Кризис

Воздух в машине был густым и мерзким — смесью гари, вербенового дыма и сладковатого, приторного запаха горелой плоти, который въелся в волосы и одежду. Я вела машину Дженны почти на автомате, руки мертвенно сжимали руль. В зеркале заднего вида догорал костер из церкви Св. Михаила — алое зарево на черном бархате ночи, наш погребальный костер для двадцати семи исковерканных душ. Не узников. Обезумевших тварей. Аларик молчал на пассажирском сиденье. Он вытирал о штанину серебряный клинок, с которого капала черная, густая жижа. Его лицо в мерцающем свете приборной панели было высечено из гранита. Слова Деймона об Изабель висели между нами невидимой, ядовитой паутиной. Он не спрашивал. Я не говорила. Были вещи, которые знание сериала не проясняло, лишь делало страшнее. — Шейла… — хрипло начала я, сворачивая на нашу улицу. Тихая, пахнущая яблонями улица. Фальшивая. — Умерла в машине скорой, — отрезал Аларик, не глядя. — Остановка сердца. Сказали, от шока. — Он сжал рукоять кинжала. — От шока. Как будто увидеть, как внучку чуть не разрывают на части, и почувствовать, как сквозь землю бьется магия предсмертной агонии двадцати семи бессмертных — это просто «шок». В его голосе звучала плоская, беспощадная ярость. Не кричащая. Ледяная. Ярость охотника, который понял, что игра ведется не по тем правилам, которые он знал. — Анна сбежала, — констатировала я. — Да. И у неё теперь нет причин держаться. Ни матери, ни надежды. Только боль и жажда мести. И Деймон, который наверняка уже нашёл её и впрыснул в эту боль свою особую, разъедающую душу философию. Я припарковалась у дома. Окна были тёмными. Дженна, должно быть, ещё в больнице, оформляла бумаги по Шейле. Джереми… Я посмотрела на часы. Четыре утра. Где он? — Рик… — я повернулась к нему, но он уже открывал дверь. — Не надо, Елена. Не сейчас. — Он вышел, закинул рюкзак с оружием на плечо. — Я… мне нужно проверить кое-какие источники. Насчёт Изабель. — Он встретил мой взгляд, и в его серых глазах бушевала буря, которую он сдерживал только силой воли. — Ты была права. Маски сброшены. И под некоторыми из них… пустота. Я должен узнать, что за чудовище я любил. Или… что я за чудовище, раз позволил себя обмануть. Он ушёл, растворившись в предрассветных сумерках, согбенный под тяжестью не оружия, а знания. Союз наш трещал по швам, и виной тому были не вампиры, а призраки прошлого. Я осталась одна. Тишина дома была гулкой, давящей. Я вошла, и запах домашнего уюта — кофе, печенье — ударил в нос фальшивой, почти издевательской нотой. Я сбросила куртку, пахнущую гарью, в угол, прошла на кухню. На столе лежала записка от Дженны: «Набрала Джереми — не отвечает. Волнуюсь. Я в больнице, с Бонни. Будь осторожна. Люблю». Не отвечает. Лёд сковал желудок. Я сорвала трубку домашнего телефона, набрала его номер. Гудки. Бесконечные гудки. «Он не был с нами на кладбище. Где он был?» — пронеслось в голове. И тут, как удар хлыста, вспомнился последний вечер. Его странная отстранённость после тренировки с Алариком. Его слова: «А если мы полюбим не тех?». И его взгляд — не потерянный, а ищущий. Ищущий что-то настоящее в этом кошмаре. Я почти бегом поднялась в его комнату. Беспорядок. Но на столе, рядом с пустым стаканом из-под виски (откуда? у Дженны?), лежала открытая пачка сигарет «Мальборо» и зажигалка из дешёвого бара на окраине города. Того самого, куда захаживали старшеклассники и где всегда было темно, шумно и пахло дешёвым пивом и отчаянием. «Нет. Только не сейчас. Не с ней». Я схватила ключи от машины. Сердце колотилось уже не от страха, а от холодной, целенаправленной ярости. Если он сделал что-то глупое… если она его тронула…

***

Бар был воплощением тоски. Полумрак, пропитанный десятилетиями табачного дыма, липкий пол, вой блюза из убитой колонки. В четыре утра здесь оставались только самые отчаянные — пара пьяниц у стойки и она. Анна сидела в угловой кабинке, уткнувшись лицом в стакан с чем-то прозрачным и крепким. Она не плакала. Она была абсолютно неподвижна, словно вырезана из бледного мрамора. Слёзы давно высохли, оставив на щеках грязные дорожки. На её худой шее, обычно скрытой воротником, а теперь открытой, красовались два аккуратных, уже затянувшихся прокола. Следы её матери? Или её собственное отчаяние, вылившееся в попытку разделить свою проклятую природу с кем-то ещё? И рядом с ней, обняв её за плечи, сидел Джереми. Увидев это, я остановилась у входа, словко получив удар в солнечное сплетение. Он что-то говорил ей, низко, так, что я не могла расслышать. Его лицо, обычно закрытое маской цинизма или гнева, было… открытым. Полным такой недетской, измученной жалости, что мне стало физически больно. Он протянул руку, осторожно, как к раненому зверю, и убрал прядь волос с её лица. Анна не отстранилась. Она медленно повернула к нему голову, и в её огромных тёмных глазах, полных вековой боли, что-то дрогнуло. Не любовь. Не влечение. Признание. Признание того, что они оба — сироты в этом проклятом мире, оба потеряли всё, оба ранены одной и той же тьмой. Она что-то прошептала. Он наклонился ближе, чтобы расслышать. И в этот момент их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Дыхание смешалось. В воздухе повисло нечто хрупкое, опасное и невероятно интимное. Он не целовал её. Он просто прикоснулся лбом к её лбу, закрыв глаза, как будто принимая часть её боли. Она зажмурилась, и по её щеке скатилась единственная, последняя, бриллиантовая слеза. Её рука, тонкая и бледная, поднялась и легла ему на щеку. Это был жест благодарности. И прощания. Я видела, как по его спине пробежала дрожь. Он был не пьян. Он был трезв и отчаянно жив в этом моменте тихого, немого горя. А потом её пальцы скользнули ниже, к воротнику его рубашки, и она потянула его к себе, уже не для утешения, а с внезапной, голодной отчаянностью. Их губы встретились. Это не был романтичный поцелуй. Это был укус, попытка вдохнуть жизнь из другого, обменяться болью, забыться. Он ответил ей с той же яростью, вцепившись пальцами в её чёрные волосы. В помещении стало тесно от этого всплеска отчаянной, обречённой эротики, замешанной на пепле и соли слёз. Я отступила в тень, чувствуя, как жар стыда и чего-то похожего на зависть поднимается к горлу. Это была не моя сцена. Это была их приватная бездна. Я развернулась и бесшумно вышла на улицу, в холодный предрассветный воздух. Дом встретил меня не тишиной, а присутствием. Оно висело в воздухе, плотное, ледяное ожидание. Я почувствовала его, ещё не доходя до крыльца. Каждый нерв затрепетал, сигнализируя об опасности. Он сидел на верхней ступеньке, откинувшись на локти, словно ждал меня всю ночь. Деймон Сальваторе. На его тёмной рубашке были бурые пятна — пепел и бог весть что ещё. Он курил, и кончик сигареты в темноте горел кроваво-красным. — Весёлая ночка выдалась, золотце, — произнёс он, не глядя на меня. Его голос был хриплым от дыма и чего-то ещё — усталости? Разочарования? — Поджарили целый зоопарк. Освободили город от паразитов. Должны дать вам медаль. Или сжечь на костре. В этом городе никогда не знаешь, что в тренде. Я остановилась в пяти шагах от него, рука уже скользнула в карман куртки, где лежал стилет. — Что тебе нужно, Деймон? — О, много чего. Но для начала — объяснений. — Он наконец повернул ко мне голову. Его голубые глаза в предрассветных сумерках казались абсолютно чёрными, бездонными. — Вы сожгли склеп. Двадцать семь бессмертных душ. Мою… страховку от скуки, скажем так. Зачем? Из благородства? Чтобы спасти город? Я сделала шаг ближе. Страх уступил место той самой холодной ярости, которую я сегодня уже чувствовала. — Мы сожгли не «души», Деймон. Мы сожгли бешеных животных. То, что было в том склепе, давно перестало быть людьми. Это было… биологическое оружие. И Анна знала это. Она плакала не потому, что мы убили её мать. Она плакала потому, что мы убили её последнюю иллюзию. Он прищурился, медленно выдохнув дым. — Проницательно. Для девочки, которая должна вилять юбкой. Ты продолжаешь меня удивлять. — Он встал, спустился на одну ступеньку, сократив дистанцию. От него пахло огнём, кровью и дорогим виски. — Но ты упустила один маленький, пикантный нюанс. Я не отступила. Смотрела ему прямо в глаза. — Какой? — Катерины Петровой в том склепе не было, — произнёс он мягко, следя за каждой моей реакцией. — Ни её тела, ни её духа. Печать была на месте, гробница запечатана с 1864 года. Но нашей общей маленькой психички там не оказалось. — Он наклонился ко мне, его голос стал шепотом, ледяным и острым как бритва. — Так где же она, Елена? И откуда ты знала, что её там не будет? Лёд пробежал по спине. Он проверял меня. С самого начала проверял. И я провалила тест. Я не смогла сдержать первую, инстинктивную реакцию — мимолётное расширение зрачков, едва заметный вздох. Он уловил это, и на его губах расплылась медленная, победная улыбка, лишённая всякой теплоты. — О-о-о. Вот оно что. Так у тебя есть и другие секреты. Ты знала, кого мы там НЕ найдем. — Он сделал ещё шаг. Теперь между нами было не больше полуметра. Я чувствовала исходящий от него холод. — Кто ты, Елена Гилберт? Я был немного знаком с Еленой. Настоящая она умерла бы от страха в той церкви. Или вцепилась бы в Стефана. Ты же командовала охотником и подожгла склеп с таким хладнокровием, будто выносила мусор. Ты не она. Ты даже не Кэтрин. Так кто? Мой стилет был уже в руке, скрытый в складках одежды. Я могла ударить. Но он был быстрее. Всегда быстрее. — Я та, кто выживет, — выдохнула я. — Всё, что тебе нужно знать. — Выживает сильнейший, золотце. Или самый хитрый. Или тот, кому меньше всего терять. — Его взгляд скользнул по моему лицу, шее, остановился на губах. Не с голодом вампира. С голодом охотника, учуявшего самую интересную дичь в своей долгой жизни. — У тебя есть что терять? Джереми? Дженну? Милого учителя? — Он протянул руку, не чтобы схватить, а чтобы коснуться пряди моих волок, выбившейся из хвоста. Я не дрогнула. — Или ты уже всё потеряла, ещё до того, как попала сюда? В глазах у тебя пустота, знаешь ли. Такая же, как у меня. Его слова попали в цель, в самую незащищённую точку. Он видел. Видел то, что я скрывала даже от себя — одиночество души, заброшенной в чужой мир. Неприкаянность. — Кэтрин нет в склепе, — сказала я, отбрасывая его руку. — Потому что она никогда туда не попадала. Она всегда была на свободе. А склеп… склеп был ловушкой. Для таких, как Перл. Для неугодных. Для слабых. Кэтрин сильнее. И она уже близко. На его лице исчезла всякая насмешка. Осталась только напряжённая, смертельно серьёзная концентрация. — Ты говоришь так, будто знаешь её лично. — Я знаю её достаточно, — прошептала я. — Чтобы понять: она идёт не за тобой. И не за Стефаном. Она идёт за мной. И за этим городом. Чтобы сжечь его дотла и построить из пепла что-то новое. А вы, братья Сальваторе… вы для неё всего лишь старые игрушки. Одну из которых она сломала, а другую… другую хочет сломать сейчас. Он замер. Я видела, как в его глазах, этих зеркалах вечного хаоса, пронеслись тени: ярость, боль, и — да, страх. Страх перед той, которая отвергла его, обманула и использовала. — Почему ты мне это говоришь? — спросил он наконец. Его голос был лишён всяких интонаций. — Потому что ты — хаос, Деймон. А она — порядок. Её порядок. Вы антагонисты. И сейчас единственное, что стоит между ней и тотальным контролем над этой игрой… это мой прагматизм. И твой эгоизм. Нам выгодно, чтобы другой оставался жив. Пока. Он рассмеялся. Коротко, беззвучно. — Предлагаешь союз? Ты и я против неё? — Я предлагаю временное перемирие. Пока мы не разберёмся с ней. А потом… — я пожала плечами. — …подумаем, кто кого убьёт, — закончил он за меня, и в его глазах снова вспыхнул тот опасный, магнетический интерес. — Цинично. Подло. Без намёка на сантименты. — Он покачал головой с почти что восхищением. — Боже, ты прекрасна. Такая же тварь, как и я, только притворяешься человеком лучше. Он повернулся, чтобы уйти, потом обернулся на полпути. — Склеп пуст. Город кишит охотниками, культистами и оборотнями. А у тебя на руках — травмированная ведьма, мальчик-охотник, влюбляющийся в вампиршу, и учитель истории, который, возможно, любил монстра. — Его губы растянулись в том самом оскале, который не предвещал ничего хорошего. — Добро пожаловать на мой уровень игры, золотце. Посмотрим, как долго ты продержишься. Он растворился в сером свете наступающего утра, оставив меня одну на крыльце. Я стояла, сжимая стилет до боли в пальцах, и слушала, как в доме сработал будильник. Притворная жизнь звала к завтраку, к школе, к нормальности, которой больше не существовало.