Карамельный свет

      После ухода господина Чона дом Паков казалось, ещё долго вибрировал от остаточного напряжения, словно по старым стенам всё ещё пробегали невидимые искры. Тот поспешный, почти яростный побег темноволосого мужчины оставил в груди Чимина странный вакуум. Чон ушёл, не оборачиваясь, лишь на мгновение застыв на пороге, будто его тело всё ещё сопротивлялось разрыву дистанции. Затем — хлопок тяжёлой двери внедорожника, злой рык мотора и запах жжёной резины, медленно оседающий на холодном утреннем асфальте. Хосок ушёл следом, бросив на Юни и Сокхо извиняющийся, полный затаённой тревоги взгляд, а Рю, дождавшись, пока элитные иномарки скроются за поворотом, ещё долго стоял у окна, сжимая кулаки.       Весь остаток того дня Пак провёл в каком-то полузабытьи. Он заснул в своей кровати, которая теперь казалась ему чужой и слишком просторной. Каждое движение простыни напоминало о том, как ещё недавно здесь было тесно и жарко от присутствия другого человека. Парнишка инстинктивно сворачивался калачиком, пытаясь отыскать на подушке хотя бы слабый след горького шоколада, но стерильный запах лекарств, вколотых Джуном, безжалостно вытравливал всё живое.       На следующий день университет встретил Чимина привычным гулом, который после тишины его комнаты казался оглушительным. Сеул жил своей жизнью, не замечая, что внутри одного маленького омеги что-то необратимо надломилось.       В столовой, залитой резким светом люминесцентных ламп, пахло дешёвым кофе, жареным тестом и влажной уборкой. Парнишка сидел за дальним столиком у окна, бессмысленно ковыряя палочками в тарелке с кимчи-поккымпаб. Напротив него Юни с каким-то ожесточением накладывал другу дополнительную порцию маринованного дайкона.       — Ешь, Моти. Ты со вчерашнего дня даже крошки в рот не взял, — ворчал Рю, чей голос в общем шуме столовой звучал как единственный якорь реальности.        Шатен выглядел измотанным, но его глаза горели прежней преданностью. Он то и дело поглядывал на бледное лицо друга, стараясь уловить малейшие признаки нового приступа.       — Я просто не чувствую вкуса, Юни, — тихо отозвался Пак, поднимая взгляд на друга. Под глазами омеги залегли тени, а светлые волосы, обычно аккуратно уложенные, сейчас непослушными прядями падали на лоб. Парнишка вяло ковырнул рис, но так и не поднёс его к губам. — Я совсем не голоден. Всё будто... ненастоящее. Какое-то странное опустошение внутри, понимаешь? Будто из меня выкачали все чувства вместе с той лихорадкой.       Рю замер, так и не донеся ложку до рта. Шатен нахмурился, внимательно вглядываясь в бледное, почти фарфоровое лицо друга.       — В смысле опустошение, Моти? Тебе плохо? Тошнит или голова кружится? — Юни отложил приборы и подался вперёд, тревожно сканируя взглядом Минни.       — Нет, в том-то и дело, что физически я в порядке, — светловолосый прижал ладонь к груди, прислушиваясь к самому себе. — Но эта лёгкость... она пугает. Лекарства врача будто создали вакуум. Я чувствую себя оторванным от внешнего мира, словно я за толстым стеклом. Шум, запахи, даже твои слова — всё доносится как будто издалека. Я стал каким-то невесомым, Юн.       — Это побочный эффект от тех антидотов, — Юни уверенно кивнул, хотя в его глазах всё ещё плескалась тревога. Рю нервно постучал пальцами по пластиковой поверхности стола. — Намджун же говорил, что они должны стабилизировать химию. Наверное, твой организм просто в шоке от того, что его резко «выключили» из того бешеного ритма. Ты просто привыкай к этой тишине, ладно?       — Наверное, ты прав, — прошептал Пак, переводя взгляд на окно, где зимнее солнце бесцветно освещало пустой двор университета. — Но эта тишина слишком громкая. Она заставляет меня думать о том, о чём я думать совсем не хочу.       Омега вздрогнул, вспоминая вчерашний ледяной тон альфы. То, как Чонгук оттолкнул его, назвав всё произошедшее «аномалией». Тот резкий жест, когда сильные руки, ещё мгновение назад дарившие спасительное тепло, вдруг превратились в отталкивающие стальные рычаги. Эти слова до сих пор резонировали в сознании Минни, заставляя его чувствовать себя каким-то сломанным механизмом, который мешает великому человеку строить его империю. Он вспомнил взгляд темноволосого — полный ужаса и неприязни к собственной слабости. Чимин невольно задал себе вопрос: «А что чувствует сейчас господин Чон? Ощущает ли он ту же пустоту, или он рад, что избавился от этой связи так быстро?»       — Этот Чонгук — настоящий ублюдок, — процедил Рю, злобно вонзая палочки в рис. — Использовал тебя как батарейку, а потом выкинул, сказав, что это «химия». Хосок, конечно, нормальный альфа, он вчера долго извинялся, пока ты спал, но его брат... Гуки? Серьёзно? Да это ледяная глыба, а не Гуки. Он же даже спасибо твоему отцу нормально сказать не смог, просто сбежал, сверкая пятками своего дорогущего авто. Как так можно? Человек его спас, а он... «аномалия»! Да я бы ему эту аномалию прямо в задницу засунул!       — Не говори так, — Минни вспыхнул, и на его щеках на мгновение проступил слабый румянец. Омега опустил глаза, рассматривая трещинку на столе. — Он просто испуган. Я видел это, Юни. Он боится того, что со мной происходит, сильнее, чем я сам.       — Ой, только не начинай его защищать, Моти, — Рю закатил глаза, но тут же смягчился, протягивая руку и накрывая ладонь Пака своей. — Послушай. Нам нужно как-то пережить этот период. Намджун сказал, что со временем станет легче. Главное — держаться подальше от всего этого. Пусть господин Чон сидит в своём стеклянном офисе, а ты будь здесь. Тебе нужно учиться, а не забивать голову проблемами чеболей, которым плевать на обычных людей. Твой отец и так за эти сутки постарел на пять лет от нервов, подумай о нём. Дядя Пак места себе не находил, только и делал, что проверял, дышишь ли ты.       Чимин кивнул, хотя внутри всё кричало о том, что эта дистанция — лишь иллюзия спокойствия. Он чувствовал, что мир за пределами этой столовой уже начал меняться, и старая жизнь официанта-студента уходит безвозвратно. Каждое упоминание об отце, который вчера выглядел таким измождённым, и о Хосоке, который стал невольным свидетелем их интимного краха, отзывалось в парнишке тупой болью.       — Мне ещё нужно в библиотеку, а завтра — зачёт по истории искусств, — вздохнул светловолосый, заставляя себя проглотить крохотный кусочек риса через силу. — Жизнь ведь продолжается, верно?       Рю посмотрел на него с грустной улыбкой, понимая, что его друг пытается собрать себя по кусочкам из этой звенящей пустоты.       — Конечно, продолжается, Минни. Мы со всем справимся. Твой отец для тебя горы свернёт, он сегодня с утра уже звонил мне трижды. И я тоже рядом. Никакой господин Чон не сможет разрушить то, что мы строили годами.       Парни только собрались подняться из-за стола, когда Юни вдруг замер на полуслове. Его лицо, до этого выражавшее лишь заботу, мгновенно исказилось в такой гримасе, будто он случайно проглотил целый лимон вместе с кожурой. Омега резко втянул воздух сквозь зубы и закатил глаза с такой силой, что, казалось, они сейчас сделают полный оборот.       — Ой, бля… Только не этот павлин, — простонал Рю, поспешно хватая свой поднос, словно пытаясь отгородиться им от надвигающейся угрозы. — Минни, не оборачивайся. Делай вид, что мы — декор. Мы — просто старые стулья в этой столовке.       Чимин нахмурился, не понимая, что вызвало такую бурную и комичную реакцию друга. Но любопытство взяло верх. Омега медленно повернул голову и замер.       Через столовую к ним уверенно шествовал альфа, чьё появление заставляло студентов невольно притихать. Парень выглядел так, будто сошёл с обложки журнала о «золотой молодёжи»: высокий, с безупречной осанкой и широкими плечами, которые подчёркивала облегающая чёрная водолазка. Его волосы были обесцеренены до платинового блонда и идеально уложены, открывая острые, почти хищные скулы и прямой нос. На тонком запястье поблёскивали часы, стоимость которых наверняка превышала бюджет всего университета на год.       Но больше всего Чимина поразил его взгляд — холодный, оценивающий и до невозможности самоуверенный. Парень смотрел на окружающих так, словно они были лишь массовкой в его персональном фильме. От него за несколько метров повеяло резким, густым ароматом дорогой кожи и крепкого табака, который бесцеремонно ворвался в пространство, вытесняя запах еды.       Альфа остановился прямо у их стола. Не дожидаясь приглашения, он вальяжно отодвинул свободный стул и сел на него верхом, сложив руки на спинке.       — Я наблюдал за тобой вчера в центральном холле, — произнёс незнакомец низким, бархатным голосом, в котором сквозило неприкрытое превосходство. Он полностью проигнорировал Юни, впившись взглядом в Чимина, словно изучал редкий экспонат в музее. — Ты выглядел довольно потерянным, Пак Чимин. Но такая... хрупкая внешность весьма интригует. Редко встретишь на нашем факультете такого омегу.       Минни почувствовал, как внутри всё сжалось от липкого дискомфорта. Его ладони мгновенно стали влажными, и он инстинктивно спрятал их под стол, сжимая в кулаки. Парнишке стало не по себе от того, что этот высокомерный альфа следил за ним, выделяя из толпы. Холодный, оценивающий тон альфы заставлял Чимина чувствовать себя беззащитным, будто его личные границы бесцеремонно нарушили.       — Извините, я вас не знаю, — тихо прошептал омега, стараясь не смотреть в эти пугающе уверенные глаза. Он чувствовал, как тяжёлый запах табака и кожи, исходящий от парня, начинает давить на него, вызывая глухое раздражение.       — Это легко исправить, — альфа усмехнулся, и в этой улыбке не было ни капли тепла. — Ким Чону. Четвёртый курс, управление. А ты, как я успел узнать, Пак Чимин. Второй курс искусств.       Юни, который всё это время сидел с видом человека, готового в любой момент выплеснуть содержимое своей тарелки на платиновый блонд Кима, не выдержал. Он с грохотом поставил пустой стакан на стол, так что тот жалобно звякнул.       — Послушай, Чону, — процедил Рю, игнорируя презрительный взгляд альфы. — Мы вообще-то уже уходим. У нас дел по горло, а твои презентации достижений народного хозяйства нас не интересуют. Шёл бы ты к своим друзьям на юрфак, там тебя заждались. Нам лишнее внимание ни к чему.       Чону медленно повернул голову к шатену, и его губы скривились в брезгливой гримасе. Он окинул Юни взглядом с головы до ног, словно увидел пятно на своих дорогих часах.       — Рю, кажется? Твоего мнения никто не спрашивал. Сиди тихо и не мешай, когда альфы разговаривают. Твоё место — подавать реплики со стороны, а не лезть в чужой диалог.       Чимин вздрогнул. Эта открытая, породистая грубость полоснула по его и без того натянутым нервам. Парнишка почувствовал, как в животе завязывается тугой узел. Ему было невыносимо обидно за Юни, и это чувство постепенно начало вытеснять первоначальный испуг.       — Послушайте, Чону, — Минни заставил себя поднять голову, стараясь придать голосу твёрдость. Его голос всё ещё подрагивал, но взгляд стал прямым. — Мой друг прав, нам действительно пора. И... я бы попросил вас не разговаривать так с ним. Нам не стоит продолжать этот разговор.       Ким лишь прищурился, пропуская отказ мимо ушей, словно это была досадная помеха. Он подался вперёд, сокращая расстояние до опасного минимума. Теперь запах табака стал почти удушающим.       — Ты милый, Чимин. Люблю таких... колючих. Дай мне свой номер. В субботу будет закрытая вечеринка в одном клубе, тебе там понравится. Такие, как ты, обычно не отказывают Ким Чону. Это будет полезное знакомство, поверь. Я не привык повторять дважды.       Юни, до этого момента сдерживавшийся лишь ради спокойствия друга, окончательно сорвался. Омега резко вскочил со стула, так что тот с противным скрежетом отлетел назад. Шатен навис над столом, буквально выплёвывая слова в лицо ошарашенному такой наглостью Киму.       — Слушай сюда, балбес, — прошипел Рю, и его глаза мелко сузились от ярости. — Повторять дважды тебе не придётся, потому что я скажу один раз и очень доходчиво. Шёл бы ты со своим номером и своими клубами куда подальше, желательно — прямым рейсом в ад. Нам твои «полезные знакомства» даром не сдались. Чимин тебе ясно сказал — нет. Так что проваливай к своим подпевалам, пока я не вспомнил, что у меня в сумке лежит очень тяжёлый учебник по анатомии.       Альфа на мгновение онемел от такого напора. Его платиновые брови взлетели вверх, а челюсть напряглась, когда он осознал, что какой-то шатен только что открыто послал его при всей столовой.       — Да как ты смеешь... — начал было альфа, поднимаясь и угрожающе выпрямляясь во весь свой немалый рост.       Но Юни не дал ему закончить. Он схватил Чимина за локоть и буквально выдернул его из-за стола.       — Пойдём, Минни. Здесь стало слишком вонять дешёвыми понтами и несвежим табаком, — громко, на всю столовую произнёс Рю.       Светловолосый, всё ещё пребывая в состоянии странного оцепенения от лекарств, послушно последовал за другом. Он лишь на секунду обернулся, увидев перекошенное от злости лицо Чону, который буравил их взглядом, но Юни настойчиво тянул его к выходу. Они быстро миновали ряды столов и вышли в коридор, оставляя за спиной шепотки студентов и тяжёлую, липкую ауру Ким Чону.       — Вот же ж индюк напыщенный! — выдохнул Рю, когда они отошли на достаточное расстояние. Шатен всё ещё кипел, его пальцы на локте Чимина заметно подрагивали. — Ты видел его рожу? «Такие, как ты, не отказывают...» Тьфу! Да он о себе возомнил больше, чем все Чоны вместе взятые.       — Спасибо, Юни, — тихо ответил Пак, поправляя лямку рюкзака. Лёгкость, подаренная антидотами, никуда не исчезла, но внутри поселилось неприятное предчувствие. — Я бы, наверное, сам не смог так резко...       — Для этого у тебя есть я, Моти, — Рю чуть смягчился и ободряюще улыбнулся другу. — Пошли на пару, а то опоздаем. Забудь про этого Кима, он просто возомнивший о себе четверокурсник.       Они почти бегом пересекли длинный коридор, где под высокими окнами тянулись полосы зимнего света. Шум столовой постепенно растворился, уступая место гулу переменки: хлопки шкафчиков, торопливые шаги, приглушённые разговоры.       — Если этот павлин ещё раз к нам подойдёт, — бурчал Юни, — я его реально этим учебником пришибу. Там, между прочим, восемьсот страниц чистого медицинского насилия.       Чимин невольно усмехнулся — впервые за весь день. Эта лёгкая, почти невесомая улыбка мелькнула и исчезла, но Рю заметил её и тут же гордо фыркнул.       — Вот, другое дело. Хоть какая-то реакция.       Они свернули к корпусу факультета искусств. Стены здесь были увешаны репродукциями: от античных статуй до абстрактных полотен, в которых каждый видел своё. Перед дверью аудитории уже толпилась группа студентов. Кто-то повторял конспекты, кто-то листал телефон, кто-то громко спорил о том, в каком году была создана та или иная фреска.       — Отлично, — вздохнул Юни. — Профессор Кан сегодня будет в настроении «я вас всех ненавижу», я чувствую.       Дверь распахнулась, и из аудитории вышла предыдущая группа, обсуждая что-то вполголоса. Парни зашли внутрь. Просторное помещение с высокими потолками пахло мелом, бумагой и чем-то терпким — возможно, старым деревом кафедры. На стене висел большой экран, рядом — доска, исписанная аккуратными строчками дат и фамилий художников.       Чимин автоматически направился к своему привычному месту у окна. Он сел, поставил рюкзак на пол и медленно провёл пальцами по поверхности стола, словно проверяя, настоящий ли он. Свет падал на его светлые волосы, делая их почти серебристыми.       Юни плюхнулся рядом и, наклонившись, шепнул:       — Если станет плохо — сразу говори. Я не шучу.       Минни кивнул. Шум аудитории постепенно стихал, когда вошёл профессор — сухощавый мужчина в строгом сером костюме. Он поправил очки, оглядел зал и без предисловий начал лекцию о барокко, его драматизме и контрастах света и тени.       Чимин слушал, стараясь сосредоточиться на голосе преподавателя. «Контраст. Напряжение. Свет против тьмы…» Слова будто перекликались с его собственным состоянием. Он смотрел на слайд с картиной Караваджо, где фигуры вырывались из мрака резким лучом света, и вдруг поймал себя на мысли, что чувствует нечто похожее — словно его самого вытащили из огня и оставили в холодной тени.

***

      В полумраке элитного заведения лаунж-бара «Obsidian», где пахло дорогим парфюмом, антикварным деревом и едва уловимым ароматом выдержанного виски, время словно замедляло свой бег. Чонгук сидел в глубоком кожаном кресле, глядя в панорамное окно на бурлящий мегаполис. Перед глазами стояла лишь белая пелена и испуганный взгляд маленького омеги.       Напротив него сидел Соджун — мужчина, чьё присутствие в жизни Чона было сродни незыблемой скале. Высокий альфа в идеально скроенном костюме-тройке, с благородной сединой на висках и взглядом, который видел слишком много предательств и побед.       Соджун спокойно, размеренно излагал детали предстоящей сделки: говорил о рисках, о колебаниях валютного рынка, о необходимости пересмотреть условия контракта с японскими партнёрами. Его голос был низким, уверенным, без единой лишней интонации — таким тоном обычно принимают решения, от которых зависят судьбы компаний и людей. Он раскрыл папку с документами, указал на цифры, подчеркнул сроки и возможные санкции в случае промедления.       Но Чон почти не слышал его. Взгляд тёмных глаз был направлен куда-то поверх плеча собеседника, в пустоту панорамного окна. За стеклом раскинулся город — холодный, безразличный, залитый серым светом.       Слова о процентах, акциях и стратегиях проходили мимо него, как фоновый шум. Он машинально кивнул в какой-то момент, даже не уловив, на что именно соглашается. Пальцы медленно постукивали по столешнице, но мысли были далеко — совсем не среди цифр и деловых прогнозов. Мужчина витал в облаках, хотя это больше походило на падение в бездну. Он хотел вдохнуть запах сливочной карамели. Прямо здесь, среди этой стерильной роскоши, ему до боли не хватало того тепла, которое исходило от Минни. Ему хотелось снова коснуться этой нежной кожи, почувствовать, как маленькое тело дрожит в его руках, наполняя пустоту внутри Гука смыслом. Эти мысли убивали его. Чонгук стискивал зубы до скрипа, пытаясь подавить в себе этот животный порыв. Он не хотел поддаваться чувствам. Только не снова. Он слишком хорошо помнил, чем заканчивается слабость. «Я сильный альфа, — твердил он себе, как мантру. — Я справлюсь с этой аномалией.»       — Ты вообще меня слышишь, Чонгук? — Соджун отложил в сторону отчёт и внимательно посмотрел на мужчину, чей взгляд был прикован к одной точке где-то далеко за пределами панорамного окна. Старший альфа чуть нахмурился, замечая, как пальцы Чона судорожно сжимают стакан с нетронутым виски. — Всё в порядке? Ты выглядишь так, будто прямо сейчас ведёшь войну с самим собой.       Чонгук вздрогнул, медленно возвращаясь в реальность. Он заставил себя разжать пальцы и сделал глубокий, почти незаметный вдох, пытаясь отогнать стоящий перед глазами образ испуганного Моти.       — Да, — хрипло ответил Чон, наконец переводя взгляд на собеседника. Его голос звучал ровно, но в глазах всё ещё метались тени недавних терзаний. — Всё в порядке, Соджун. Продолжай.       Ли знал Чонгука больше десяти лет, знал его отца, знал, через какой ад пришлось пройти этому мальчику, чтобы стать тем ледяным господином Чоном, которого теперь боится весь Сеул.       Старший альфа видел, как бледное лицо темноволосого искажается от внутренней борьбы, как белеют костяшки пальцев, сжимающих пустой стакан. Соджун любил его как собственного сына, хоть и привык проявлять эту любовь бесшумно, через поддержку и мудрое молчание.       — Чонгук, — тихо произнёс Ли, прерывая монолог о бизнесе. — Ты можешь обмануть весь мир, можешь обмануть совет директоров, но не меня. Ты сейчас не здесь. Ты там, где твоё сердце пытается переспорить твой разум.       Чон медленно повернул голову, и в его глазах Соджун увидел такую невыносимую тоску, что у старшего альфы на мгновение перехватило дыхание.       — Знаешь, — Соджун откинулся на спинку кресла, глядя куда-то поверх головы Чонгука. — Твой отец всю жизнь строил стены. Он верил, что крепость защищает от боли. Но он забыл одну вещь: крепость превращается в тюрьму, если в ней нет света. Ты боишься обжечься, парень? Но помни: Тот, кто бежит от огня своей души, в итоге замерзает в ледяных чертогах собственного величия. Истинная сила альфы не в том, чтобы сломать свою природу, а в том, чтобы иметь смелость признать, что без своего омеги он — лишь красивая оболочка, лишённая дыхания.       Эти слова ударили Чонгука наотмашь. Ему стало ещё хуже. Внутри всё заклокотало от осознания собственной беспомощности перед этой истиной. Он резко поднялся, едва не опрокинув кресло. Бумаги Соджуна разлетелись по столу от порыва воздуха.       — Я не могу... — хрипло бросил Чон, даже не глядя на наставника.       Он сорвался с места, едва ли не бегом направляясь к выходу из бара. Соджун лишь проводил его грустным взглядом, понимая, что сейчас Чонгуку нужно столкнуться со своими демонами в одиночку.       Темноволосый выскочил на парковку, где под ярким дневным солнцем хищно блестела его чёрная BMW. Чон запрыгнул в салон, с силой захлопнул дверь и до упора вжал педаль газа. Мотор взревел, и машина сорвалась с места, оставляя на асфальте чёрные следы.       Он гнал по улицам Сеула, не замечая светофоров. Он чувствовал, как карамельный шлейф Чимина, который он хранил в памяти, начинает медленно гаснуть под гнётом его собственного страха.       Чонгук не поехал в офис. Он не поехал домой. Его тянуло туда, где физическая боль могла бы заглушить ментальную пытку. Через пятнадцать минут он уже входил в свой частный тренировочный зал.       Здесь было пусто и прохладно. Мужчина сорвал с себя пиджак, отшвырнув его в угол, и подошёл к тяжёлой боксёрской груше. Он не стал надевать перчатки. Ему нужно было чувствовать каждый удар, каждую ссадину на костяшках.       Удар. Ещё удар. Яростный выпад.       Чонгук вкладывал в каждый замах всю свою ненависть к ситуации, всю свою тягу к Чимину, всё своё отчаяние. Глухие удары разносились по залу, смешиваясь с его тяжёлым, рваным дыханием. Он терзал себя мыслями о том, как несправедливо судьба связала его с этим хрупким мальчиком, и в то же время осознавал, что за один вдох аромата Пака он готов отдать всё своё состояние.       — Справишься... ты справишься... — шептал он, нанося очередной сокрушительный удар, чувствуя, как кожа на кулаках лопается, а по пальцам начинает течь горячая кровь.       Но даже эта боль не могла перекрыть ту нежность, которая тонкой иглой сидела в его сердце, заставляя Чонгука снова и снова представлять лицо своего маленького Моти.                   Восемь лет назад       Дождь лупит по лобовому стеклу с такой силой, что дворники едва справляются, размазывая серые потоки по стеклу. Чонгук сжимает руль до белизны в костяшках, и его сердце колотится в унисон с бешеным ритмом мотора. Рядом, на пассажирском сиденье, Сухён — его хрупкий, напуганный омега, который то и дело оглядывается назад, в непроглядную темноту трассы.       — Гуки, он нас не отпустит... Я видел его глаза, когда мы уходили из особняка, — шепчет Сухён, и его голос дрожит, срываясь на вдохе. — Твой отец... он не умеет проигрывать. Пожалуйста, гони быстрее.       — Всё будет хорошо, слышишь? Мы почти у границы города. Ещё немного, и он нас не достанет, — Чонгук старается звучать уверенно, хотя внутри него всё натянуто, как струна, готовая лопнуть.       Он бросает быстрый взгляд на Сухёна. Тот выглядит таким беззащитным в своей огромной толстовке, его пальцы судорожно переплелись на коленях. Чонгук хочет протянуть руку, коснуться его, успокоить, но дорога требует предельной концентрации.       Внезапно тьму впереди разрезают ослепляющие огни фар. Громадная тень грузовика возникает из пелены дождя, как карающее божество. Чонгук бьёт по тормозам, руль вырывается из рук, и мир внезапно сходит с ума.       Визг рвущегося металла — это последнее, что он слышит чётко. Дальше всё превращается в замедленную съёмку ада. Машину швыряет, как консервную банку, стёкла разлетаются на миллионы бриллиантовых брызг, которые впиваются в кожу. Удар. Ещё один. Череп прошибает резкая боль, и всё затихает, погружаясь в вязкую, липкую тишину, прерываемую лишь шипением радиатора.       Чонгук висит вниз головой, зажатый в искорёженном салоне. Запах бензина мешается с металлическим, пугающим запахом крови.       — Сухён... — его голос больше похож на хрип сломанного мегафона. — Сухён-и, посмотри на меня...       Он тянется к нему, преодолевая сопротивление металла, который впился в его ноги. Его пальцы касаются руки омеги — она холодная. Сухён лежит на раздавленном сиденье, его голова неестественно откинута назад, а светлые пряди волос быстро темнеют, пропитываясь багровой жидкостью. Его глаза приоткрыты, но в них больше нет жизни. Только пустота.       — Нет... нет, нет! — Чонгук воет, не замечая, как из его собственного лба течёт кровь, заливая глаза. — Очнись! Сухён!       В этот момент дверь с его стороны, изуродованная и заклинившая, внезапно открывается с противным скрежетом. В проёме появляется высокая фигура. Дождь стекает по чёрному плащу отца, делая его похожим на саму смерть. Он стоит неподвижно, глядя на агонию собственного сына с ледяным спокойствием. В его руке — зонт, который он держит так ровно, будто стоит на деловой встрече, а не над трупом.       — Я предупреждал тебя, Чонгук, — голос отца звучит чисто, без тени эмоций, пробиваясь сквозь шум ливня. — Ты думал, что любовь — это свобода. Но это лишь короткая цепочка, которую я могу оборвать в любой момент.       Отец делает шаг ближе, наклоняясь к разбитому окну. Он смотрит на безжизненное тело Сухёна так, будто это сломанная игрушка.       — Видишь, как легко ломается то, что ты ценишь больше власти? — старик поправляет запонку на рукаве. — Запомни этот момент. Каждый раз, когда ты захочешь стать «человеком», вспомни запах этой крови. Ты — Чон. И твоя единственная истинная связь — это железная воля. Любовь делает тебя слабым. А слабые в этой семье долго не живут.       — Будь ты проклят... — захлёбываясь хриплым, переломанным стоном, выплюнул Чонгук, прижимаясь окровавленным лбом к безжизненному плечу Сухёна. — Слышишь? Будь ты проклят со своей властью! Я лучше сдохну здесь, в этой груде железа, чем стану таким же чудовищем, как ты! Я никогда не прощу тебе этого... никогда! Ты убил его... ты только что убил во мне всё человеческое, и теперь перед тобой останется только пустота! Наслаждайся своей победой, отец, потому что сына у тебя больше нет!       Отец разворачивается и уходит, садясь в свой чёрный лимузин, стоящий поодаль. Чонгук остаётся один, прижимаясь щекой к окровавленной руке мёртвого омеги, пока сознание медленно угасает под вой сирен, доносящийся откуда-то из другой жизни.       Дождь продолжал нещадно хлестать по разбитому корпусу машины, затекая внутрь сквозь трещины в стёклах, но Чонгук больше не чувствовал холода. Он вообще перестал что-либо чувствовать, кроме сокрушительной, первобытной боли, которая разрывала его изнутри на мелкие куски. Альфа уткнулся лицом в ладонь Сухёна, которая ещё сохраняла призрачные остатки тепла, и зашёлся в беззвучном, надрывном рыдании. Это были не просто слёзы — это был скулёж раненого зверя, у которого отняли смысл жизни.       — Прости меня... Сухён-и, пожалуйста, прости... — давился словами Чонгук, и его горячие слёзы смешивались с кровью на бледной коже омеги. — Я не защитил... я обещал, что мы уедем, а я... я привёз тебя в этот ад. Открой глаза, ну же! Ты не можешь вот так уйти... не оставляй меня с ним! Пожалуйста, только не в этой темноте...       Каждый вздох давался с трудом, грудная клетка горела, но физическая боль была лишь фоновым шумом по сравнению с осознанием того, что человек, которого он называл отцом, только что хладнокровно переступил через него. Чонгук смотрел вслед удаляющемуся лимузину сквозь пелену слёз и понимал самое страшное: отцу было плевать. Плевать, выживет ли его собственный сын в этом месиве из стали. Старик был готов стать детоубийцей, лишь бы вытравить из наследника «слабость». Он не просто убрал омегу — он выстрелил в самую душу Чонгука, не моргнув и глазом.       — Ты ведь хотел, чтобы я стал монстром? — прохрипел Чон в пустоту, сжимая остывающие пальцы Сухёна так сильно, будто пытался передать ему остатки своей жизненной искры. — Посмотри на меня... Ты добился своего. Ты убил нас обоих.       В этот момент, когда вдали завыли первые сирены скорой помощи, Чонгук почувствовал, как внутри него что-то окончательно и безвозвратно погасло. Тот светлый, способный на нежность и мечты парень, который ещё час назад смеялся и строил планы, остался там, в искорёженном салоне, рядом с мёртвым омегой.       Он и вправду умер. Сердце всё ещё продолжало качать кровь по венам, лёгкие судорожно хватали влажный воздух, но Чонгука больше не было. На его месте рождалось нечто иное — холодное, выжженное дотла существо, в чьих глазах теперь навсегда застыло отражение той роковой ночи. Он умер вместе с Сухёном, забрав с собой в могилу всё человеческое, что в нём было. Осталась лишь ледяная оболочка, ведомая ненавистью и тем самым запахом железа, который теперь станет его единственным спутником.       Чонгук закрыл глаза, прижимаясь щекой к руке любимого в последний раз, и позволил тьме забрать его. В ту ночь под проливным дождём Сеул потерял одного из своих сыновей, а империя Чон обрела своего самого безжалостного демона.

***

      Вечером, в главном зале ресторана, как всегда, было оживлённо. Хосок, в своём неизменно безупречном тёмно-синем пиджаке, стоял у высокой барной стойки из чёрного мрамора. Как администратор, он привык контролировать каждую мелочь: от чистоты бокалов до наклона головы официантов, но сегодня папки с отчётами лежали забытыми на краю стойки.       Хоби в очередной раз нажал на кнопку вызова, поднося телефон к уху, и в очередной раз услышал сухие гудки, сменившиеся холодным голосом автоответчика. Чонгук не отвечал. Телефон был выключен, и это тишина пугала Хосока больше, чем любая вспышка гнева брата.       — Опять не берёт? — негромкий голос заставил Хоби вздрогнуть.       Он поднял глаза и встретился с внимательным взглядом бармена. Это был Ли Донхэ, альфа, с которым Хосок работал бок о бок с самого открытия ресторана. Донхэ был не просто подчинённым — за годы совместных смен они стали настоящими друзьями, понимающими друг друга без лишних слов. Ли как раз протирал белоснежным полотенцем шейкер, но его движения были медленнее обычного: он уже полчаса наблюдал за тем, как его начальник и друг буквально изводит себя.       — Глухо, — коротко выдохнул Хосок, с глухим стуком кладя смартфон экраном вниз на мрамор. — Будто в бункере запёрся.       Донхэ отложил шейкер и, опершись ладонями о стойку, чуть подался вперёд.       — Хосок-а, на тебе лица нет. Ты уже десятый круг по залу нарезаешь, хотя обычно в это время ты проверяешь винную карту или ворчишь на стажёров. Всё в порядке? — Донхэ отложил шейкер и внимательно посмотрел на друга. — Ты выглядишь так, будто у тебя за спиной небо рушится, а ты пытаешься удержать его в одиночку.       Хосок грустно усмехнулся, глядя на то, как в начищенной до блеска поверхности стойки отражаются огни массивных люстр. Если бы всё было так просто.       — Нет, Донхэ-я, всё гораздо сложнее, — Хоби запустил пальцы в волосы, на мгновение теряя свою идеальную укладку. Резкий, горьковатый аромат грейпфрута заполнял пространство за стойкой. — Просто... такое чувство, что мир вокруг начинает трещать по швам, а я стою с мотком скотча и пытаюсь его склеить. Знаешь это дурацкое предчувствие, когда ты понимаешь, что близкий человек стоит на краю обрыва, но если ты сделаешь шаг к нему, он может прыгнуть?       Бармен понимающе кивнул, не прерывая друга. Он видел Хосока разным, но таким — потерянным и почти отчаявшимся — крайне редко.       — Я просто очень боюсь не успеть, — тише добавил Хосок, и в его голосе проскользнула такая неприкрытая боль, что Донхэ на мгновение замер. — Боюсь, что он снова закроется в своём аду и на этот раз не выйдет оттуда. И что самое паршивое — я обещал помочь, но сейчас даже не знаю, где он.       — Слушай, Хосок, — Донхэ чуть подался вперёд, и в воздухе поплыл его успокаивающий, глубокий аромат кедра и морской соли. Этот запах всегда действовал на окружающих отрезвляюще, как глоток холодного воздуха у океана. — Ты не один это везёшь на себе. Что бы там ни происходило в твоей семье, ты здесь, ты делаешь свою работу, и делаешь её чертовски круто. Просто выдохни. Иногда самое лучшее, что мы можем сделать для тех, кто на краю — это оставаться их надёжным тылом и не дать рухнуть всему остальному. Мы рядом, и мы тебя прикроем в любом случае.       Хосок посмотрел на друга с искренней благодарностью. Эти простые слова поддержки от другого альфы немного приземлили его, вырвав из петли панических мыслей. Атмосфера ресторана, наполненная звоном приборов и приглушённым смехом гостей, на мгновение перестала казаться такой удушающей.       — Спасибо, Донхэ. Правда, спасибо.