Кризис

Тишина после встречи с Деймоном была обманчивой. В доме пахло воском, пылью и страхом, потому что пропало электричество — Дженна зажгла все свечи, какие нашла, словно маленькое пламя могло отгородить нас от тьмы за окном. Джереми не ночевал дома. Мои пальцы, еще помнившие холод рукояти стилета, теперь листали хрустящие страницы самого страшного дневника Джонатана Гилберта — того, что был помечен не чернилами, а, как мне казалось, подсохшей кровью и сажей. «Кризис». Он описывал его не как битву, а как болезнь. Заразу, проникающую в реальность через точку разлома — двойника, чья кровь служит не ключом, а катализатором. «Она не откроет дверь, — писал он дрожащей рукой. — Она станет дверью. И через нее войдет не один хищник, а сама Тень, что пожирает миры. В ней две души — наша и чужая. Чужая позовет свою сестру из тьмы. И сестра придет, неся с собой своего повелителя…» Ледяное понимание сковало легкие. Я была не просто мишенью. Я был маяком. Моя чужая душа в теле Елены была сигналом для Катерины. А наша связь — тоннелем для чего-то большего. Для Никлауса. Раздался стук в дверь — не в парадную, а в черный ход, ведущий в сад. Три быстрых, два медленных. Условный сигнал Аларика. Я спустилась, предварительно сунув за пояс серебряный стилет. Он стоял в темноте, лицо было высечено из бледного мрамора. От него пахло дождем, землей и… железом. — Она здесь, — сказал он без предисловий, голос — низкое, опасное ворчание. — В городе. Кэтрин Пирс. Я видел. — Где? — В архивах ратуши. Она изучала планы города 1864 года. И… книгу выдачи артефактов из хранилища Совета. — Он провел рукой по лицу. — Елена, она ищет часы Гилбертов. Парные к моему кольцу. Джонатан писал, что вместе они не просто защищают. Они контролируют. Подавляют волю. Особенно — у таких, как они. Последние слова он выдохнул с трудом. Вампиров. Он до сих пор не мог принять это слово применительно к Изабель, но факты давили на него, как надгробная плита. — Иди внутрь, — сказала я. — Мы должны… Со второго этажа донесся звук разбитого стекла. Резкий, звенящий. И тут же — тихий, сладкий смех. Женский. Узнаваемый до мурашек. Мы бросились наверх. В моей комнате было холодно, хотя окно было закрыто. На моей кровати, развалившись с непринужденностью кошки, сидела Катерина. На ней было простое платье, запачканное у подола землей, будто она только что вышла из могилы. В руках она держала мою зубную щетку, вертя ее в пальцах. — Какая милая, уютная комнатка, — прошептала она голосом, который был копией моего, но с ядовитой, сладкой примесью. — И какая занятная библиотечка. Ее взгляд упал на открытый дневник Джонатаны на моем столе. Она не прочитала его. Она поняла. — О, — она сделала преувеличенно-огорченную гримасу. — Ты уже все знаешь. Как неспортивно. А я так надеялась на эффектную презентацию. Аларик замер в дверях, его рука потянулась к кольцу на пальце. Катерина лишь рассмеялась. — Не трать силы, охотничек. Твое игрушечное колечко действует на простую нежить. — Она прищурилась. — У меня за спиной стоит Тот, Кто Старше. Его сила сжигает любые чары. Но я не за этим пришла. Она встала, ее движения были неестественно плавными, словно у нее было на несколько суставов больше, чем у человека. — Я пришла за приглашением, сестренка. Ну, или как тебя там зовут в этой головушке. Ты — дверь. Но даже дверь нужно приоткрыть. Добровольно. Не обязательно кровью. Можно… болью. Или потерей. — Ее взгляд скользнул в сторону, где должен был быть Джереми. — У тебя есть что терять. А у меня, — ее губы растянулись в улыбке без единой искры тепла, — есть прекрасный новый друг. Который очень хочет встречи. Она метнулась к окну быстрее, чем я успела моргнуть. Но не чтобы сбежать. Она выбросила в темноту маленький сверток. И из тени сада, с тихим шуршанием листьев, его поймала Анна. Бледная, с красными от слез глазами, но с новым, стальным выражением на лице. В ее руке был не сверток, а старый кожаный футляр. — Часы Гилбертов, — прошептал Аларик с ненавистью. — Она украла их из хранилища. — Не украла, милый, — поправила Катерина, уже сидя на подоконнике. — Забрала свое. Ведь это я подсказала твоему пра-пра-дедушке Елена, как их сделать, чтобы потом контролировать всех. Забавно, правда? Она посмотрела прямо на меня. — Деймон ищет меня, чтобы уничтожить. Стефан — чтобы спасти. А этот милый ребенок, — кивок в сторону Анны, — помогает им, потому что я пообещала вернуть ей маму. Ложь, конечно. Перл была слаба. Но надежда — такая хрупкая штука, ее так легко направлять. Они роются в архивах, ищут упоминания о «Кризисе». Они думают, что это ключ к победе. Ха! Это ключ к их гибели. Каждый найденный ими документ, каждая расшифрованная запись — это еще один шаг к его приходу. Она бросила на меня последний, долгий взгляд — смесь зависти, ненависти и какого-то perverse любопытства. — Он уже в пути, твой «жених». И знает он о тебе… все. Приятных снов, двойничек. И готовься к свадьбе. Она будет кровавой. Она откинулась назад, выпав из окна, и растворилась в ночи, будто ее и не было. Анна метнулась за ней, не глядя в нашу сторону.

***

Следующие два дня прошли в лихорадочных попытках предупредить братьев. Они не отвечали на звонки. Их нигде не было видно. Город, и без того напряженный, затих в предгрозовом оцепенении. Мы нашли их на третий день. В особняке Сальваторе. Дверь была распахнута. Внутри царил хаос — книги, карты, древние свитки были разбросаны повсюму. Посреди гостиной, на полу, лежали Стефан и Деймон. Стефан был без сознания, с огромным синяком на виске, но дышал. Рядом с ним, обняв его за плечи, сидела Анна. Ее лицо было залито слезами, но в глазах горело не раскаяние, а яростное отчаяние. — Я не знала! — выкрикнула она, увидев нас. — Она сказала, что это поможет! Что мы найдем способ убить его, Никлауса! Деймон был в худшем состоянии. Он был на ногах, но еле стоял, прислонившись к каминной полке. Его рубашка была порвана, и сквозь разрывы виднелись страшные раны — не от серебра или дерева, а словно от когтей огромного зверя. Они почти не затягивались, сочась черной, густой субстанцией. И в центре комнаты, рассматривая с видом победителя разбитую вазу эпохи Возрождения, стоял он. Никлаус. Он был невысок, почти хрупок на вид. Белокурые кудри, изящные черты лица, дорогой, но немаркий костюм. Но его присутствие заполняло комнату, давило на барабанные перепонки, заставляло воздух вибрировать низкочастотным гудением древней силы. Он обернулся. Его глаза были не просто холодными. Они были пустыми. Как глубокий космос, где нет места ни жалости, ни гневу, лишь безграничное, всепоглощающее любопытство и голод. — А вот и невеста, — произнес он мягким, мелодичным голосом с легким британским акцентом. — И… охранник. С игрушечным колечком. Как трогательно. Аларик шагнул вперед, подняв руку с кольцом. Оно вспыхнуло тусклым серебряным светом. Никлаус даже не моргнул. Он лишь махнул рукой — легкий, небрежный жест. Невидимый удар силы отшвырнул Аларика через всю комнату. Он врезался в стену с глухим стуком и рухнул. — Неудачник, — вздохнул Никлаус, отводя взгляд, как от надоевшей мухи. Затем он посмотрел на Деймона. — А этот… развлекал меня. Называл меня тираном. Угрожал. Был довольно настойчив. За что и получил. — Он сделал шаг к Деймону. — Но он надоел. И теперь я заберу его жизнь. Не из злобы. Просто… чтобы посмотреть, как отреагирует невеста. Научный интерес. Он двинулся. Не со сверхъестественной скоростью. Он просто присутствовал рядом с Деймоном в следующий миг, его изящные пальцы уже сжимали горло вампира. Деймон захрипел, пытаясь вырваться, но его силы, казалось, испарялись рядом с первородным. «Беги!» — кричал во мне инстинкт. «Он убьет его!» — кричало что-то другое. Что-то острое, иррациональное и ужасно глупое. Я шагнула вперед. Не с оружием. С пустыми руками. — Остановитесь. Никлаус повернул голову, его брови удивленно поползли вверх. — Молодая леди, у вас есть просьба? — Вы пришли за мной. Чтобы провести ритуал. Для этого вам нужна я. Живая. И… сотрудничающая. Хотя бы на минимальном уровне. — И? — он сжал пальцы, и Деймон издал хрустящий звук. — И если вы убьете его, — голос мой не дрогнул, хотя внутри все сжалось в ледяной комок, — вы не получите моего сотрудничества. Вы получите войну. Я не буду вашей дверью. И я найду способ, как сжечь вас изнутри. Я уже изучаю вашу историю. Я знаю про вашу семью. Про ваши страхи. Убьете его — и ваше вечное существование превратится в бесконечную охоту на меня. А я, — я позволила себе ледяную улыбку, — я очень, очень хороша в том, чтобы выживать. Никлаус замер. Его пустые глаза впервые загорелись интересом. Не человеческим. Интересом коллекционера, нашедшего неожиданно ценный экземпляр. — Вы торгуетесь. За жизнь этого… шума. Забавно. — Он отпустил Деймона. Тот рухнул на колени, давясь кашлем. — Хорошо. Он жив. Пока. Он будет моей гарантией вашего хорошего поведения. Нарушите условия — и я позволю себе с ним… поиграть. Годами. Он повернулся и пошел к выходу, не глядя больше ни на кого. — Готовьтесь, Елена Гилберт. Ритуал начнется в полнолуние. Через три дня. А пока… наслаждайтесь обществом друг друга. Это могут быть ваши последние моменты тепла. — На пороге он обернулся. — О, и Катерина передает привет. Она будет моей почетной гостьей. Он вышел. Давление спало. В комнате повисла тишина, нарушаемая только хриплым дыханием Деймона и тихими всхлипами Анны. Я подбежала к Аларику. Он был жив, но с проломленным ребром. Джереми, которого мы нашли спящим наверху (Катерина, видимо, просто усыпила его), помог мне перетащить его на диван. И только потом я подошла к Деймону. Он все еще сидел на полу, обхватив горло. Его раны все еще сочились. — Идиот, — выдохнула я, опускаясь перед ним на колени. — Что ты думал, нападая на него? Он поднял на меня взгляд. В его голубых глазах не было ни страха, ни боли. Была бешеная, неистовая ярость. И что-то еще. Что-то, от чего у меня перехватило дыхание. — Думал… что если убью его… то тебе не придется… торговаться, — прохрипел он, каждое слово давалось ему с болью. Он пытался защитить меня. Бессмысленно, жестоко, самоубийственно. Но пытался. Я не думала. Инстинкт, тот самый, противный, предательский инстинкт этого тела и моей собственной, измотанной души, сжался, а потом вырвался наружу. Я наклонилась и прижалась губами к его губам. Это не был нежный поцелуй. Это был поцелуй-вызов, смесь соли, крови, вербены и чистой, нерафинированной ярости. В нем была благодарность за его глупость. Ярость за его раны. И животный, первобытный страх перед тем, что я едва не потеряла его — этого опасного, непредсказуемого, единственного, кто смотрел на меня не как на Елену или Катерину, а как на равную. Он ответил с той же силой, вцепившись рукой в мои волосы, притягивая ближе, игнорируя боль. Это длилось мгновение — вечность. Мы разорвали поцелуй одновременно, задыхаясь. Лоб в лоб. — Больше… никогда… не делай этого, — прошептала я, и голос сорвался. — Он убьет тебя. Он хрипло рассмеялся, и капли крови выступили у него на губах. — Обещаю, золотце. В следующий раз… я буду умнее. Мы сидели там, на холодном полу разгромленного особняка, среди книг о нашем конце света, окруженные ранеными. И в этой точке краха, в преддверии неминуемой гибели, между нами возникла новая связь. Хрупкая. Опасная. Сделанная не из нежности, а из стали, крови и общей ненависти к надвигающейся тьме.