Коллекция

Тишина здесь была особая — не полная, а густая, тяжёлая, словно пропитанная лекарственным запахом. Её нарушали лишь отголоски зарешечённого бытия: приглушённый стон за стеной, вечное капанье из трубы, лязг стальных запоров. Воздух пах хлоркой, немытым телом и чем-то сладковато медикаментозным, отчего во рту возникал привкус медной проволоки. Егор Линч неподвижно сидел на койке, вмурованной в бетонный пол. Пространство камеры — три шага в длину, два в ширину — стало всей его вселенной. Стены, выкрашенные когда-то в ядовито-зелёный цвет, были исцарапаны до серой штукатурки на уровне человеческого роста, будто кто-то пытался вырваться ногтями. Окно под потолком, матовое и решётчатое, пропускало лишь смутное свечение, не позволяя определить — день сейчас или ночь. Но настоящей клеткой было не это помещение. Тело стало тюрьмой. Смирительная рубашка из грубого брезента сковывала грудь и руки, перекрещенные на животе. Швы впивались в кожу даже в состоянии покоя. Она не просто ограничивала движение. Она медленно, методично душила, с каждым часом напоминая, что отныне его плоть принадлежит не ему. Кожаный ремень, стягивающий нижнюю часть лица, с металлической пластиной, вдавленной между зубов. Слюна, не находя выхода, скапливалась, вызывая непрерывный рвотный рефлекс. Речь была невозможна — только хриплое бульканье и чувство, как кожа под ремнём стирается в кровавую рану. И боль. Разлитая, фоновым гулом бьющая по вискам, с острыми вспышками в рёбрах. Переломы, плохо зафиксированные, напоминали о себе при каждом вдохе — тупым ударом, отдающим в позвоночник. Но эта боль была почти… ясной. Физической. Понятной. Хуже было иное. Химический туман, оседающий на извилинах сознания. Процедуры начались сразу после того, как его нашли. Не в обычной больнице — нет, его перевезли сюда, в «Клинический институт неврологии №7», безликое кирпичное здание на окраине города. Здесь не лечили. Здесь стабилизировали. А стабилизация, как он быстро понял, означала методичное превращение в немую, послушную биомассу. Сначала — «обследование». ЭЭГ с холодными присосками, прилипшими к черепу, МРТ в гудящем тоннеле, где он, скованный, чуть не задохнулся от клаустрофобии. Врачи, избегая взгляда, щупали его рёбра, переворачивали, как тушу, и бормотали между собой термины: «реактивный психоз», «хронический параноидальный бред», «синдром преследования». Их слова падали, как тяжёлые печати, замуровывая его в диагноз. Затем пришли инъекции. Дважды в день, без предупреждения. Дверь открывалась — в проёме возникали двое санитаров, безликих и массивных, как элементы этой больничной машины. Они не отвечали на его вопросы, не реагировали на попытки сопротивления. Они просто фиксировали его. Один прижимал всем весом, вызывая взрывную боль в рёбрах, пока второй отыскивал вену на онемевшей руке. Холодный укус иглы. А потом — растворение. Сначала накатывала волна искусственного, липкого спокойствия. Страх отступал, мир терял чёткость. Он почти мог дышать. Но это была ловушка. За ней следовало отупение — мысли замедлялись, расплывались, как акварель по мокрой бумаге. Воспоминания — о Джоне, о Лили, о Лукасе, о призраках и порталах теряли смысл, становясь просто набором бесцветных слайдов. Он цеплялся за них, за свою личность, но пальцы сознания скользили, не находя опоры. После укола он лежал часами, уставясь в потолок, и чувствовал, как медленно тает, капля за каплей. Забывалось имя. Забывалось место. Порой оставалось лишь чистое наблюдение, привязанное к этой изувеченной плоти в брезентовом саване. Но сейчас, в этот короткий промежуток между химическими приливами, когда туман слегка рассеивался, оставляя после себя тяжёлую, похмельную пустоту, к нему возвращалось знание. Трезвое, ледяное, невыносимое. Он не был безумным. Всё, что с ним происходило — призраки, монстры, Фонд, Лэмбтон — было реальностью. И именно поэтому он здесь. Кто-то, облечённый властью, решил, что проще стереть неудобную правду, чем иметь дело с тем, кто видел слишком много. Мысли о Лэмбтоне были самым опасным триггером. Одно лишь имя, всплывающее в памяти, заставляло сердце биться в гулкой, болезненной аритмии. Генри Лэмбтон был не просто угрозой. Он был воплощением того абсурдного, всепоглощающего зла, против которого не существовало защиты. Он смотрел на него не как на человека, а как на…экспонат. Диковинку. «Он хочет забрать тебя в коллекцию», — прошептал из глубины памяти голос, похожий на его собственный, но искажённый ужасом. Коллекция монстров. Коллекция диковинных существ. И он, Егор Линч, стал для Лэмбтона самым ценным трофеем. Из-за своей «стойкости». Из-за своего проклятого, несгибаемого упорства. Паника нахлынула внезапно, физически. Тело, скованное рубашкой, дёрнулось в попытке сжаться. Намордник врезался в челюсть. Сломанные рёбра пронзили бок раскалённым штырём. Из горла вырвался звук — нечеловеческий, хриплый стон, задавленный металлом. Он откинулся назад, ударившись затылком о стену, и уставился в потолок, где по трещинам в штукатурке ползли тени. Зрачки расширились, дыхание стало частым и поверхностным, свистящим. Он бормотал. Бессвязные слова, смесь мольбы, отчаяния и проклятий, булькали в горле, разбиваясь о стальную пластину. «Нет… нет… только не он… отпусти… Джон… Лили… всё было наяву… он знает… коллекция…» Слюна, подкрашенная кровью от прикушенного языка, потекла по подбородку. Он вжимался в стену, будто пытался провалиться сквозь неё, сжаться, исчезнуть. Каждая клетка его тела кричала от животного, первобытного ужаса. Не перед болью или смертью — а перед потерей себя. Перед тем, что его личность, его память, его воля будут методично стёрты этими шприцами, а то, что останется — пустая, послушная оболочка — будет аккуратно упаковано и доставлено по адресу. Дверь со скрипом отворилась, и в проёме возник он.