Серафина

Голова раскалывается на части, и каждая часть думает о разном. Левая височная о том, как бы заглушить шум генераторов за стеной. Правая о том, что вторая таблетка полное фуфло, и теперь придётся глотать третью. Затылок тупо ноет, напоминая, что сон в последние три ночи прошли так, будто их не было вовсе. Две таблетки обезбола не просто не помогали. Они, сука, издевались. Лазарет пахнет стерильной смертью: хлоркой, йодом, свежим бельём и гноем из плохо заживающих ран. Энжин стоит в дверях, пока его зрение не приспосабливается к ненатурально-белому свету. Он смотрит на Занку, бледного, но уже не выглядящего так, будто через пять минут сыграет в ящик. Тот сидел на койке, худой, в казённой пижаме, сквозь которую виднелся плоский живот и контур той самой раны. Аккуратно зашитой. Идеально. Спасибо Аише, от дыры в боку не останется и шрама. Чистая магия. До чего же полезный Джинки. А у меня в башке дыра, милая Аиша. Сквозная, аж ветер гуляет. Ты её залатаешь? Зашьёшь? Ну пожалуйста. Энжин вползает в палату и вальяжно падает на стул у койки, откидывается на спинку, запрокидывает ноги на металлическую перекладину, скрещивает руки. Поза начальника. Поза «я-здесь-чтобы-тебя-достать-и-тебе-пизда». — Ну-ка, покажись, герой, — голос у него хрипит, будто драли напильником, — Аиша настучала. Плакалась, что ты вчера отжимался. Занка напрягается и выпрямляет спину на койке. Солдатский рефлекс. Видно, как по его челюсти пробегает судорога. — Она преувеличивает, — пацан выдавливает сквозь зубы, глядя куда-то в стену за спиной Энжина, — Руку проверял. Не отказала ли. — И? — Энжин растягивает слово, ожидая ответ. — Не отказала. — Радуйся. А то стал бы, как тот дед однорукий. Неудобно, я тебе скажу, — он молчит, давая напряжению осесть. Стучит пальцами по своему колену в быстром, нервном ритме. Так-так-так. В висках ответила своя дробь. Главный вопрос на повестке дня. Глотать третью или не глотать? Таблетка в кармане, мелкая, горькая, совсем не та, что раньше. Прогресс, блять. От прежних за пару минут боль отрубалась, эти же только имитируют деятельность. Энжин прокашливается, чтобы перестать хрипеть. — В целом как? Восстанавливаешься? — не помогает и он снова кашляет. Занка выпрямляет спину на койке, солдатский рефлекс. Взгляд упирается прямо в глаза Энжина. — Да. Завтра буду в строю, — выпаливает он чётко, громко, как на плацу. Истинно солдатский ответ. — О-о-о, — протягивает Энжин, качаясь на стуле, — А вот Аиша сказала, тебе ещё три дня на жопе ровно сидеть. Или лежать. Как она там сказала… Не напрягать шов. Пальцы Занки, лежащие на одеяле, начинают нервно теребить край простыни. Вот это уже не по-солдатски. Глотать третью? Не глотать? Блядь. — Шов не болит, его почти не видно. Я уже нормально. Могу работать, — возражает Занка, и в его голосе прорывается что-то упрямое, юношеское, живое. То, что с годами давится работой без выходных, вечным недосыпом и мигренью. Мигрень. Бля-я-я... Мигрень. Энжин бы с удовольствием стал просто жижей с мигренью. Жижа может быть с мигренью? Наверное, да. Ему бы подошло. Мигрень... Его единственная спутница, верная и неизлечимая. Будет рядом всегда. Как сиги. — Завтра выйду на зачистку, — заявляет Занка, поднимая подбородок. Вызов. Истинно солдатский настрой. Энжин прищуривается. Свет от лампы над койкой бьёт прямо в глаза, выжигает сетчатку, превращая Занку в светящийся силуэт с тёмной дырой вместо лица. — Уверен? — спрашивает он тише, — Никто тебя осуждать не будет. Можешь отдохнуть. Как человек. Это не запрещено. — Я уже могу работать! — голос Занки срывается, взлетает на октаву, ударяет по барабанным перепонкам. Слишком громко. Слишком ярко. Слишком больно. Энжин резко поднимается. Стул взвизгивает по полу. — Молодец, работай, — бросает он через плечо, уже отворачиваясь к выходу, — Только потом не ной. Никому. И мне тем более. Ему срочно нужно в полумрак коридора, где сраная лампа не светит прямо в ебало, пытаясь выжечь мозги через глазницы. Так. Третью глотать. Точно глотать. Таблетка сработала. Не так, чтобы идеально, но достаточно, чтобы мир перестал бить по глазам острыми углами и перешёл на тупые, сносные удары. Как раз вовремя. Иначе он не представляет, как переживёт эту рутину. База после серьёзной стычки это особый вид ада. Не ад разрушения, а ад последствий. Воздух в главном ангаре пестрит густым коктейлем из запахов: едкий антисептик, гарь от сварочных аппаратов, противный запах перегретого металла и вездесущая пыль, поднятая с бетонного пола. Где-то ритмично стучит молоток, выбивая вмятину из бронеплиты. Где-то механик, весь в масле, матерится на неподдающуюся гайку. Кто-то просто спит, сидя у стены, с головой, закинутой назад. Пока живые. Энжин идёт сквозь этот хаос, его взгляд скользит по людям, автоматически сканируя, сортируя: «боеспособен», «легко ранен», «в отключке». Корвус говорит: — Подсчёт активов. Энжин говорит: — Инвентаризация ресурсов. Грис говорит: — Забота о команде. — ЭЙ ЭНЖИН! ДУМАЕШЬ Я ТЕБЯ НЕ ЗАМЕТИЛ?! Громовый голос перекрывает гул генераторов, лязг инструментов и общий гомон ангара. Дэлмон. Кто ещё умеет так орать? Он стоит под открытым капотом грузовика, лицо вымазано в чём-то чёрном. — ПОДЕРЖИ КАПОТ, А?! Энжин вздыхает, но плетётся к умирающей тачке. — Подержу, — он ворчит, упираясь ладонью в холодный металл, — Только давай потише. — НЕ НОЙ, БАРБИ! — Хватит, блять, орать! — ТВОЙ КЕН ТЕБЯ УЖЕ ЖДЁТ! — Дэлмон опускается под капот, и его голос, кажется, заставляет тачку вибрировать. Грис как раз выныривает из-под соседнего вездехода, медленно разминает спину и вытирает руки тряпкой. Он слышит голос Энжина, и его глаза, эти всегда слишком ясные, слишком добрые глаза, сразу его находят. Целятся. Попадают. Он подходит, и от него пахнет мылом, маслом и чем-то простым, тёплым. Чаем, что ли. Чистота цветка на свалке. — Как Занка? — спрашивает Грис, и в голосе звучит та самая нота, от которой у Энжина внутри что-то сжимается. — Всё норм с ним, — Энжин говорит тихо, концентрируясь на том, чтобы капот не рухнул на Дэлмона, — Рвётся в бой, пубертат в жопе играет. — Слава Богу, — Грис искренне выдыхает, — Я за него очень переживал. Он ведь раньше с такими травмами не сталкивался... Да ещё и эта пакость от Ремлин, — он качает головой, и на его лбу обозначивается складка беспокойства. Великий мученик. — Ну, пацан знал, на что шёл, — отрезает Энжин, чувствуя, как под лезвием этой фразы что-то ёжится внутри него самого. Все мы знаем. Всё равно лезем. — Он твой подопечный, Энж, — мягко, но настойчиво говорит Грис, как всегда делая выговор за чёрствость. — Пацан знал, на что шёл, — повторяет Энжин. Слово в слово. Стоп-сигнал. Конец дискуссии. Грис смотрит на него, прищурившись. Взгляд его становится внимательным, диагностическим. — Злой ты какой-то сегодня. Голова? — спрашивает он будничным тоном. — Болит, — Энжин коротко кивает, глядя куда-то на ржавую балку над головой Дэлмона. — Снова? А чё, доктор, слишком сложный пациент? — Ага. Энжин ловит его взгляд, полный ненужного беспокойства. Или разочарования. Нет, не разочарования. Огорчения. В тысячу раз хуже. — ЭЙ, ЛЮБОВНИКИ, ХВАТИТ ДРУГ ДРУГУ ГЛАЗКИ СТРОИТЬ! — рявкает Дэлмон из-под капота. — Да завали ебало! — ух, в ушах звенит, кричать явно не стоило. — ЭНЖИН, ДЕРЖИ КРЕПЧЕ, ЩАС БУДУ БИТЬ! ГРИС, ПОДАЙ ТОТ МОЛОТОК, ЧТО ПОКРУПНЕЕ! — Боже, блять, убейте меня... — Энжин стонет тихо себе под нос. Грис слишком искренне и слишком открыто смеётся. Звук выходит тёплым и грудным, заглушает на секунду весь громкий фоновый шум. Но работа, или Дэлмон, к счастью, не даёт возможности в этот смех вслушиваться, и он тонет в металлическом грохоте. Когда грузовик наконец рычит жизнеспособным, а не предсмертным рёвом, Дэлмон вылезает и вытирает лицо рукавом, лишь оставляя новые масляные разводы. Открывает рот. Блять. Начинается. Может, спросить у Гриса, как правильно перекреститься? Вдруг он орать перестанет. Дэлмон открывает рот шире. — ВОТ, ПОЧТИ КАК НОВЕНЬКИЙ! СПАСИБО, МУЖИКИ! БЕЗ ВАС ДО ВЕЧЕРА БЫ ТУТ ТОРЧАЛ! — Ты бы и с нами до вечера тут был, — Энжин скептически выгибает бровь. Достаёт сигарету. Ритуал. Завершение этапа, — Если бы Сэмиу пинка под зад не дала. — СХОДИ-КА НАХУЙ, ЭНЖИН! — рявкает Дэлмон, но тут же, понизив голос до хриплого полушепота, который был всё ещё слышен через пол-ангара, добавляет, — Энжин, ты ж в комнату отдыха пойдёшь, да?.. — Почему, — начинает Энжин с мёртвой интонацией, — Ты перестаёшь орать только тогда, когда тебе что-то от меня надо?.. — Да я так, спросить… — Дэлмон ёрзает, понижая голос ещё на полдецибела, — Ты глянь, у детей фломастеры должны быть… им хватило? А то я пару дней назад им целую коробку каких-то крутых купил, цветных таких… Энжин закатывает глаза и начинает шептать чужую мантру. — Боже Милостивый, ежеси на небеси... Грис прикрывает глаза. Уголки его губ летят вверх, а плечи содрогаются от беззвучного, внутреннего смеха. — Энжи! Отче наш, Иже еси на небесех! — он поправляет его с широкой улыбкой на лице. Улыбка номер один за сегодня. Ура. — ЭНЖИН! — не ура. — ДА ПОСМОТРЮ Я, БЛЯДЬ! — в ушах снова звенит. — СПАСИБО! Я ПОШЁЛ! — Убей меня, Грис. — СНИМИТЕ КОМНАТУ! — бросает Дэлмон вдогонку, не оборачиваясь. Грис слишком громко и слишком открыто смеётся. Они остаются вдвоём во внезапно наступившей тишине, нарушаемой ровным гулом ожившего грузовика. Грис вытирает руки уже чистой тряпкой. — Есть хочешь? — спрашивает он. — Не-а, — Энжин затягивается и выпускает дым кривым колечком, — С Бро и Мэром в карты зарубимся, пока мелкие что-то делают. Они там комнату отдыха оккупировали. Пойдёшь? — Спаси Господи... Я не мастер карточных игр, ты знаешь. Особенно с Бро, он же постоянно жульничает, — Грис усмехается себе под нос и улыбается, — Схожу поем. Проголодался. Улыбка номер два за сегодня. Искренняя, лёгкая, слишком тёплая. Энжин понял, что невольно начал вести счёт. И охуел. Смирился. Потом охуел от того, что смирился и снова смирился. — Ну, никогда не поздно научиться бабки проёбывать, — подмигивает, разворачиваясь к выходу из ангара. — Энж. Энжин моментально оборачивается. — А? О-о-о. Этот взгляд. По спине пробегает холодок. Бля-бля-бля... Начинается, чтоли? Бу-бу-бу. — Твоя голова... — голос Гриса звучит не с упрёком, а с тихим, участливым вниманием, — Это уже третий раз на этой неделе. Аиша говорила, ты у неё таблеток выпросил. Двойную дозу. Милая Аиша, кажется, слишком много говорит. — Ага. И что? — Энжин пожимает плечами, делая безразличное лицо, — У нас аптека специально для боевой эффективности. — Для эффективности нужна голова, которая не болит, — Грис делает шаг ближе, и его тень накрывает Энжина, — Ты не спал. Опять. Я слышал, что ты в пятом часу запросы посылал. Из зон. Блядь. Следит, сука. До всего ему дело есть. До всех. И до Энжина. — Спится плохо, — бросает он, отведя глаза. Самое честное, что он сказал за весь день. Грис смотрит на него, и в его взгляде мелькает что-то знакомое. Энжин отводит взгляд первым. Ещё не время. Ещё можно терпеть. — Знаешь, — Грис говорит тихо, почти шепчет, — Иногда, когда не спится... Я читаю. Не из-за смысла, а из-за шума в голове. Буквы его заглушают. Энжин смотрит на него, на эту огромную, добрую тушу, говорящую о «буквах, заглушающих шум». Это так нелепо, что почти трогательно. Почти. — У меня свои способы шум заглушать, — он стучит пальцем по своему виску и притворно улыбается, — С переменными успехами, но работают. Грис тяжело вздыхает, и в этом вздохе звучит целая вселенная усталого понимания. Он не станет давить. Никогда не давит. Он ведь добрый, сука, всепонимающий и всепрощающий. — Ладно. Иди играть. Проиграй денег поменьше. — Постараюсь. Он чувствует взгляд Гриса у себя на спине. Тяжёлый. Как гиря. Добрый. Как хер знает что. Комната отдыха всегда кажется островком сюрреалистичного спокойствия. Воздух здесь пахнет по-другому: старым диваном, пылью, сладкой газировкой и химозными фломастерами, про которые, видимо, и спрашивал Дэлмон. Пусть радуется, детям хватило. Энжин плюхается за стол, где уже обосновались Бро и Мэр Канвас-Тауна, мужик с лицом, как у обдолбанного бульдога. Угрюмого, вечно недовольного. Бро лихо тасует колоду, карты шуршат в его руках. Его бандана съехала набок. Он её вообще когда-нибудь стирает? — Опоздал, чемпион! — провозглашает Бро, и в его голосе звенит торжествующая нота, — Медаль «За ослиное упрямство» забираю. А наш уважаемый мэр, — он кивает на угрюмую тушу напротив, — Мне уже пол-империи в долгу. Пора вводить проценты! — Заткни свою пасть, аферист, — скрипит мэр, не глядя, — Раздавай. И чтоб без твоего шулерства. Энжин берёт карты. Пальцы автоматически, без участия мозга, расправляют веер. Игра идёт на самом примитивном автопилоте. Его сознание, будто предательский компас, разворачивается на полные сто восемьдесят градусов и упирается в другой угол комнаты. Там, за столом, на расстеленных листах дешёвой оберточной бумаги, кипит своя жизнь. Рудо, упёршись носом в лист, яростно выводит какую-то херню красным фломастером, аж язык торчит от усердия. Рядом, поджав под себя ноги в нелепых ярких шортах, сидит Ремлин. Она взвизгивает через каждые три секунды, и эти вскрики отдают в висках. — Вау! Рудо, это же та тварь, с хвостом-пилой?! — её голос режет уши, как нож, — Кру-у-уто! Надо ей глаз добавить! Многоглазая будет! Пусть всех видит! — Это не тварь, — обиженно бурчит Рудо, не отрываясь. В его тоне сквозит глубокая, почти профессиональная обида, — Это... мой старый друг... вообще-то. — Друг с хвостом-пилой? — Ремлин хихикает, и этот звук похож на звук сраной бьющейся посуды, — Классно! — Энжин? Земля вызывает! — голос Бро врезается в его наблюдения, — Ходи уже, а то мэр от старости помрёт, пока ждёт. — Чё? А... — Энжин моргает, насильно возвращая взгляд на карточный стол. Сбрасывает карту, не глядя. Ой. Это была... херовая карта. Самая херовая из возможных. Валет? Нет, двойка. Двойка червей. Супер. Дия, хмурый и сосредоточенный, молча пиздит у Рудо синий карандаш и начинает рисовать свою херню. Лицо — каменная маска чистейшего презрения ко всему происходящему. Он склоняется над своим клочком бумаги. Чертит. Чётко. Резко. Агрессивно. Линии ложатся под прямым углом, формы жестки, геометричны. Энжин щурится, пытаясь разобрать. Схема? План? Чертёж? Бля. Это реально... просто херня. Никакой логики, никакого смысла. Просто яркий детский понос впечатлений от их ебучего мира. Воротит от этого почему-то больше, чем от вида рваной раны. Но лицо у Дия, с его напряжённой сосредоточенностью на этом абсурде, смешное. Спустя минут двадцать открывается дверь. В проёме возникает Корвус. Он не просто заходит, он заполняет собой пространство. Весь лепет, весь шёпот, весь скрип карандашей мгновенно стихает, уступая место его тихому, всепоглощающему присутствию. Даже воздух, кажется, становится гуще. Такой, бля, важный, хуй бумажный. — Так-так, — басит он, — До чего же приятная сердцу картина. Слепой уёбок. Энжин уходит в транс и слушает поднявшийся галдёж вполуха, разглядывая свой карточный «сокровищный клад» из двойки и семёрки. — Что ж, — говорит Корвус громче, и Энжин начинает слышать. Он выпрямляется во весь свой исполинский рост. Бля, вот таких же высоких негров, как он, Энжин никогда не видел. Стыковка не стыкуется, да, Арха? — Теперь я поручаю вам всем миссию, — в тоне Корвуса появляется та самая нота, от которой Энжин внутренне заржал. Нота приказа, завёрнутого в обёртку отеческого предложения. Против детей это и-де-аль-но, — Вы направляетесь на экскурсию в Канвас-Таун. Карты в руке Энжина чуть дрогнули. Бля. Бля-я-я. А он хотел спокойно день доработать, заглотить ещё пару обезболов, может, на крыше посидеть, где тихо, с Грисом поболтать. На, держи экскурсию. Давно на ухабах жопу не отбивал, да? Три дня, ага. — Экскурсию? — он заставляет свой голос звучать нейтрально, — А нам тоже идти, Босс? Корвус медленно, как башня танка, поворачивает к нему своё дуло. Взгляд непроницаем, как бронестекло. Естественно, непроницаем, у него же реальный глаз на жопе. — Расслабьтесь. Вы не идёте. Только дети. Ура. Семю, стоявшая слева от него, резко напрягается. — Что? — её голос остёр, как лезвие, — Вы забыли, что мы были атакованы вандалами?! Это безрассудно! — С ними всё будет хорошо даже без наблюдения взрослых, — невозмутимо отвечает Корвус, — Старший член группы обязательно всех защитит, — он переводит взгляд на Рудо, который замер с открытым ртом, — Верно, Рудо? Пусть это будет твоя тренировка силы. Иногда Энжину кажется, что Корвус этого мальца хочет как-нибудь невзначай, по-тихому, слить. А ещё кажется, что Корвус за свою жизнь точно успел написать книгу «Как манипулировать детьми». Он говорит что-то милое, очевидно, нихера не милое, обращаясь к ним, и чтоб не горчило, присыпает приказ сахарной водой. «...это станет живым уроком, который не забывается...» Живым уроком. Ага. Уроки здесь либо живые, либо последние. Третьего не дано. «...ваше восприятие, чистое и незамутнённое, сможет уловить истинную суть посланий, оставленных на стенах...» Истинную суть. Ага. Он вспоминает свой рвотный рефлекс при виде коктейля из психоделических граффити и человеческих экскрементов под углом. Отличное послание. Добро пожаловать в ад, детишки. «...погрузиться в живой пульс искусства, что бьётся в стенах Канвас-Тауна...» Пульс искусства. Ага. Этот «пульс искусства» пахнет перегаром, безумием и «вдохновением». Корвус это прекрасно знает. Знает и говорит таким тоном, будто отправляет их на пикник. Он видит, как загораются глаза у Ремлин. Рудо смотрит с наивным благоговением. Даже Дия прекратил царапать бумагу. А Энжин сидит со своей двойкой червей и чувствует во рту вкус его сахарной ваты. Приторный, липкий, тошнотворный. Он знает, что под ней. Давно знает. Браво, режиссёр. Ёбаный мудак. Рядом Бро Санта наклоняется к нему так близко, что в ноздри ударяет ядрёный коктейль из дешёвого одеколона вперемешку с потом. — Это абсурд, Энжин! — шипит он ему прямо в ухо, и в его шёпоте бушует паника, будто он уже представил самую кровавую развязку, — Я детей одних, через пол-Тверди, не отправлю! Энжин не отрывает взгляда от каменного лица Корвуса. Голова отвечает на стресс тупым, знакомым ударом где-то за правым глазом. Вот и она. Старая подруга. — Ну, одни они там убьются, — соглашается он механическим голосом, будто выдавая факт. — Проследим? — в голосе Бро звучит чистейшая, неподдельная мольба, — Давай, Энжин. Мы же можем. Незаметно. Энжин проводит ладонью по лицу, чувствуя, как под кожей всё сильнее и сильнее пульсирует тот самый гул. Боль возвращается триумфально, заполняя черепную коробку тяжёлым свинцом. — Я... попробую взять выходной, — выдавливает он, глядя ему в глаза, — Но ты же знаешь, с каким скрипом Всевидящий Негр меня отпускает. — Спасибо! — Бро аж подпрыгнул на месте, и его лицо осветилось наивной, дурацкой надеждой, — Спасибо, Энжин, я знал! — Я попробую. Шутка. Чё с ними, блять, случится-то? Арха если и мудак, то не долбоёб. Он не отправит мелких на смерть. Наверное. Дети пойдут рассматривать граффити, есть химозную сладкую вату и торговаться за фломастеры. А если что, Бро и один прекрасно справится. Он не слабак, а просто паникёр. План: 1. спокойно день доработать, 2. заглотить ещё пару обезболов, 3. может, на крыше посидеть, где тихо, 4. с Грисом поболтать. Никаких экскурсий. Всего три дня на ухабах жопу не отбивал. Они доигрывают партию в гнетущем, густом молчании. Шуршат карты, клацают фишки, Бро ржёт, Мэр орёт, Энжин сидит. Он видит карты, но не читает их. Его мысли там, где Дия со звериным оскалом пытался выдрать из рук Рудо фиолетовый фломастер. Рудо выигрывает. Энжин проигрывает. Естественно. Он корчит преувеличенно-скорбную гримасу, сгребает свою жалкую кучку фишек и швыряет её Бро через стол. — Не прёт мне сегодня, бля, — бормочет он и встает, хрустя суставами, — Да и вообще день говно. Пойду работать, там-то всегда жопа. Раньше закончит — раньше уйдёт. Может, успеет смотаться с ним в бар. — Везение не твой конёк, Энжин, — поддакивает Мэр, не отрываясь от своих карт, — Твой конёк — нарываться на неприятности и тащить в них всех нас. Ну нихуя себе. Вот ублюдок. Фишки этот бульдог пододвигает к себе медленно, с ощутимым удовольствием. — Зато совесть твоя сильная сторона! — защищает его Бро, и в его голосе звучит смесь благодарности и заискивания. Он нервно поправляет бандану, — Я на тебя рассчитываю, Энжин. Мы же договорились? Он смотрит на него умоляюще, будто Энжин является каким-то местным ангелом-хранителем. Да, договорились. Ангел-хранитель с мигренью и полным отсутствием желания этим заниматься. Заебись. Роль что надо. Энжин лишь хрипло фыркает в ответ, уже разворачиваясь к двери. От их взглядов, молящего и хищного, в висках застучало громче. Ему нужен был воздух. Вернее, дым. И тишина. А лучше и то, и другое сразу. И Грис. Блядь. Возвращаться в ангар было похоже на погружение в тёплую ванну, не смотря на запах масла, металла, пота. Грис уже тут, стоит, склонившись над разобранным узлом того же грузовика, что они латали утром. Его мощные, исцарапанные руки двигаются неторопливо и методично: отложить ключ, протереть деталь, оценить взглядом. Казалось, вся его огромная сила сейчас сконцентрирована на том, чтобы не сорвать резьбу. Заметив Энжина, он не отвлекается сразу, заканчивает отвинчивать очередную гайку, кладёт её в жестяную коробку с остальными. И только потом поднимает взгляд. Улыбается. Улыбка номер четыре за сегодня. Не такая широкая, как первая. Не такая лёгкая, как вторая. Эта… приглушённая. Будто натянута на что-то тяжёлое. Углы губ поднялись, а вот глаза нет. В них остаётся какая-то глубокая, задумчивая озабоченность. Но улыбка всё равно тёплая. Все его улыбки были какими-то несправедливо тёплыми. Энжин моргает пять раз и понимает, что встал на входе как долбоёб. — Чё ел? — говорит, чтобы что-то сказать и перестать выглядеть долбоёбом. И чтобы не стоять и не пялиться на эти руки. На то, как сухожилия играют под кожей, когда Грис отодвигает от себя коробку с деталями. Да блядь. — Да так, солянку из столовой, — Грис безразлично пожимает плечами и медленно вытирает руки о уже грязную тряпку, — На мой вкус ничего, съедобно. На твой — пересоленная. Энжин фыркает, придумав тупую шутку. — Вся соль в том, — он понижает голос до заговорщического шёпота, пристраиваясь локтем к холодному капоту с другого края, — Что нашего главного повара на соль подсадили. Серьёзно. Мимо кухни лучше не ходить. Я сплетен на год вперёд наслушался. — Какой ужас. Грис не засмеялся. Он тихо выдохнул. Звук получился сдавленным, больше похожим на стон. Улыбка номер пять не состоялась. Провал. — Я сегодня видел, как Рудо с Дием спарринговались, — аккуратно, с опаской начал Грис, глядя куда-то поверх ржавого двигателя, — Не по учебнику. Дрались по-настоящему, до синяков и ссадин. Рудо губу разбил. — Молодцы, — Энжин одобрительно кивает, — Чем раньше научатся бить и получать, тем дольше проживут. — Их не нужно так «ломать», Энж, — голос Гриса стал ниже, твёрже. Это не его обычный бу-бу-бу. Сука, что за день? — Их нужно научить выживать, не теряя себя. Дия после каждой такой «тренировки» сидит в углу, не двигается, и смотрит в пол по три часа. Он не закаляется. Он закрывается. Раздражение кривой иглой прошлось по нервам Энжина. Как же сегодня не прёт. — А Рудо? — язвительно протягивает Энжин, — Он после каждой тренировки сияет, как фонарь. Ему боевого пыла не занимать. Значит, проблема не в методе, а в Дие. Может, ему просто здесь не место? Грис медленно перевёл на него взгляд. Полный, тяжёлый, диагностический. Сука, умеет же он так смотреть. — Ты действительно так думаешь? — тихо спрашивает Грис, — Что для кого-то здесь нет места? Вопрос повисает в масляном воздухе, острый и неудобный, как обломок кости, торчащий из раны. Энжин чувствует, как внутри ворочается знакомая, едкая злость. Праведник. Блять. — Я думаю, что выживает сильнейший, — чеканит он, целясь этим лезвием прямо в незащищённое место. Он видит, как вздрагивают веки Гриса. Как его пальцы сжимают тряпку белее костяшек. Молчание растягивается, наполненное гулом генераторов и далёкими криками. Кажется, оно продлится вечность. — Знаю, — наконец выдыхает Грис, — Просто... жаль их. Детей. Им бы читать и писать учиться, а не... этому. Энжин смотрит на него. На эту огромную, сгорбленную фигуру, несущую на плечах тяжесть чужих душ. — Мы все здесь дети, Грис, — внезапно, не по своей волей, из него вырываются слова тише, почти задумчиво, — Просто одни уже научились притворяться взрослыми. А для взрослых сантименты — роскошь. Он видит, как напрягается челюсть Гриса. Как мышцы на скулах сводит. Попал. Куда не надо было. Опять попал. В самую больную точку. Всегда попадает. Грис медленно поднимается с ящика. — Может быть, — тихо говорит Грис, вставая и разворачиваясь к верстаку, — Но пока я могу, я буду эту роскошь позволять хотя бы себе. Диалог окончен. Энжин выиграл. Почему же тогда на душе так паршиво? Молчание повисает неловкое, густое. Сейчас Грис просто сидит. Отвернулся. Блядь. Ну и хуйня. Ну Энжин и долбоёб. Надо что-то сказать. — Я знаю... Про сантименты, но... Бро только что пробегал, — опережая его, произносит Грис, но не оборачивается, — Весь на взводе. Выпалил и смылся. Энжин чувствует, как у него внутри что-то холодное и скользкое разворачивается клубком. Ждёт продолжения, уже зная, о чём речь. — Босс… отправляет детей. Одних. В Канвас-Таун. На «экскурсию», — Грис тяжело выдыхает. Этот выдох живой, полный немой, беспомощной ярости и страха. Сука. А он хотел спокойно день доработать. — Детей, Энж, — повторяет он, и теперь его голос дрожит, сдавленный тем же ужасом, что и вздох, — Одних. Я не могу об этом не думать... Заглотить ещё пару обезболов. Может, на крыше посидеть, где тихо. С Грисом поболтать. Вот, болтает. Ага. Сначала отчитали. Потом осудили. Сейчас вот это. Болтает. Ага. Охуенный день. — После всего, что было… после вандалов, после… всего. Я не… — Грис запинается, пытаясь подобрать слова, — Я не понимаю, что у него в голове. Честно. Не понимаю. В его голосе звучит неподдельная, почти отцовская тревога. Та самая, от которой Энжина раньше выворачивало. Добрый, добрый Грис. Весь мир, всех подопечных, всех щенков и котят, всех на своих плечах тащит. Вседержитель. Сейчас, глядя на его нахмуренный лоб, на эту линию беспокойства между его бровей, появляется рефлекс. Новый, ебанутый рефлекс. Как хочется потянуться к пачке, так теперь хочется прикоснуться. Провести большим пальцем по этой складке между его бровями и разгладить её. Чтобы перестал так смотреть. Чтобы перестало болеть. Энжин чувствует судорожный спазм в пальцах. Чувствует. Охуевает. Забивает хер. Снова чувствует. Так. Надо что-то сказать. Надо сказать. Что-то, чтобы эти слишком честные глаза перестали на него вот так смотреть. — Всё норм будет, — говорит вдруг Энжин, и его собственный голос звучит непривычно мягко, — Мы с Бро за ними присмотрим со стороны. Подстрахуем. Не парься о мелочах. Давно на ухабах жопу не отбивал, да? Три дня, ага. В глазах Гриса, прежде чем их заливает тёплая волна облегчения, мелькает быстрая, как вспышка, искра чего-то острого, и тут же погасает, утонув в благодарности. Да блять. — Спасибо, Энжи. Да бля-я-ять... Новая, ещё более невыносимая слишком тёплая улыбка номер пять. Широкая, облегчённая, благодарная. Она освещает его ангельское лицо и делает шрам через глаз почти невидимым. Энжин быстро отворачивается, делая вид, что ищет на столе какой-то специфический ключ на десять. — Да херня, забей. Он берёт в руки тяжёлый разводной ключ, чувствует его знакомый, успокаивающий вес и приятный холод металла. Но в голове, поверх гула, поверх боли, списка снаряжения, призрачных образов улиц, главного «вдохновения» того сраного города, стучит только одна мысль. Один бессмысленный, идиотский, спасительный ритм. Грис. Грис. Грис-Грис-Грис-Грис-Грис. А он хотел спокойно день доработать. Заглотить ещё пару обезболов. Может, на крыше посидеть, где тихо. С Грисом поболтать. Но Грис будет грустный, если просто остаться, поэтому на, держи экскурсию. Давно на ухабах жопу не отбивал, да? Три дня, ага. Энжин вошёл без стука. Здесь всегда тихо. Слишком тихо. Корвус сидит за своим массивным столом из тёмного, почти чёрного, в принципе, как и он сам, дерева. Перо в его пальцах скрипит по пергаменту, выводит последний завиток. Медленно. Нарочито медленно. Мудак. Слепой же. А письма пишет. Стыковка не стыкуется, да? — Риски просчитал? — спросил Энжин, не скрывая хрипоты. С этим мудаком можно не тратить силы на слова. Скрип пера обрывается. Корвус медленно, смертельно медленно, поднимает голову. Не глаза, голову. Его «взгляд» это физическое ощущение: давление, холод, сканирование. — Я не вижу нужды в подсчётах там, где работают проверенные переменные, — его голос стабилен и безэмоционален, — Рудо, Ремлин, Гита, Дия. Всё предсказуемо. Кроме тебя. Ты мой главный неучтённый риск. Как всегда. Сраный чёрный мудак. Сам всё спланировал, сам на всех насрал, а Энжин теперь гондон. Как всегда. — Бро просил сопровождение, — говорит Энжин, отрезая путь к отступлению. С Архой игры в «недоговорить» не работают, — Я согласился. — Знаю, — Корвус расслабляется в кресле. Казалось, он наслаждается тишиной, которую сам же и создаёт, — Твоё слово. Интересный актив. Раньше ты им так легко не разбрасывался. Энжин молчит. Внутри всё сжимается в ледяной ком. Говорить что-то бессмысленно. Этот слепой урод всё видит сквозь череп, нервы и внутренности. — Адская Гвардия сегодня будет. Формальная инспекция. Им не нужно видеть Рудо, пока я не решу, что им можно его видеть. О как. Ебать. Прикольно. Жалко, на Ниджику не получится посмотреть, она тоже прикольная. — Я не отправляю детей на смерть, — вдруг, сменяя тон на почти отеческий, говорит Корвус, — Я отправляю их от смерти в безопасное место. Охуенная логика. Без приколов. Реально охуенная. Всевидящий Негр в своём репертуаре. — Ваша задача — сделать безопасное место по-настоящему безопасным. Ход конём, сука. И Энжин — конь. Дрессированный. Бесплатный. — Ага, — хрипло давит Энжин. И как назло кашляет. Арха медленно кивает. Слепые глаза видят спазмы в его лёгких, смятую пачку в пальто, любимую пачку в штанах и горечь на языке. — Слишком много куришь, Энжин, — иди нахуй. Иди нахуй и не повторяй это больше никогда. Он мог просто приказать. Но нет, ему надо было напомнить о том, какой он мудак. Так, чтобы не расслаблялся. Уёбок. Корвус за свою долгую жизнь успел написать много книг. «Тактика боя в ограниченном пространстве». «Основы управления ресурсами в условиях дефицита». И, конечно, бестселлер — «Как манипулировать людьми». Энжин уже поворачивается к выходу, когда тяжелый голос останавливает его. — Ты был прав. Все риски я просчитал до миллиметра. Главный риск был, что ты откажешься, и этот риск теперь равен нулю. Спасибо, что подтвердил мои вычисления. Шах и мат. Ёбаный мудак. Энжин оборачивается. Взгляд его пуст и холоден. — Ты знаешь, — только где-то на дне шевелится мерзотнейшее осознание, что его давным-давно купили и сейчас пускают по кругу, — Что ты уёбок. Энжин выходит. Дверь закрывается с мягким щелчком. Он прислоняется лбом к холодной стене. В ушах не стучит. Там пустота. «Спасибо, Энжи.» Значит, через два часа в путь. Вслед за мелкими, в этот город-клоаку, город-соблазн. Не потому что надо. Не потому что приказали. А потому что та самая, слишком тёплая улыбка номер пять, никогда не должна узнать, что её используют как разменную монету в дерьме, в котором он давно утонул. Он закурил двадцать шестую. Охуенный, конечно, день. «Слишком много куришь, Энж.» Может, и правда слишком много.