в дрожащих пальцах ручку и ткнул острым, заправленным чернилами наконечником в колонку для своей подписи. Советы стоял прям над его душой, пристально следя, чтобы проигравший не испортил бумагу.       Кривая закорючка была выведена. Она могла бы быть аккуратнее и красивей, если бы за ней не стояли несколько дней издевательств и угроз.       Поверженный Третий Рейх подписал договор о своих скорых очередных страданиях в виде нескольких лет на каторжных работах и насильном лечении.       Воплощения знали больше неприятных подробностей об этих двух пунктах и не собирались оглашать их немцу.       Рейнхард был снова брошен под замок. Он должен был побыть здесь ещё какое-то время, пока союзники отдыхали и обсуждали дальнейшую транспортировку Вогелей. Для главы семейства это было концом пыток лично от рук воплощений, и, по его мнению, он мог насладиться последними спокойными часами без бедствий и восстановить свою шкуру в одиночестве.

***

      Савелий спускался вниз к двери помещения, где держался Рейн. Скоро им всем придётся разойтись, и поэтому он хотел напоследок поговорить с ним, надеясь что тот за это время немного успокоился и восстановился. Хотя Союз ожидал, что немец даже в его сторону не посмотрит, и никакого конструктивного диалога не состоится, но всё равно надеялся, прокрутив в голове все возможные варианты исхода их диалога.       Охраники отперли дверь. Русский зашёл в небольшое помещение, не увидев немца, привычно сидящего или лежащего на сымпровизированной койке. Его смутило то, что тот лежал рядом с ней на животе и практически не шевелился, чутьё уловило только лёгкие подёргивания рук и лопаток.       Мужчина мигом в один шаг подсел к арийцу и ужаснулся от вида: посеревшая рубашка была разорвана в клочья, а её лоскутки свисали, заправленными в брюки; аккуратная ранее спина, а точнее, поясница изуродована огромным синим пятном: на ней "красовались" десяток или сотня ножевых ранений, сосредоточенных на одной площади спины так, что от свастики под орлом татуировки герба ничего не осталось — всё в синее мясо. Если детально её рассмотреть, то в кровавой слойке можно было заметить прилипшие частички гравия и другого мусора с пола, будто после того, как Рейха ранили, его спиной прокатили по полу, чтобы доставить ещё боли, не говоря уже об единичных глубоких, тонких линиях по рукам и остальным областям спины.       Союз потряс Рейха за плечо, но не добился никакой реакции. Тогда он взглянул тому в лицо. Губы были плотно сжаты, а глаза распахнуты. В них дёргано бегали зрачки, но ещё одна ужасная деталь: правую половину его лица рассекала длиннющая кривая рана. Она начиналась ровной линией с брови до щеки, но резко сменила направление и разрезала губы так, что через вертикальную щель в них не сложно было разглядеть зубы.       С закипающей головой Советы задрал голову на голую стену, а потом на выход. Захлопнув дверь, он начал рычать на всех пятерых солдат:       — Что с ним произошло?! Кто это сделал?! Вы?! — он смотрел на каждого со жгучей яростью. Из них только двое советские солдаты, остальные — каждый от воплощения-союзника.       — Так... Он же враг. Зачем его жалеть? Пусть получает по заслугам, — начал оправдывать один, на что Сава раздражённо выдохнул, чтобы малость выпустить внутренний жар и не прибить всех их.       — Разбираться так вы будете с людьми, а мы — с себе подобными, — после этой фразы мужчина вмазал кулаком своим военным, а остальным подошёл, нависая угрожающей тенью, — А с вами пусть разбираются ваши. Не хватало мне тут очередных международных конфликтов, — ему было плевать, поняли ли те или нет, сам он поспешил за медицинской помощью.

***

      Всё завершилось. Советская сторона увозила Третьего Рейха в назначенное место. Его сыновья остаются на Родине, скоро они будут взяты под крыло.       Пусть дальше красноармейцы идут очищать Европу от сторонников нацистов, а СССР уже больше ничего не нужно. Его основная цель выполнена, и теперь он хочет домой к своей семье, которая так сильно его ждёт, пока он разрушил чужую — это пронеслось в голове Савелия.       Он тряхнул головой и фыркнул. Всё, хватит, надоело. Он едет домой.