Иллюзия тишины

Несколько дней текли, как густая, тёмная вода подо льдом. Мэй-Лин, повинуясь яростному наказу Эстер, мучительно придумывала варианты новых «опасных» номеров. Она предлагала иллюзию с разрезанием шёлкового полотна острыми веерами, танец с ядовитыми (на самом деле безобидными и выдрессированными) змеями, балансирование на лезвиях. Но Эстер, чья алчность разгоралась с каждым успешным представлением, хватала воздух, требуя большего размаха, большего огня, большего страха. «Они хотят видеть, как ты балансируешь между жизнью и смертью, глупенькая! – шипела она. – Придумай что-то такое, от чего у них дыхание перехватит!». Мэй отступала в глухую, молчаливую оборону, чувствуя, как внутри закипает глухое, новое для неё чувство — неповиновение. Она продолжала оттачивать старые иллюзии, внося в них отточенную, почти медитативную грацию. Её выступления по-прежнему собирали толпы, но сама она была где-то далеко. Её мысли были целиком поглощены Бобом Греем. Она наблюдала за каждым его выходом на сцену, и теперь видела не просто клоуна, а целого человека: как походка его становилась тяжелее к концу дня, как он иногда потирал поясницу, как его смех за кулисами, обращённый к Ингрид, отличался от сценического. Он стал для неё солнцем в мрачном небе Дерри. И с каждым часом образ молчаливой диковинки становился для неё всё более невыносимой тюрьмой. Ей хотелось закричать ему вслед, окликнуть его по имени, спросить, как прошёл день. Молчание, бывшее её щитом, теперь давило, как свинцовый колпак.

***

День, когда случилось непоправимое, был душным и безветренным. Воздух в Дерри, как всегда, пах грозой и гниющими водорослями. Мэй сидела перед своим потрескавшимся зеркалом, готовясь к вечернему представлению. Процесс нанесения грима, когда-то бывший ритуалом сокрытия, теперь стал ежевечерней пыткой. Белила ложились на кожу, словно саван, алый сурик для губ казался кровью на лезвии. Внезапный, робкий стук в дверь заставил её вздрогнуть. Не Боб — тот стучал иначе. Она осторожно приоткрыла, и её сердце ёкнуло. На пороге стояла Ингрид. Одна. В своём простом платьице, с лицом, озарённым смелой, заговорщицкой улыбкой. — Фея! — прошептала девочка и, не дожидаясь приглашения, юркнула внутрь. Мэй замерла, охваченная паникой. Она тут же выглянула наружу — нет ли поблизости Эстер? Улица была пустынна. Она захлопнула дверь и повернулась к девочке, жестами пытаясь выразить: Опасно! Почему ты одна? Ингрид, не смущаясь, начала свой оживлённый рассказ, щедро сдобренный жестами. — Я пришла навестить тебя. Папа репетирует. Рука прошла? Не болит? — Она указала на своё предплечье, затем на руку Мэй, её лицо выражало искреннюю заботу. Мэй, тронутая, кивнула, показав жестом: Всё хорошо, спасибо. Но её глаза снова метнулись к двери. Она пыталась жестами объяснить Ингрид, что та должна уйти, что хозяйка может прийти в любую минуту. Но девочку было не остановить. Её внимание привлекли баночки и кисточки на столике. Она подошла ближе, рассматривая почти готовый грим на лице Мэй-Лин — белое, как фарфор, лицо, подведённые тушью глаза, ещё не тронутые краской губы. — Ой, как интересно! — прошептала Ингрид. И тогда в её тёмных глазах загорелся озорной огонёк. Она повернулась к Мэй и, сложив ладони у груди в молящем жесте, затараторила, сопровождая речь выразительной пантомимой: — Сделай мне тоже? Пожалуйста? Я хочу быть восточной принцессой, как ты! Хоть немножко? Мэй отпрянула, как от огня. Она решительно замотала головой, жестами показывая: Нет. Нельзя. Опасно. Она снова указала на дверь, пытаясь мягко, но настойчиво подтолкнуть девочку к выходу. Но Ингрид была упряма. Она надула губки, и её взгляд упал на открытую баночку с белилами. Искушение оказалось сильнее страха. Пока Мэй на мгновение отвернулась, чтобы взять платок, девочка быстрым движением сунула палец в банку и, подбежав к зеркалу, размазала густую белую массу по своей щеке. — Ингрид, нет! — мысленный крик Мэй-Лин вырвался наружу беззвучно. Она бросилась к ней, чтобы остановить. Но было уже поздно. Дверь вагончика с оглушительным грохотом распахнулась, ударившись о стену. В проёме, как боевой корабль под чёрным флагом, стояла Мадам Эстер. Её лицо, уже накрашенное для вечера, исказилось от немой ярости, когда она увидела сцену перед собой: её «дорогую диковинку» и эту… эту девочку-оборванку, дочь пропойцы-клоуна, с белым пятном на щеке и дерзко оскверняющую её святая святых — реквизит и тайну образа. — Ты! — её голос был хриплым от бешенства. — Мерзкая девчонка! Как ты посмела сюда сунуться?! Я же предупреждала! Она не стала ждать объяснений. Двумя быстрыми шагами она оказалась рядом с ошеломлённой Ингрид, её рука с длинными, острыми ногтями впилась в ухо девочки, сжав его в тисках. — Ай! Отпусти! — взвизгнула Ингрид от неожиданной и резкой боли. Слёзы брызнули из её глаз. — Я тебя отпущу, я тебя сейчас так отпущу, что ты отсюда полетишь! — зашипела Эстер, с силой дёргая Ингрид за ухо и волоча её к выходу. — Я твоему папаше покажу, как воспитывать собственное отродье! Мэй-Лин окаменела на секунду. Потом инстинкт, более сильный, чем страх, чем годы подавления, вытолкнул её вперёд. Она бросилась следом. — Нет! Стойте! — вырвалось у неё, но Эстер уже выволокла кричащую Ингрид на улицу. Ужасающая сцена разворачивалась на глазах у нескольких артистов, вышедших покурить. Эстер, не обращая внимания на зрителей, продолжала тащить девочку, которая плакала и упиралась. — Я же говорила не соваться! Теперь получишь по заслугам! — Отпусти меня, ты злая! — кричала Ингрид и, отчаявшись, изловчилась и больно пнула Эстер в голень. — А-аррх! — вскрикнула Эстер, и её лицо покраснело от бешенства. — Ах, ты, гадина! — Она отпустила ухо Ингрид и, занеся руку, собралась отвесить девочке звонкую оплеуху. И в этот миг что-то в Мэй-Лин сломалось. Сломалось окончательно и бесповоротно. Весь страх, вся выдержка, все годы молчаливого подчинения испарились, сгорели в одно мгновение. Она рванулась вперёд и перехватила занесённую руку Эстер в воздухе, сжав её запястье с силой, которую сама в себе не знала. И заговорила. Голос её был низким, сдавленным от эмоций, с лёгким, музыкальным акцентом, но слова звучали чётко и ясно, на английском: — Не смейте её трогать. Оставьте её в покое. Повисла мёртвая тишина. Ингрид перестала плакать, уставившись на Мэй широкими, полными слёз и изумления глазами. Эстер застыла, её собственное лицо отражало шок, сменяющийся нарастающей, апоплексической яростью. — Как… — прошипела Эстер, выдыхая воздух, как разъярённая змея. — Как ты смеешь мне приказывать?! Ты… ты ничтожество! Ты разрушаешь всё, что я построила! Весь образ! Тайну! И ради этой… этой… Она не успела договорить. Из-за угла, привлечённый криками, стремительно появился Боб. Он был без грима, в рабочей рубашке, лицо его было бледным от тревоги. Увидев сцену — дочь, прижимающую ладонь к покрасневшему уху, Мэй, сжимающую руку Эстер, — его глаза стали холодными, как датский лёд. — Что здесь происходит? — его голос прозвучал негромко, но в нём была такая сталь, что даже Эстер на миг отступила. — Папа! — Ингрид бросилась к нему, прижалась, всхлипывая. — Она… она схватила меня за ухо! И хотела ударить! Боб опустился на одно колено, чтобы быть с дочерью на одном уровне. Он осторожно отвёл её руку, увидел красное пятно на мочке уха. Взгляд его медленно поднялся на Эстер. В нём не было крика. Было нечто худшее — ледяное, бездонное презрение. — Вы, — произнёс он отчётливо, — посмели обидеть мою дочь. Эстер, оправившись, фыркнула, высвобождая свою руку из ослабевшей хватки Мэй. — А она что делала в моём вагончике? Уродовала мой реквизит! Я предупреждала вас, мистер Грей, держать своё отродье подальше от моей собственности! — Ваша собственность? — Боб медленно поднялся во весь свой рост. Он был на голову выше Эстер, и теперь его фигура казалась грозной. — Моя дочь — не отродье. А Мэй-Лин, — он бросил быстрый взгляд на девушку, всё ещё стоящую как вкопанная, — тоже не ваша собственность. Это человек. Или вы уже забыли, что это такое? Эстер закатила глаза с преувеличенным презрением. — О, пожалуйста, не читайте мне проповедей, пропойца вы этакий! Вы все здесь — отбросы, живущие подачками таких, как я! И она, — она ткнула пальцем в сторону Мэй, — моя купленная диковинка. Я вытащила её из грязи, дала ей работу, образ! И она мне обязана всем! А вы, со своей паршивой семейкой, только портите её! Она стала дерзкой, невоспитанной! Боб сделал шаг вперёд. Его спокойствие было пугающим. — Вы не имеете права так говорить. Ни о моей дочери, ни о ней. Мэй-Лин проявила больше человечности и смелости, чем вы за всю вашу жизнь. Она защитила ребёнка. А что сделали вы? Напали на восьмилетнюю девочку. Поздравляю. Геройский поступок. — Как вы смеете со мной так разговаривать?! — взвизгнула Эстер, трясясь от бешенства. — Я пожалуюсь Сантини! Вас вышвырнут отсюда к чёртовой матери! — Пожалуйтесь, — холодно парировал Боб. — Расскажите, как вы издеваетесь над своей артисткой и нападаете на детей. Уверен, это произведёт фурор. Эстер поняла, что на этот раз встретила стену, которую не прошибёшь истерикой. Она перевела дух, её взгляд, полный ненависти, скользнул по Мэй. — А ты… — она прошипела. — Ты у меня ещё попляшешь. Всему карнавалу расскажу, какая ты «немая». Посмотрим, как ты тогда будешь выступать. А сейчас — немедленно марш в вагончик! Репетировать новый номер! И чтобы я больше не видела здесь этих… личностей! Мэй, оглушённая всем произошедшим, услышав привычный приказ, на автомате сделала шаг в сторону своего вагончика. Её разум был в хаосе: она выдала себя, она навлекла беду на Боба и Ингрид, всё рухнуло. И тут тихий, но чёткий голосок Ингрид разрезал тягостную паузу: — Папа… папа, а фея… она разговаривает на английском. Она всё понимает. Слова повисли в воздухе. Боб медленно повернул голову. Он посмотрел на Мэй-Лин. Не через призму жестов и улыбок. Прямо. Его голубые глаза, полные минутой назад ярости и защиты, теперь отражали лишь глубочайшее, ошеломлённое недоумение. Он смотрел на неё, будто видел впервые. Видел не иллюзию, не тайну, а живую женщину, которая только что заговорила. И которая всё это время… понимала. Понимала его исповеди, его шутки, его боль. В его взгляде не было гнева. Была растерянность. И какая-то глубокая, щемящая обида — не за обман, а за то, что он раскрылся перед ней, как перед глухой стеной, а стена оказалась живой и всё слышащей. Мэй встретила его взгляд. И в её глазах было всё: панический стыд, мольба о прощении, немое объяснение. Но она не смогла выдержать этого молчаливого вопроса. Её сердце, только что гревшееся его защитой, теперь сжалось в ледяной ком от стыда и страха. — Я… простите… — прошептала она, и её голос, такой недавно твёрдый, снова стал тихим и сбивчивым. Она больше не могла здесь стоять. Под взглядами Боба, под ядовитым торжествующим взором Эстер, под любопытными взглядами нескольких артистов, вышедших на шум. Она развернулась и убежала. Бросилась в свой вагончик, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, впервые не в силах сдержать рыдания. Не из-за угроз Эстер. А из-за того потерянного, ошеломлённого взгляда в голубых глазах Боба Грея. Она потеряла его. Только что обрела — и тут же потеряла. И виной тому была не злая хозяйка, а её собственная, многолетняя, необходимая для выживания, но теперь оказавшаяся предательской, ложь.