Серафина

Канвас Таун Энжин, мягко говоря, не любит. Этот город сам решает, кого впускать и, честно сказать, критерии у него своебразные. Никому не понять мыслительные процессы старой магии, завязанной на муралах, граффити и какой-то древней хуйне, в которую Энжин совершенно точно не хочет вникать. Хотя город безопаснее многих, это нельзя отрицать. — Неужели их нельзя было довезти сразу до Канвас Тауна?! Это же какой-то мрак! — говорит Бро, осуждающе осматриваясь по сторонам. ...Но до него нужно ещё дойти через Хол Таун. А для пиздюков это задачка со звёздочкой. — Да бля, это район такой, — отвечает Энжин, делая глубокую затяжку. — Тут все районы такие! — Этот хуже всех. — Энжин, это пиздец! — Ой, блять, да знаю я. Ты видишь у меня на ебале кайф? Вот и я не вижу. Крыша трёхэтажного барака — лучшая смотровая точка во всём Хол Тауне. Энжин знает это уже лет пять. Бро узнаёт сегодня. Пока Энжин его сюда тащил, он ныл, что они идут в какую-то жопу, а теперь стоит и офигевает. Отсюда видно всё, начиная с вечно живой центральной площади, и заканчивая закоулком, где в прошлый раз Энжин нашёл одно включённое радио на три передознувшихся трупа. Грис тогда сказал, что надо было вызвать врачей, а не просто пройти мимо. Энжин ответил, что для вскрытия уже поздновато. Грис не посмеялся. Шутку он, видите ли, не оценил. Здесь приятно пахнет краской и жжёным сахаром из лавки снизу, а ветер даже не доносит запах помоек. Где-то внизу, в переулке, орёт пьяный певец. Фальшивит пиздец. Обычный вторник. Энжин думает, не кинуть ли в него чем-нибудь тяжёлым, но решает, что лень. Да и Грис бы не одобрил. Хол-Таун — пограничный город. Пограничные города всегда рассадник дерьма, а этот особенно. Место, где ошиваются те, кого настоящий город не примет никогда. А, ну и дом для шахтёров, с которыми тоже лучше не пересекаться, особенно по пятницам. Эти работяги после смены могут устроить драку просто потому, что ты не так на них посмотрел. Проверено. Но пока шкеты не лезут в некоторые кварталы, всё будет в порядке. Хотя «в порядке» в Хол Тауне... Понятие относительное. — Ты бинокль-то возьми. Ты обещал следить, — Бро суёт ему в руку старую, потрёпанную модель с мутными линзами. На небоевом казённом имуществе пиздец любят экономить. Энжин смотрит на это чуть ли не разваливающееся нечто и думает, что Корвус, наверное, специально выдаёт ему самое лютое говно. Чтоб пострадал лишний раз. У Архи такой фетиш. — Я обещал «присмотреть». Это не значит, что я буду разглядывать каждую мимо проходящую жопу. Тем более тут такие жопы, что лучше бы у меня развилась катаракта. Бинокль всё равно берёт. В висках постукивает привычным фоном. Сидит, уперев локти в ржавый парапет, и подглядывает за шкетами. Бля, прям как изврат какой-то... Не хватало ещё, чтобы кто-то из местных заметил и начал задавать вопросы. «Здрасьте, я дядя Энжин, слежу за группой детей с крыши, нет, я не педофил, я просто нянька на полставки». Рудо с важным видом выводит что-то на стене, Гита ему помогает. Или мешает. Хуй пойми. Ремлин размахивает руками перед лицом какого-то торговца, который явно пытается впарить ей бракованный товар. Базарный уёбок, сразу видно. Энжин таких за версту чует. А где Дия? — Дия проебали, — раздражённо выдыхает Энжин, — Ебучий мелкий. Вечно куда-то сваливает. Бро дёргается так, будто его ебануло током. — Что?! Ищи, Энжин! Он переводит бинокль в сторону. Дия обнаруживается в соседнем переулке. Сидит на корточках и, охуеть не встать, гладит какого-то облезлого кота. Кот выглядит так, будто пережил три мусорных бури и ничему уже не рад. Но Дия гладит, а кот от души кайфует. Жмурится и подставляет пузо. Гриса бы эта сцена растрогала до соплей. Он бы стоял и смотрел на Дия с котом, и у него было бы то самое лицо. Вы бы видели это лицо. — Нашёл. Дия что, котов любит? — Да... Он на самом деле чудо, прямо светится рядом с животными. — Хуя себе. Я думал он ненавидит всё, что движется, а что не движется, то двигает и ненавидит. Кошка тоже, кстати, всех ненавидит. Они нашли друг друга. — А другие там как? — спрашивает Бро, всё ещё нервно теребя край банданы. — Рисуют, — Энжин даже не поворачивается, — Создают великое искусство на стене, которое через неделю зассут. — Чё рисуют? — Хуйню какую-то, Бро, я тебе что, искусствовед? Бро выдыхает и садится рядом, свесив ноги с крыши. Бандана у него съехала набок, он её даже не поправляет. Признак высшей степени тревоги. По шкале от одного до десяти, сейчас одиннадцать. — Спасибо, что поехал, — он неловко усмехается и трёт шею, — Один бы я тут со страху помер. Энжин затягивается сигаретой и выпускает дым в серое небо, которое здесь всегда на пару тонов темнее обычного. Сам воздух понимает, в какой он жопе. Молодец, друг, самосознание это важно. — Да херня. Всё равно делать нечего. Бро косится на него с саркастичным удивлением. У Энжина всегда есть дела. Но он здесь. Сидит на грязной крыше в городе, который на дух не переносит, и работает бесплатной нянькой на выезде. За это точно не доплатят. — Ты просто добрый, Энжин. Энжин затягивается резче, чем надо. Дым царапает горло. Добрый, блядь. Грис бы так же сказал. И улыбнулся бы этой своей улыбкой, от которой хочется то ли закурить, то ли выбросить сигарету, то ли выброситься нахуй самому. У Гриса вообще уникальный талант, он одной улыбкой может заставить Энжина почувствовать себя то ли долбоебом, то ли мудаком, то ли недоёбанным. Иногда одновременно. — Ещё раз это скажешь, я тебя с крыши скину. Проверим, умеешь ли ты летать. — Не скинешь. — А летать умеешь? — Сходи-ка нахуй, Энжин. Бро проверять не решается. — Дашь мне посмотреть? — На. Энжин передает бинокль Бро. Он ему уже не нужен, и так понял, что Рудо ведёт группу по самому дебильному маршруту из возможных. Восточный квартал. Ладно, выбор не худший, но определенно самый долгий и самый тупой. Могли бы просто пойти через Центральный, но нет, мы же исследователи, блять, нам надо везде залезть. — Блять, у меня сердце сейчас выскочит, — шепчет Бро, прижимая бинокль к глазам так сильно, будто хочет вдавить его в череп, — Почему они идут в тот переулок? Зачем?! Там же опасно! — Потому что мелкие и глупые, — Энжин лениво курит, упираясь локтями в колени, — Хотя бы не Южный, и на том спасибо. — А что в Южном? — Там артисты тусуются. Перформансы всякие делают, — он стряхивает пепел в пустую банку из-под газировки, — Год назад кидались пузырями с краской. Хуй знает, что это значит, но наверное что-то очень метафоричное. — И?.. — Ну... Краска. Попадёт везде. Хуй отмоешься. — Это же весело! — Там все угашенные. Кто вообще не под кайфом будет краской кидаться? Бро отрывается от бинокля и смотрит на него с ужасом. Энжин пожимает плечами. Грис бы сейчас нахмурился и спросил «А ты откуда знаешь?», а Энжину пришлось бы врать или вывалить абсолютно всё с подробностями. С Грисом всегда так. Либо пиздишь, либо рассказываешь больше, чем собирался. Он смотрит этим своим взглядом «я-слушаю-и-не-осуждаю», а ты потом стоишь как дебил и чувствуешь, что тебе только что морально дали по ебалу. — Бро, я к тому, что пусть идут, куда идут. Там, ну... Краски нет. — А наркоты? — А где здесь нет наркоты? — Ты сказал, наркота в Южном. — В Южном особые сорты. И ценители. Которые кидаются краской, помним. — Пиздец... Бро возвращается к наблюдению. Его плечи чуть расслабляются. Энжин закрывает глаза. Внизу Ремлин взвизгивает особенно громко. Кажется, торговец всё-таки впарил ей какую-то херню, и она в полном восторге. Висок простреливает сильнее. Энжин лезет в карман за таблеткой, Бро косится и отводит взгляд. Спасибо, что ничего не говорит, в отличие от некоторых. Некоторых... Где-то там, на базе, Грис сейчас возится с очередной тачкой. Или ест в столовой, смеясь над чьими-то шутками. Или читает книжку, наморщив лоб, у него всегда появляется складка между бровей, когда он увлечён. Был бы он здесь, сказал бы, что надо меньше курить. Посмотрел бы на этот город и сказал, что тут красиво. У него талант находить красоту в дерьме. Интересно, думает ли Грис о нём так же часто? — Энжин, — зовёт Бро резко сменившимся тоном. Хуёвый тон. Страха в нём уже нет, только напряжение и готовность сорваться с места сейчас же. Адреналином ебашит раньше, чем мозг успевает что-то решить. Внутри до отказа сжимается пружина. Он резко переводит взгляд на Бро и впитывает каждое слово: — В том переулке, за зданием с голубым носорогом, кто-то прячется. Я видел тень. Энжин медленно затягивается. — Это кошки, Бро. Или бездомные. Или торчки. Или торчащие бездомные кошки. — Но если это вандалы? — Если это вандалы, то они всё-таки тупые. Энжин говорит это ровно, почти лениво, а сидит, подавшись вперёд, и сжимает сигарету так, что костяшки пальцев белеют. Она рассыпается в пепел, обжигая пальцы. Больно. Похуй. Просчитать расстояние напрямую, до переулка. Он знает каждый выход, проход, обход, каждый козырёк, тупик, каждую лестницу, трубу, выступ на маршруте. Три секунды. Там можно оказаться за три секунды. — Энжин! — Бро снова дёргается, говорит сквозь зубы. — Ты заебал! — Смотри, блять! Кто это? Энжин забирает бинокль. Внизу, на углу улицы. Тень не растворяется. Шевелится. Из переулка, медленно, оглядываясь по сторонам, перебегает парень. Низкий, щуплый, мешковатая одежда, уродская маска на пол-лица. Вот сука. — Кто там? — Бро уже почти подскочил на месте, голос срывается на шёпот. — Вандал. Маскируется под ниндзя, ебать. В висках уже колет остро, знакомо, до тошноты. Амбрейкер ложится в руку до того, как мысль о нём успевает сформироваться. Хорошая привычка. Спасала жопу не раз. Три секунды. Бро вскакивает со своего места. Энжин кладёт руку ему на плечо и заставляет сесть обратно. — Сиди. Он мелкий, тупой и ссытся в штаны без приказа. Ничего не сделает. — Но... — Молчи. Смотрим. Если этот уёбок сделает хоть шаг в сторону детей, Энжин окажется там быстрее, чем Бро успеет договорить «Пошли!». Потому что если с ними что-то случится, Грис ему этого не простит. Он не будет что-либо говорить, он просто посмотрит так, что захочется убиться. У него талант так смотреть. Взгляд «я-не-злюсь-я-просто-разочарован-ты-кстати-полный-мудак-и-я-ожидал-от-тебя-большего». Энжин не сводит глаз. Фу съёживается и отступает вглубь переулка. Секунда. Другая. Третья. Исчезает за ржавым контейнером. — Просто следит. Сидим, короче. В город он всё равно не зайдёт. — А если у него нет недобрых намерений? — Бро смотрит на него с беспокойством, которое по-своему даже умиляет. — Тогда тем более нехуй дёргаться, — Энжин щёлкает зажигалкой, но та не поддаётся с первого раза, со второго тоже, с третьего, с пятого, блять, — Просто тупой пиздюк, который шляется за детьми. Хуй знает, может у него друзей нет. Бла-бла-бла, прикажите мне, бла-бла-бла. Шутки шутками, расслабляться теперь точно нельзя. Энжин думает, что будет, если Фу всё-таки решит высунуться. Думает, с какой скоростью он спустится с крыши. Думает, как потом будет объяснять Грису, начальству и самому себе, что пришлось немного убить человека. Ну, или сильно убить. Зависит от настроения. Бро выдыхает и садится обратно, свесив ноги с крыши. Бандану наконец поправляет. Шкала тревоги опускается до восьми. — Ты точно знаешь, что он не опасен? — Я знаю, что он ебанутый, но пока он что-то не сделает, лучше сидеть на жопе ровно. Пусть думает, что его не заметили. Бро кивает. Его плечи чуть опускаются. Внизу дети идут дальше. Гита где-то находит дохлую крысу и радостно тащит её показать Рудо. Рудо бледнеет. Дия, кажется, ухмыляется, по крайней мере соска в его рту дёргается. Грис бы сказал «Гита, положи, это опасно» и аккуратно забрал бы крысу, пока Рудо не стошнило. А потом вымыл бы ей руки и прочитал лекцию про микробы. Энжин бы просто сказал «фу, бля» и пошёл курить. Энжин затягивается, чувствуя, как никотин наконец доходит до мозга, выдыхает. Трёт висок костяшкой пальца. Как обычно, не помогает. Бро достаёт флягу с какой-то мутной жидкостью. — Будешь? — Убери эту рыготу, пока я не начал блевать. Бро корчит обиженное лицо. — Нормальный виски. — Это выглядит как моча после недельного запоя. — Сходи-ка нахуй, Энжин! Они сидят на крыше часа два. Романтика, блять. У Энжина затекает шея, Бро успевает сожрать три батончика, выпить литр воды и "вискарик", который Энжин по-прежнему отказывается признавать алкоголем. Дети, на удивление, ни разу не попадают в серьёзные неприятности, добираются до выхода. Бро с Энжином их нагоняют. А потом Энжин думает, что лучше бы он остался дома. Лучше бы он, блять, остался дома. Мурал. Ебучий, сука, мурал. Лет десять назад, когда он впервые его увидел, сначала даже не понял, что такого особенного в этой мазне. Ну, краска. Ну, старая. Ну, кто-то когда-то зачем-то разрисовал потолок. Охуеть, событие века. Оказалось, пиздец, тут магия, Энжин, ты не войдёшь сюда нахуй! Ищи своё говно где-нибудь в другом месте! Мы тут, блять, с характером. Город с претензией, магия с гонором, мурал-фильтр-долбоёб. Всё, как он любит. И сейчас снова этот ебучий мурал. Логотип. Чёткий, выверенный, знакомый, логотип Серии Хранитель. Ну конечно. Почему бы и нет? Что-то день у вас был слишком спокойный. Ремлин, конечно, тут же выдаёт всё, что знает, а знает она, как выясняется, почти нихуя и дохуя одновременно. Знак Гробовщика Суребрека. Да ладно нахуй, Рудо тоже Суребрек? Нормально дедуля погулял между Небом и Землёй. Рудо всё пиздит про Амо. Амо. Амо. Амо. Сука, Амо. Хоти выебать кого-нибудь другого, блять, вот Рию например очень даже не против. Ну какая нахуй Амо. Дед Рудо мог ходить между мирами, а он хочет найти Амо. Приоритеты заебись. Просто охуенные. Растёт мужик. Всё ради женщин. А потом появляется этот сраный Фу со своим виноватым еблом и манерой говорить так, будто он извиняется за само своё существование. Новости приносит, ебать, одна другой лучше: ботинки спиздил Джаббер, а чел, создавший чокеры, тоже носит при себе Хранитель, то есть вам, ребятки, нихуя не остаётся кроме как пиздошить до ебучего информационного брокера. И реально найти Амо, которую он в рот ебал. Информационного брокера, он, кстати тоже в рот ебал. В рот ебал. В рот ебал всю эту хуйню. Муралы, логотипы, гробовщики, чокеры, ботинки-хуинки. Они приехали в Канвас-Таун присмотреть за детьми, а в итоге оказались в центре ебучего заговора вселенского масштаба. Грис бы сказал: «Значит, так было угодно Богу», а Энжин бы ответил: «Твой Бог, по-моему, какой-то мудак». И Грис бы нахмурился, но ничего бы не сказал, потому что Грис хороший человек. А Энжин — нет. Энжин скуривает хрен знает сколько, но дохрена, и сам в ахуе с того, что не кашляет кровью. Но лёгкие, простите, когда реальность делает ебанутейший кульбит, нужно срочно чем-то занять рот. Если это правда, а это, сука, похоже на правду, то всё их существование в этой помойке реально обретает какой-то сакральный, нахуй, смысл. С привкусом надежды. Энжин ненавидит надежду. От неё всегда больше проблем, чем пользы. Грис, наоборот, надеждой живёт. Просыпается с ней, работает с ней, молится с ней. И, наверное, именно поэтому он не кажется ебанутым. А ведь он ебанутый. Отшибленный наглухо. Энжин лежит в облупленной ванне в номере, который хозяин гостиницы гордо называет «люкс», и это лучшее, что случилось с ним за этот день. Вода тёплая, почти горячая. Чувствует, как с мышц наконец уходит напряжение. Волосы, мокрые и отяжелевшие, свисают вниз, закрывая лоб и виски. Он смотрит в потолок, и думает. О знаке. О небе. О том, что Рудо теперь наверняка не уснёт до утра, переваривая это дерьмо. О том, что нужно будет доложить Корвусу. О том, что Грис бы сказал «Все эти испытания не просто так, Энж» и улыбнулся. От его улыбки Энжину стало бы спокойнее. Грис вообще умеет делать спокойно одним своим присутствием. Даже когда он не рядом, одна мысль о нём работает как сраное успокоительное. Энжин проверял и проверяет в реальном времени. Диагноз: хроническая зависимость. Лечение: убейся, пожалуйста. Или прими Гриса перорально. Что, кстати, было бы охуенно, но тебе определённо не светит. Бля. Опять он про Гриса. Даже в ванне. Даже мокрый и голый, в гостинице ебучего Канвас-Тауна. У нас тут пиздец вселенского масштаба, а тебе похуй. Ты лежишь в ванне и думаешь о том, как Грис улыбается, когда говорит "Слава Богу". Молодец, Энжин. Охуенный из тебя лидер. Оправдываешь своё имя. Грис. Грис. Грис. Он закрывает глаза и погружается в воду с головой. Его чокер вибрирует. Мудаки. Даже покайфовать в водичке не дают. — Энжин? — Грис. Извините. Забудьте про мудаков. Продолжайте. Голос пробирается прямо под рёбра. Сердце делает странный кульбит, который Энжин игнорирует уже хуй знает какой год. Уже привык. — Привет, — отвечает он, и собственный голос звучит чуть хрипло, расслабленно. — Как всё прошло? Энжин пожимает плечами, хотя Грис его не видит. Откидывается затылком на бортик ванны, чувствуя, как напряжение уходит из шеи, из плеч, из челюсти, которую он, оказывается, сжимал последние часа три. Закрывает глаза и позволяет себе прислушаться. Щёлкает зажигалкой. — Потом расскажу, — отвечает смазано, вставив в рот сигарету. — Все целы? — Все. Кроме моей крыши, она поехала нахуй. Курить в ванне по-особенному приятно, вообще-то. Дым смешивается с паром, слоится, и в этом есть что-то почти медитативное. — Слава Богу, — Грис выдыхает. Слышно, как он откладывает что-то металлическое. Гаечный ключ? Или молоток? Он всегда работает в это время. Руки у него наверняка сейчас в масле. Энжин представляет, как Грис трёт лоб тыльной стороной ладони, оставляя тёмный развод. Потом смотрит на свои руки, вздыхает и вытирает их об платок, который всегда носит в заднем кармане. — Ну спасибо, бля. Не любишь ты мою крышу. Грис тихо смеётся. Смех у него низкий, грудной. Он не столько слышится, сколько чувствуется, даже через связь чокера. — Как твоя крыша? — спрашивает Грис с улыбкой в голосе. — Моя? — Твоя. Энжин молчит. Затяжка. Выдох. Колечко дыма растворяется в паре. Поэтично. — Хуево, — говорит он честно, — Хотя... Ладно, конкретно сейчас — вообще охуенно. — Да ну? — Да-да. Ты поймал меня на горячем прямо в ванне, я мокренький, голенький и расслабленный. — Оу... — в голосе Гриса появляется та самая нотка смущения, — Извини, что помешал. — Извиню, если продолжишь так же томно шептать. У тебя, кстати, охуенный голос для этого. Ты в курсе? — О Боже, Энжин! Энжин мерзко хихикает. Вода колышется от движения его груди. Грис наверняка сейчас трёт кончик носа, у него такая привычка, когда он смущается. Очень милая привычка. — Да я угараю. — Слава Богу. — Не буду же я на тебя дрочить, — вырывается раньше, чем он успевает подумать. Ну и ладно. Гейские шутки по расписанию, они давно уже... — Кто ж тебя знает, — отвечает Грис с неожиданной усмешкой. Не смущённо. Почти провокация. Энжин подвисает. Открывает глаза. Смотрит на сигарету в руке так, будто она его предала. Бля. Ебать Грис бы охуел, если бы узнал, как часто Энжин думает о нём в самые неподходящие моменты. Или не охуел бы. Может, он уже давно всё знает. Может, он специально. Может, он на самом деле умелый манипулятор и играет с ним в какую-то свою игру, правил которой Энжин не понимает. Но это... Грис же. Ему скажешь: «Я дрочил на тебя в душе», а он покраснеет, потрёт нос и ответит: «Это... очень лестно, наверное». И что с этим делать? Энжин неловко прокашливается, а Грис этот кашель воспринимает по-своему. — Слишком много куришь, Энж. — Спасибо, мам. Поцелуешь на ночь? Тихий смешок. Короткий, тёплый, почти невесомый. Узнал бы из тысячи. — Я рад, что ты съездил, — говорит Грис тихо, без шуток, без смущения, просто тепло. Энжин оттягивает край чокера, будто это может сделать голос Гриса ближе. Смотрит в потолок. Выдыхает. Оказывается, он весь день дышал через раз. Чувствует, как с плеч сваливается что-то, о существовании чего он не вспоминал. — Ага. Я тоже. Прощаться не хочется. На том конце что-то скрипит. Наверное, Грис сел на какой-то ящик. Энжин снова закрывает глаза. Можно представить, будто они рядом. Сидят в машине. Или на крыше. Или на диване в комнате отдыха. — Ты бы хотел побывать на небесах? — спрашивает он вдруг. Вопрос вырывается раньше, чем он успевает понять, зачем его задаёт. Просто знак этот ебучий. Просто... Надежда эта. Ебаная. Просто мысли пиздец куда-то не туда потекли. Грис молчит. Наверное, задумывается, закусив нижнюю губу. Или смотрит в стену. Или сжимает в руках свой новый амулет. Энжин знает, что для него это важно. Думать о том, что там, наверху. О том, заслуживает ли он туда попасть. О том, пустят ли его. Вся эта хуйня про Грехи и искупление. Полная хуйня. Потому что Грис единственный человек во всей этой помойке, кто реально достоин. Какие тут, блять, грехи? — Не знаю, — наконец произносит Грис. Голос звучит задумчиво, без привычной уверенности, — А ты? — Да, — без раздумий говорит Энжин. Грис снова молчит. Скорее всего, считает его недостойным. — Почему? — Грис Энжин почти слышит, как он там, на своём ящике, чуть наклоняет голову. Он всегда так делает, когда спрашивает о чём-то таком. — Не знаю, — Энжин врёт. Стыдно признаваться. Он хочет верить, что там, наверху, тихо. Нет мусорных зверей, нет кошмаров, нет горы трупов. Грязи нет. Где можно просто сидеть и курить, смотреть на облака, которые они видели только на картинах. И чтобы рядом Грис. Без шрамов. Без этого вечного «всё будет хорошо», когда нихуя не будет хорошо. Чтобы он улыбался не через усталость. Чтобы ему не было больно. Чтобы ему никогда, блять, не было больно. Если бы они были там, на небесах, они бы были счастливы. Он очень хочет на это надеяться. Энжин ненавидит надежду. — Ладно, — говорит Грис, — Давай спать. — Спокойной ночи, — отвечает он, и собственный голос звучит мягче, чем хотелось бы. — Спокойной ночи. Чокер затихает. Слышно только, как капает вода из неплотно закрученного крана. Размеренно. Ритмично. Кап. Кап. Кап. Энжин остаётся один на один с недосказанным. Он лежит в остывающей воде и смотрит в потолок. Докуривает сигарету и тушит окурок о край пепельницы, которую стащил с прикроватной тумбочки. Вода уже не такая горячая, но вылезать всё равно лень. Он думает о том, как Грис сейчас, наверное, откладывает инструменты. Протирает руки тряпкой. Идёт к себе. Садится на кровать. Может, молится. Коротко, привычно, без слов, одними губами. Может, просто ложится и закрывает глаза. Энжин представляет, как Грис засыпает. Спокойно, без бессонницы, без кошмаров. Грис — хороший человек. Хорошие люди спят хорошо. Бля. Энжин резко садится. Вода выплёскивается на пол. Он трёт лицо ладонями и тянется за полотенцем. Пиздец. Просто пиздец. Он даже в ванне не может перестать думать о мужике, который улыбается и смотрит так, как не умеет никто. Который, блять, верит в добро, любовь и всепрощение. Который был бы счастлив узнать, что Рудо нашёл след своих родных. Лоботомический молоточек по имени Грис становится всё привлекательнее и привлекательнее. Он закрывает глаза и снова позволяет себе представить, что Грис сейчас здесь. Сидит на бортике ванны и говорит: «Слишком много куришь, Энж». — Знаю, — шепчет он в пустоту. Если честно... Нахуй эту лоботомию. Без Гриса было бы совершенно паршиво. И от осознания этого паршиво тоже. Но меньше.