Granite

High as hell, feeling fine, nothing bad but nothing kind Not, not a word from me, at least nothing you would mind In my head, in my head I get lonely sometimes Feeling fly, coming down, never bad cause we're never out You'll never call the cops again, I'll never call her mine In my head, in my head I get lonely sometimes “Cocaine Jesus” - Rainbow Kitten Surprise

***

Он подрывается от кошмара. Это новый фильм в его коллекции, наполненный бело-голубым освещением и неоново-яркой кровью, он выделяется на фоне привычных темных, землистых и дымно-серых оттенков с краткими вспышками зеленого, которые обычно преследуют его по ночам. И вместо трупного запаха и аромата озона от большого количества заклинаний в носу застревает горький больничный запах антисептика. Гарри приподнимается со своей кровати, пытаясь нащупать в сером предрассветном свете свои очки, небрежно брошенные на тумбочку. Быстрый темпус показывает, что в лазарете раннее утро, и до новой смены еще несколько часов - самое тихое время для больницы, ведь даже буйные ночные пациенты к этому времени успевают успокоиться и заснуть. Тонкие, накрахмаленные простыни шуршат слишком громко в тишине палаты, но писк приборов кажется еле заметным на общем спокойном фоне. Где-то за тонкими дверями изредка тихо шелестят халаты медиковедьм. Гарри боится пошевелиться и ложится обратно в постель, укладывая голову на тонкую, слишком мягкую подушку, которой совершенно не хватает. Он поворачивает голову влево, трясь здоровой щекой о шероховатый материал дешевой наволочки, немного пахнущей затхлым порошком, и долго смотрит на Северуса, что спит на соседней койке. Даже в серой темноте, где ночные тени только начинают светлеть, а силуэты приобретать очертания, он наблюдает, как грудь мужчины поднимается и опускается при дыхании. Сквозь больничную рубашку выделяются белые бинты и хирургические пластыри, и несколько трубок идут от сердца к магловским зачарованным аппаратам. Больница Святого Мунго давно начала использовать магловские медицинские технологии на пару с заклинаниями, артефактами и зельями, и многие из тех машин, что сейчас находятся в лазарете Хогвартса были взяты напрямую из обломков бывшего главного магического госпиталя. Они потертые, кое-где погнутые, испещрены нацарапанными на них рунами поверх цепочек старых, иногда сбоят от энергетических вспышек, но все еще надежные и исправно выполняют свою миссию. Тихо капает капельница, но не слышно шума насоса аппарата ИВЛ, и Северус дышит самостоятельно с кислородной трубкой у носа, что удивляет Гарри, хотя он и не может жаловаться. Длинные волосы мужчины растрепаны и черным пятном растекаются вокруг него по подушке, на шее также виднеются пластыри и на лицо наложены швы. Огромный фиолетовый синяк проступает под глазом вместе с множеством мелких царапин, разбитые губы опухли и нос, конечно же, сломан и тампонирован марлей. Вообще Северус любит ломать свой длинный клюв, и, кажется, буквально каждый, с кем он дерется, ставит себе задачу ударить его именно туда. Но, в общем и целом, мужчина выглядит не так уж и плохо. Хотя теперь для Гарри все, что не распоротый живот и вываливающиеся органы - уже неплохо. Сам Гарри ощущал сильнейшее истощение и легкую температуру, но уже не мог спать. Кто же знал, что чтобы выспаться впервые за неделю, нужно будет попасть в больницу, а он наоборот - всячески старался ее избегать, дурак. Морозило, но сил наложить согревающие чары не было, приходилось трястись под тонкой простыней, которую тут называли одеялом. На самом деле, Гарри нравились больничные койки и боксы, они в какой-то мере были уютны в своей простоте и чистоте, несмотря на внешние шероховатости, но сейчас он бы многое отдал, чтобы точно так же проснуться в квартире в Камдене, на диване, укрытый пледом, и в окружении чертежей и расчетов, а по небольшому телевизору на минимальной громкости играл бы “BBC Breakfast” и ведущая Софи Рэйуорт зачитывала утренние новости, пока Северус шуршал на открытой кухне, ворча на турку с кофе, которое никогда-никогда у него не убегает. Будто это был очередной кошмар, навеянный Палочником (никогда не давайте Гарри выбирать названия для чего-либо, он сможет оскорбить даже подкроватного монстра), от которого он сбежал из дома на Гриммо, а сам Северус, живой и здоровый, готовит завтрак, уже планируя выпихнуть Гарри из своего дома и не портить себе единственный выходной. Конечно же, Поттер никуда не уйдет вплоть до обеда, и они погрязнут в бумагах, а вместо телевизора на середину гостинной выдвинут грифельную доску с расчетами и уравнениями реакций. В качестве извинений, Гарри приготовит извращенную, быструю версию говядины по-бургундски на ужин, а потом будет все-таки выставлен за дверь. Было бы приятно продолжать придерживаться их устоявшегося распорядка и межличностной динамики, но Гарри не может не признать, что после событий прошлого дня в их отношениях измениться многое. По крайней мере со стороны самого юноши, потому что… Что это, блять, такое вообще было? Он даже не может сказать, что таящиеся в ментальном Чулане-Под-Лестницей, куда он скидывал все неудобные эмоции, чувства от перепуга вылезли наружу, потому что, чтобы изначально запереть их туда, Гарри нужно было вообще осознать и признать их существование. Какие чувства заставили его настолько бояться? Сейчас лихорадочный мозг, работающий на аварийной системе питания, не собирался давать должного ответа, отзываясь колкой головной болью на мысленные потуги. (Северус бы сказал, что такое происходит на любые попытки Поттера задействовать свое серое вещество) Сейчас у Гарри были куда более насущные проблемы, а именно постепенно спадающее действие обезболивающих зелий и заморозки. Правая опухшая щека пульсировала, болела и нещадно чесалась, а из-за порезов на руках он с трудом двигал запястьями, хотя вчера совершенно не обращал на это внимание. Заснуть было невозможно, а звать сестер, когда было всего ничего до утреннего обхода означало обнаружить себя раньше времени. Гарри не был уверен, что Поппи разрешит ему находиться в этой палате. Так что, волевым решением, он решил остаться в подвешенном состоянии, наслаждаясь постепенно рассветающим, тихим утром и наблюдая, как серый цвет, будто туман, постепенно отступает, сменяясь нежными солнечными лучами, медленно проникающими внутрь палаты через два слоя из окна и плотной ширмы.

***

– Гарри, милый, у тебя температура тридцать девять и девять, – Поппи разглядывала градусник слегка недоуменным, но больше уставшим взглядом, – И что, Мерлина ради, ты тут делаешь? – Хах, еще один градус - и я водка, – невнятно пробормотал Гарри, цепляясь за промокшую от холодного пота простыню. Он все-таки умудрился заснуть плоть до утреннего обхода. – Хельга, помоги мне, – вздохнула медиковедьма, взбалтывая бутылочку с белой, мутной жидкостью жаропонижающего. Таким образом полусознательному Гарри также воткнули капельницу, накормили зельями, сменили повязки и принесли стеганое пуховое одеяло, так что он сладко проспал плоть до полдника. Когда он очнулся во второй раз, температура уже спала до тридцати семи, и ему позволили съесть чечевичного супа с невероятно мягкой булочкой. – И на что я надеялась? Этого следовало ожидать, – ворковала вокруг него Поппи, сменяя капельницу. Гарри не мог похвастаться пятью пакетами, как у Северуса, у него их стояло всего два, и как он выяснил, два - его среднее арифметическое число капельниц по попаданию в лазарет. – Ты ведь не согласишься переселиться в другую палату, не так ли? – Поппи уперла руки в бока. С самого утра ее передник уже был слегка забрызган кровью. Гарри тем временем украдкой переглянулся со спрятавшимся под соседней кушеткой Барсуком, и пожал плечами. – Знаешь, медсестры уже делают ставки, когда ты отсюда сбежишь, – бросила она ему, поправляя одеяло. – И какое максимальное время? – Чуть больше суток в общем, и четыре часа, если Северус каким-то чудом придет в себя за это время. Репутация между Поттером и Снейпом говорила сама за себя. Люди до сих пор не могут себе представить, как те умудряются работать вместе. Ну как-как, с матами, угрозами расправы и легким летанием предметов по комнате, конечно. – Думают, я не выдержу Снейпа, или он не выдержит меня? – Зная вас, обалдуев, оба варианта верны. – Ты же не говоришь мне это специально, чтобы я остался здесь подольше чисто из вредности? Поппи загадочно усмехнулась: – Мы с Элизабет поставили большие деньги, не заставляй нас разочаровываться в вашей способности вести себя как взрослые люди. И да, – она забрала тарелку супа и направилась к выходу, – Если уж притащил кота, то хотя бы держи его на своей кровати и не трогай руками, не хватало нам тут еще инфекции в швах. Гарри крякнул от неожиданности и Барсук жалобно мяукнул из своего укрытия.

***

В лазарете было прекрасно все - вкусная еда, уход, хороший сон без потусторонних существ, ломящихся в твою спальню и называющих тебя Хозяином и всеми силами пытающиеся или привлечь твое внимание, или сожрать твою душу, чтобы повысить собственные магические способности. Единственное, что Гарри не учел - невыносимая скука. Журналы Северуса не помогали, а половина страниц была вообще склеена специальным запечатывающим заклинанием на крови, созданным для дневников, чтобы открыть их мог только хозяин вещи. И все равно записи были нацелены на зельеварение, в котором Гарри стал разбираться чуть лучше, но к котлу его без лишней необходимости не подпускали до сих пор. Он мог придумать, какое зелье подошло бы к его артефакту и как их совместить, но чтобы сварить самостоятельно что-то сложнее седьмого курса или, не дай Боже, усовершенствовать состав? Дом на Гриммо требует ремонта, а не капитальной перестройки посредствам полного сноса здания. В общем, ближе к вечернему обходу, когда температура совсем спала, а гонять Барсука трансфигурированной из кусочка марли мышкой совсем наскучило, Гарри был готов на стенку лезть. Потому что когда его мозгу нечем заняться - он начинает думать. И все, что ему остается в четырех стенах голой палаты - это смотреть на Северуса и пытаться разобраться, что он, черт возьми, к нему чувствует. И это был ахренительно сложный вопрос, которого он избегал последние несколько лет. Что для него Северус? Первое, что он всегда отвечает другим людям на этот вопрос, если у тех хватало смелости его задать, - напарник по экспериментам, ведь, по сути, так и есть. Они собираются вместе только для того, чтобы что-нибудь разработать, создать, обсудить или взорвать, хотя последний вариант обычно никогда не планируется. Только так Гарри узнал что, оказывается, у великого Снейпа тоже плавятся котлы. Для всех они просто коллеги - ученые, друг для друга тоже. Но еще ни к одному своему коллеге Гарри не врывался домой в час ночи, чтобы показать очередную выкованную побрякушку, не просился переночевать на диване. Ни с одним из них не мог в полной мере показать и рассказать то, что происходит в тенях. Поведать обо всех ужасах, которые с ним происходят, как с некромантом, и которые он творит самостоятельно, и в ответ встретить спокойный, рассудительный взгляд вместо глаз, полных ужаса, жалости или отвращения. Ни у одного из них он не может ходить по дому и ставить в проигрыватель свои любимые пластинки, никому он не готовит ужин в качестве извинений. Никому он не обрабатывает раны, оставленные пыточными заклятиями, которыми не хочется светить перед врачам, и ни с кем не говорит о джазе, сидя на холодной плитке ванной, залитой кровью, пока вентиляция втягивает сигаретный дым. Он не слушает их игру на бас гитаре, не видел их магловских друзей и, определенно не с ними шутит черные шутки о хреновом детстве и проблемах с едой, даже если его собеседник старается никогда ничего о себе не рассказывать. Гарри не старается собрать по крупицам личность своих коллег, отчаянно навязываясь в их жизнь, потому что чувствует, что там ему спокойно. “Коллеги” не выражают глубину всего того дерьма, которое они прошли сначала в обоюдной ненависти друг к другу, к тому забавному, построенному по крупицам сосуществованию, которое имеют сейчас. Он не может назвать их друзьями, но они больше чем знакомые. Партнеры интересное слово, которое значит сильно больше, чем они есть на самом деле. Хочет ли Гарри, чтобы они стали… Партнерами? Ведь ни один из них никогда не назовет это дружбой. И почему он этого так хочет? Быстро темнеет, перед глазами или на улице - неважно. Главное, что в этой тьме он успевает потерять мысль и забыться.

***

– Гарри, у тебя совесть есть!? Юноша оборачивается, как стоял: сгорбившись, уберегая от ветра маленький огонек на ладони, с незажженной сигаретой в зубах, закутанный в одеяло поверх больничной сорочки. Рядом громыхнула стойка с капельницами, которую он катал за собой. К нему несся Сириус, позади следовал Ремус и родители. Как же странно думать об этом слове, не делая приписку “крестные” или “приемные”. – Она вышла отлить, – гундит Гарри, – Merde, Сириус, ты меня раздавишь! Блэк, будто перевозбужденная собака, которая давно не видела хозяина, врезается в него всем телом, крепко сжимая в объятиях. – Придется потерпеть, щеночек! Это твоя расплата за наши потраченные нервы. О, мои бедные нервы, никто их не ценит! – Я очень уважаю твои нервы, они мои старые друзья. Последние двадцать лет я только о них и слышу. А теперь - отпусти, пожалуйста, у меня все тело болит. Сириус отпрянул, и Гарри показалось, что тот сейчас жалобно заскулит от разочарования. – Ты сказал, что пойдешь проверить глаз, а в итоге пропал на сутки! Выглядишь так, будто проиграл схватку с пикси, – насупился Сириус. Гарри закатил глаза. – Но я же сказал, что буду в лазарете - я там и был. Могли спросить у Поппи, где я. – В том-то и дело, что мы спрашивали. Она отослала нас, сказав, что тебе нужен отдых. Даже палату не показала, поэтому мы решили вернуться домой, – подошедший Ремус ласково погладил его по голове, стараясь не задеть бинты, и по привычке проиграл борьбу с его кудрями. Сейчас Гарри был готов молиться на мадам Помфри, самую великую женщину в Англии, что она ничего им не сказала. Он был готов сделать все, что угодно, даже перепроверять расчеты дважды и трижды, несмотря на то, что это безумно скучно. – Главное скажи, ты в порядке?– Ремус положил обе руки ему на плечи, внимательно оглядывая. – Да. В случайном, – усмехнулся Гарри и наконец зажег чертову сигарету, глубоко затягиваясь. Он уже был готов на стенку лезть и еле выскользнул из палаты в небольшой дворик, так как ненавидел никотиновые пластыри. Как и Северус, в общем-то, но тому придется потерпеть, ведь если Гарри может передвигаться в вертикальном положении, то для мужчины ближайшую неделю это будет проблематично. Ремус укорительно посмотрел на него, Сириус воспользовался моментом и быстро вынул собственную сигарету из изящного портсигара из глубокого, темно-зеленого цвета крокодиловой кожи. – Мне кажется, или в правилах запрещено курить на территории школы? – спросил Люпин, складывая руки на груди в включая “учительский” тон. На него уставились четыре недоуменных взгляда. – Луни, вот не тебе такое говорить. – Делай, как я говорю, а не как я сам делаю. Они рассмеялись, но Гарри протяжно застонал, потревожив заживающую щеку. Все поморщились, представив, каково это. – Не знала, что ты куришь, – заметила Лили, – Хотя это, наверное, было ожидаемо. – Я знаю про тебя достаточно историй, чтобы ты не смела осуждать меня за это, – усмехнулся Гарри, указывая на девушку сигаретой. Та в ответ лишь пожала плечами и задорно улыбнулась. Юноша не мог не задержать взгляд на том, как летнее солнце ореолом освещало ее рыжие волосы и лучи проходили сквозь пряди. Черт, воспоминания Северуса оказывается были такими точными. На секунду ему поплохело, будто перед ним снова не живой человек, а лишь дымка чужих образов. – Гарри? Все хорошо? Он проморгался, приходя в себя, но видение никуда не исчезло. Лили подошла к нему ближе, ее волосы вспыхнули в последний раз и потухли в тени замка. Она нерешительно прикоснулась кончиками пальцев к его руке, выглядывающей из-под кокона одеяла, ее обеспокоенные зеленые глаза внимательно вглядывались в его лицо. – Тебе стало хуже? Может нам позвать мадам Помфри? Гарри откашлялся и отпрянул от теплого, нежного прикосновения, из-за которого все внутри сжималось тисками. – Нет, не стоит, я в порядке. Все хорошо, просто задумался. Тем более, я выбрался сюда без ее ведома. – Гарри! – раздался хор голосов.

***

Прошло еще три дня, ставки большинства врачей и даже некоторых пациентов были проиграны, Поппи и Элизабет стали еще более состоятельными дамами, а лазарет с удивлением наблюдал неведомую доселе картину: Поттер, который добровольно лечится. Наблюдали, а после проклинали, потому как Поттер в ограниченном пространстве - это крайне назойливый Поттер. Глаз восстанавливался медленно, но уверенно, благодаря зельям, которых с запасом на будущее наварил сам Северус, и вот уже вместо толстого слоя бинтов на пол головы, будто претерпевший лоботомию, Гарри изображал пирата с глазным медицинским пластырем. Хотя ему уже начинало казаться, что вечно закрытое веко и вовсе срослось и переплелось там ресницами. Истощенное магическое ядро постепенно восстанавливалось благодаря капельницами и нейтральной магии замка, да и общее состояние приходило в норму, особенно сон. И кормили вкусно. Не то, чтобы он жаловался на стяпню Критчера, но у старого эльфа было переменчивое настроение и любовь к кулинарным изыскам, так что Поттер часто вынужденно оказывался у плиты. Блэку в вопросах готовки не доверяли, хотя тот искренне старался, но при это считал магловскую пиццу из “Warehouse” лучшей едой в мире, так что Гарри великодушно заходил за ней каждый раз, когда оказывался в районе Камдена. В общем, Гарри чувствовал себя так, будто приехал в санаторий где-нибудь на берегу Хэмпшира, если только не считать штатива с инфузионными мешками, в которых плескалась профилактическая доза укрепляющих с витаминами. Он подозревал, что Поппи прописывает ему их из вредности и частично от шока, что ее постоянно избегающий полноценного лечения пациент сам дается в руки, и она таким образом закрывала гештальты. С родителями и… Крестными родителями Гарри встречался раз в день на небольших прогулках по внутреннему дворику недалеко от лазарета, которые ему прописала сама Поппи. То есть, в “курилке”. Лили и Джеймс бегали под изменяющими внешность артефактами, натасканными из кладовых авроров, а большего и не нужно было. Никто не собирался искать в странноватых, вернувшихся из длительного пребывания в Америке хиппи-молодоженах давно умерших старших Поттеров. Несмотря на подтвержденную всеми возможными способами личность, высший командный состав Ордена не спешил делать громкое объявление, состряпав вполне сносную историю для влюбленной парочки, которая вернулась из-за моря, желая защитить родину. Не они первые, не они последние за прошедшие годы, особенно когда конфликт из гражданской войны начал выходить за пределы островов, заползая на Францию и дальше. Нестандартным была скорее их связь с Блэком и Люпином, но те объяснили это тем, что Мэри и Джейсон были детьми их знакомых, которые попросили приглядеть за бойкими и молодыми. Но пока никто в ордене к ним особо и не лез, ведь они еще не появлялись на общих собраниях, что были временно приостановлены в связи с объявленным “переселением народов”. А Северус все не просыпался… Что было вполне нормально, смотря на тяжесть его травм, но все равно заставляло Гарри находить новые поводы оставаться взаперти лазарета, что порождало замкнутый круг скуки. Он не мог уйти, поэтому приставал к врачам, всячески ища, чем себя занять, а когда ему тактично предлагали свалить (угрожали клизмой) - возвращался в палату. В итоге он нашел свое пристанище подле мадам Помфри, все равно не выгонишь же: та решила заняться его костями. А дело состояло в том, что сломанных и неправильно сросшихся костей у Гарри было чуть ли не больше, чем в принципе находится в теле человека. Специальным заклинанием под обезболивающим кости ломались и под зельями в течении суток срастались заново. Поппи решила не мелочится и не растягивать болезненную процедуру, зная, что, пускай ее личная головная боль находится под постоянным присмотром и никуда не убегает - это временно, поэтому за один раз они брали по четыре, а то и пять переломов. Все тело Гарри гудело. Не болело, накачанное обезболивающими, что слегка мутили ему разум, заставляя ненадолго уплывать в астрал, а именно что вибрировало, будто он постоянно сидел на огромной стиральной машинке тети Петуньи. Несмотря на относительно небольшую семью, миссис Дурсль стирала в промышленных количествах, каждое воскресенье замачивая все шторы, чехлы с мебели, что уж говорить о постельном белье. Было ощущение, что в кости вворачивают шурупы, а вместе с легким наркотическим эффектом обезболивающих это выливалось в непередаваемый психоделический опыт. Он отчасти понимал хиппи, потому что картины под этой гремучей смесью писались еще куда более пестрящие и размытые, чем в его обычном, и так не очень нормальном, состоянии. На страницах своего блокнота Гарри и сам не до конца понимал, какой мир создавал, особенно с учетом того, что пролезть в то измерение было возможно только, максимум, одной рукой. Так он и проводил свое время подле Поппи, сидящей в своем кабинете за столом и перебиравшей бумаги или занимающейся заготовками трав, будто он пятилетка с раскраской, которого мама притащила с собой в офис. (Так иногда делал Вернон, забирая Дадличка в свою конторку, надеясь что тот пойдет по его стопам.) Когда же она уходила, чтобы принять нового пациента, а звали ее редко и для особенно сложных случаев, Гарри слонялся в инфернальном состоянии по школе (пока они еще не дошли до переломов в нижней части тела), ведомый Барсуком по коридорам и внутренним дворикам, пока их обоих не находили, в основном Ремус или Сириус, которые приходили проведать его. Если те и были удивлены состоянием Гарри и его излишней покладистостью, то списывали это на накопленный стресс, который достиг своего пика в день операции и тиранию Поппи. А спустя полноценную неделю добровольного заточения Гарри в лазарете, Северус пришел в себя.

***

Гарри рисовал в своем альбоме полулежа в кровати, пока отходил в промежутке между очередной порцией костероста. Лорин Хилл, со своим голосом, похожим на взбитые сливки и мед, глубоким и нежным, играла в наушниках. Плеер затерялся в складках одеяла и защитное поле вокруг магловского устройства тихонечко вибрировало где-то под боком. Погруженный в процесс, он не обратил внимание на подкравшегося Барсука, пока тот не приземлился прямо на его альбом, понабрав в шерсть стружку от карандаша, что складировалась рядом на отдельном листочке, как маленький погребальный холм в честь лени Гарри, за которую он и поплатился получившимся беспорядком. – Барсук, твою-то мать! Не замедляясь, кот, сделав пакость, моментально спрыгивает с кровати, подскальзываясь на плитке, и запрыгивает уже на кровать Северуса, с гордым видом выгибаясь и оглушительно мяукая на Гарри так, что тот слышит даже через наушники. С шерсти на чистую, белую кровать сыпется стружка. Гарри скидывает наушники и встает, чтобы забрать грязного кота подальше, но вдруг замечает движение. Барсук жмется под руку Северуса, зарываясь головой в раскрытую ладонь, пальцы которой слегка сгибаются, дрожащие и слабые, но они гладят кота между ушами. Гарри замирает и, среди оглушительных мяуканий, будто в кота запихнули пожарную машину, слышит утяжеленное дыхание и хрипы. Поднимая взгляд выше, он видит, как спокойное и гладкое до этого лицо, полностью погруженного в сон человека, искажается и морщиться от боли. – Северус? – Гарри подлетает ближе, спотыкаясь об запутавшееся в ногах одеяло и практически врезается в чужую койку. Стойка с капельницами покачивается, – Барсук, замолчи! Да заткнись ты, несносное животное! Он пытается поднять кота или хотя бы отодвинуть его и тот, к удивлению, дается на руки и вцепляется когтями в рубашку Гарри, затихая. В наступившей тишине раздается стон и веки Северуса трепещут. Сердце Гарри замирает и подпрыгивает к горлу. – П-Поппи! – начинает он слабо, а потом хватает себя в руки и несется к выходу из палаты, – Мадам Помфри! Merde! Позовите мадам Помфри! – Кричит он, практически повиснув на двери палаты, не в силах заставить себя выйти за ее пределы. На зов к ним бегут несколько медсестер...