Кризис

Три дня. Цифра висела в воздухе особняка Сальваторе, как трупный запах. Неприкаянная, въедливая. Она отсчитывала не часы до события, а часы до капитуляции. До конца. Особняк больше не был крепостью. Он был лазаретом после проигранного сражения. Смрад ржавчины и сушеной крови перебивал аристократическое амбре старых книг и красного дерева. Аларик лежал на диване в библиотеке, бледный как полотно. Сломанные ребра я умело забинтовала, пользуясь скудными навыками из прошлой жизни и подробным описанием из дневника Джонатана Гилберта «О ранениях, нанесенных нечеловеческой силой». Он не стонал. Он смотрел в потолок, его пальцы теребили серебряное кольцо. Кольцо, оказавшееся бесполезным против настоящей мощи. Его вера в инструменты была разбита вдребезги вместе с ребрами. Деймон держался на ногах исключительно за счет вампирской выносливости и чистой, концентрированной злости. Раны от когтей Никлауса сочились медленно, упрямо отказываясь затягиваться. Он был похож на раненого волка в клетке — метался из комнаты в комнату, ни на чем не задерживаясь взглядом, поправлял опрокинутую мебель, лишь бы не останавливаться. Его взгляд, когда он смотрел на меня, был все таким же острым, но в нем появилась новая тень — осознание собственного бессилия. Это злило его больше всего. Бонни, которую пригласили 20 минут назад , сидела в углу гостиной, завернувшись в плед. Она смотрела в пространство, изредка моргая. Иногда ее губы шевелились, будто она вела беззвучный диалог с кем-то, кого больше не было. Рядом с ней валялись раскрытые гримуары с мрачными иллюстрациями. Она не читала. Она ждала, когда страницы сами заговорят с ней. Джереми обнимал Анну. Она не сопротивлялась. Она была, как сомнамбула, с пустыми, выжженными глазами. Она спрашивала тихо, едва шевеля губами: — Она солгала. Да? Я кивала. Больше не было нужды в жестоких подробностях. Анна медленно осела на пол, прислонившись к стене, и закрыла лицо руками. Плечи не тряслись. Издавала ли она хоть какой-то звук — было не разобрать. Джереми сел рядом, не решаясь прикоснуться. Он просто был там. В его взгляде на нее не было уже того очарования отчаяния. Была тяжелая, взрослая ответственность и вина. Он привел змею в дом. Теперь он должен был нести этот груз. — Три дня, — нарушил тишину голос Стефана. Он стоял на лестнице, опираясь о перила. Синяк на виску не пропал, но взгляд был чистым и трезвым — ледяным и страшным в своей ясности. — У нас есть три дня, чтобы придумать, как не дать первородному провести ритуал над тобой. Предложения? Его тон был сухим, аналитическим. — Бить в лоб — бесполезно, — хрипло сказал Деймон, останавливаясь посреди зала. — Я попробовал. У меня едва хватило времени, чтобы понять, как сильно я ошибаюсь. — Значит, нужен обходной путь, — сказала я. Голос звучал спокойнее, чем я чувствовала. — Мы не можем победить его силу. Мы должны саботировать ритуал. — Как? — бросил Аларик с дивана, не отрывая глаз от потолка. — Ритуал первородных — это не рецепт пирога. Это фундаментальный закон их существования. Его не изменить булавкой. — Но его можно перенаправить, — тихо сказала я. Все посмотрели на меня. Я подошла к столу, где лежали в беспорядке наши находки: дневники Джонатана, записи, мои собственные конспекты. — Джонатан не просто описывал «Кризис». Он описывал его механику. Он называл двойника «дверью». Дверь можно захлопнуть. Или… подпереть, чтобы она не открылась до конца. — Ты говоришь загадками, золотце, — проворчал Деймон, но подошел ближе. Его присутствие ощущалось кожей — излучение боли и гнева. — Ритуал требует согласия, — продолжила я, водя пальцем по выцветшим строчкам. — «Воля двойника есть ключ, поворачивающийся в замке судьбы». Никлаус может пытать, угрожать, ломать. Но чтобы дверь открылась полностью, нужно мое внутреннее, пусть и вырванное болью, согласие. Моя душа должна… отозваться. Сотрудничать. Хоть на секунду. — Значит, тебе нельзя соглашаться, — просто сказал Джереми. — Он приведет Дженну, — выдохнула я, впервые озвучивая самый страшный страх. — Или тебя. Или Бонни. И даст выбор. Согласие или ваша судьба, хуже смерти. Я не знаю, смогу ли… — Сможешь, — перебил Стефан. Он спустился вниз. Его движения были плавными, точными, лишенными обычной человеческой неуверенности. В нем было что-то от того самого «Потрошителя» — хищная эффективность. — Ты сможешь, потому что должна. Потому что единственный способ выиграть против существа, которое сильнее . — Предлагаешь сдаться? — в голосе Деймона зазвенела сталь. — Предлагаю стать оружием, — холодно парировал Стефан. Их взгляды скрестились, и между ними пробежала почти осязаемая искра ненависти. — Он хочет ее? Пусть получит. Но не такой, как он ожидает. Если твоя душа, Елена, должна «сотрудничать»… что, если в момент ритуала она не просто согласится, а нападет? Не сопротивляться потоку силы, а направить его обратно? Взять контроль? — Это безумие, — прошептал Аларик. — Человеческая душа не может контролировать магию первородных. Ее разорвет. — Ее душа не совсем человеческая, — сказал Стефан, глядя прямо на меня. — В ней есть что-то… чужеродное. Ты сама это говорила. Эта чуждость может стать щитом. Идея висела в воздухе, токсичная и соблазнительная. Пожертвовать тем, что осталось от меня, чтобы ударить изнутри. Стать троянским конем в собственной судьбе. — Нужно больше информации, — сказала я, отводя взгляд от Стефана. Его план пах жертвенностью, и что-то во мне, какая-то здоровая, циничная часть, сопротивлялась. — О самом ритуале. О том, как именно «поворачивается ключ». Бонни… Я повернулась к ней. Она медленно подняла голову. Ее глаза были не пустыми, как мне показалось сначала. Они были глубокими. Как колодцы, в которых плавали отражения чужих свечей. — Бонни, в книгах твоей бабушки… есть что-то о таких ритуалах? Она не ответила. Она встала, сбросила плед и, пошатываясь, подошла к груде книг. Ее пальцы, тонкие и бледные, пробежали по корешкам, не выбирая. Она открыла одну, большую, в кожаном переплете, с железными застежками. Страницы были не из бумаги, а из тонко выделанной кожи, испещренной письменами, которые начинали двигаться, если смотреть на них слишком долго. — Здесь, — она прошептала, и ее голос звучал эхом в тихой комнате. — Проклятие крови и лунного света. Ритуал призвания древней тени… через родственную душу. Но здесь… есть сноска. Другой почерк. — Она прикоснулась к краю страницы, где мельчайшим, дрожащим почерком были вписаны слова. — «Ложный ключ ломает замок. Две души в одном сосуде… могут поссориться с приглашенным гостем». Все замерли. «Две души в одном сосуде». Это была я. — Что это значит? — спросил Джереми. — Это значит, — голос Аларика прозвучал с дивана устало и ясно, — Это потенциальная ловушка. Для Никлауса. Деймон резко повернулся ко мне. — Ты что, собираешься пригласить его на чай в свой внутренний мир и там с ним побороться? Это еще более идиотский план, чем у моего брата. — Возможно, — сказала я. Мозг работал на износ, выстраивая и тут же отвергая схемы. — Но это все, что у нас есть. Нужно понять, как активировать эту… «ссору душ». Бонни? Она снова уставилась в книгу, но взгляд ее затуманился. Она отстранилась. — Не могу… Голова… Здесь голоса… Она отшатнулась от стола, схватившись за виски. Я бросилась к ней, но было поздно. Ее глаза закатились, показав белки, и она начала говорить. Но это был не ее голос. Он был старше, грубее, пронизан болью и безумием. Голос Шейлы Беннет, вырвавшийся из небытия: — «Кровь зовет кровь! Тень идет по следу! Чтобы запереть дверь, не ломай замок… Залезь внутрь и вырви петли! Живой ключ может стать мертвым замком! Дай ему то, что он хочет… но в самой сердцевине подложи яд! Подложи… себя. Вторую себя. Пойми, дитя… ты должна умереть… чтобы живая часть осталась…» Последние слова сорвались в хрип. Бонни судорожно вздохнула и рухнула бы на пол, если бы я ее не подхватила. Она была легкой, как пушинка, и холодной, как труп. В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием Бонни. — Что, черт возьми, это было? — выдохнул Деймон. — Пророчество, — прошептал Аларик. — Или предсмертный бред сильной ведьмы. Или и то, и другое. «Умереть, чтобы живая часть осталась». Слова жгли изнутри. Я уложила Бонни на диван рядом с Алариком. Стефан подошел, накрыл ее пледом. Его лицо было невыразительным. — Она говорила о разделении, — сказал он. — О том, чтобы пожертвовать одной частью, чтобы спасти другую. Ты готова на это, Елена? Пожертвовать… той, кем ты была? — Если ее можно использовать как приманку… Почему нет? Но внутри все сжималось в холодный комок. Эта «чужая душа» — это была я. Мои воспоминания, мой характер, моя воля. Пожертвовать этим означало стать настоящей Еленой Гилберт. Или стать ничем. — Есть еще один игрок, — тихо сказала Анна. Все обернулись к ней. Она подняла голову, смахнула спутанные черные волосы. Ее глаза, красные от слез, теперь горели не болью, а холодным, беспощадным пониманием. — Катерина. Она не пешка Никлауса. Она… соавтор. Она хочет его силы для себя. Она будет пытаться перехватить ритуал. — Откуда ты знаешь? — спросил Деймон, его взгляд стал прищуренным, оценивающим. — Потому что я видела, как она смотрела на него, — Анна встала, оперлась о стену. — Не со страхом. С… голодом. С расчетом. Она сказала мне: «Великая сила требует великой жертвы. И иногда жертва должна быть очень, очень старой». Она планирует предать его. У нее есть свой план. — Хорошо, — сказала я, чувствуя, как усталость и отчаяние начинают превращаться в нечто иное — в острый, холодный расчет. — Значит, у нас три силы: Никлаус, Катерина и мы. Ритуал — поле боя. Наша цель — не победить сильнейшего, а стравить их и выжить в разборке. Для этого нам нужно: первое — понять точный механизм «согласия» и как его симулировать или подделать. Второе — узнать план Катерины. Третье — приготовить сюрприз на случай, если все пойдет к чертям. — Я займусь Катериной, — немедленно сказал Деймон. — У нас… остались невыясненные вопросы. — Нет, — резко сказал Стефан. — Ты едва держишься. Она съест тебя на завтрак. Я пойду. — Ты? — Деймон усмехнулся. — Она сломает тебя за секунду, братец. Она знает все твои кнопки. — А я знаю все ее, — холодно парировал Стефан. — И я не буду приходить как влюбленный дурак. Я приду как охотник. Между ними снова натянулась струна. Я видела, куда это ведет. К расколу. К гибели. — Вы пойдете оба, — сказала я, и мой голос прозвучал как удар хлыста. Они обернулись ко мне. — Но не вместе. Деймон — как отвлекающий фактор, раздражитель. Стефан — как основной контакт. Она попытается играть на ваших старых чувствах, Стефан. Не поддавайся. Говори с ней как… как со мной. Холодно. Прагматично. Предложи ей сделку против Никлауса. — Она не поверит, — сказал Стефан. — Она поверит в то, что ты хочешь меня спасти от него, — ответила я. — Используй это. Он долго смотрел на меня, и в его зеленых глазах что-то дрогнуло. Что-то человеческое, ранимое и бесконечно уставшее. Он кивнул. — Джереми, — я повернулась к брату. — Ты и Анна займетесь разведкой на месте. Старая каменоломня. Никлаус будет готовить площадку. Нужно узнать макет, ловушки, расстановку сил. Никаких геройств. Только глаза и уши. Джереми кивнул, его челюсть напряглась. Анна посмотрела на него, потом на меня, и кивнула тоже. В ее взгляде читалась благодарность за дело. За цель, которая оттягивала встречу с внутренним адом. — Аларик, Бонни… вы остаетесь здесь. Изучайте все, что можно. Аларик слабо кивнул. Бонни, пришедшая в себя, просто смотрела на меня широко раскрытыми глазами, полными остаточного ужаса от того, что через нее говорили. Я осталась одна в центре комнаты, чувствуя их взгляды на себе. Я раздавала приказы, как генерал перед битвой, которую не мог выиграть. Но в этом была странная, расслабляющая отрада. Действие. Даже безнадежное. Деймон подошел ко мне вплотную, понизив голос так, что слышала только я. — А что будешь делать ты? — Я, — выдохнула я, глядя в его синие, слишком живые глаза, — пойду наводить порядок в голове. Буду искать ту самую вторую душу. И договариваться с ней о цене предательства. Он усмехнулся, и в этой усмешке не было насмешки. Было что-то вроде уважения. — Удачи. Договориться с собой — самое сложное. Он развернулся и пошел прочь, на ходу натягивая кожаную куртку, скрывающую раны. Стефан, бросив на нас последний непроницаемый взгляд, последовал за ним. Я поднялась в свою временную комнату, заперла дверь и подошла к зеркалу. В нем смотрела на меня Елена Гилберт. Красивая. Хрупкая. С глазами, в которых плавала чужая, усталая решимость. — Ладно, — прошептала я своему отражению. — Нам нужно поговорить. О том, какую часть из нас придется зарезать, чтобы другая выжила. В зеркале девушка молчала. Но в глубине ее зрачков, мне показалось, мелькнуло холодное, чужое понимание. Три дня. Арифметика конца света начиналась с деления самой себя.