Я буду твоими глазами

«Да что вообще он понимает? Про меня — так точно ничего!» — фыркнув, Гук поспешно поднялся и выскочил из автобуса, из последних сил стараясь не выпалить это в лицо старику, который случайно оказался с ним по соседству. Видимо, долгая дорога утомила старика, и он решил присесть на уши юному соседу. Сначала они и правда мило беседовали: об их маленьком городке и о том, куда и зачем Гук едет в последний день летних каникул. Понятно, куда, конечно в город. Он возвращался из деревни, где гостил у дальних родственников, о которых никому знать не нужно. За десять лет школьной жизни он привык держать ушки на макушке и много о себе не болтать, но тут жара, что ли? Расслабился и, конечно, получил. Если всю жизнь прятаться, притворяясь другим, то так и проживёшь чужую жизнь… - сказал дед с многозначительным видом. И добавил: поверь, я то знаю! «Да что этот дед такого знает? О моей жизни, обо мне? Ничего! Выкинуть из головы и забыть. И сделать вид, что эти слова совсем его не тронули. Первый день в старшей школе, последний рывок, и свобода!» — Гук застыл перед входом, и тут же получил рюкзаком по спине: — Оу, кент, чего застыл, шевелись, опоздаем, мегера опять шипеть начнёт! Гук обернулся и наткнулся на вечную ухмылку Сэма. Друг стоял, широко расставив ноги, будто готовясь к тому, что в ответ прилетит. Он всегда был готов потолкаться. Рыжие, вечно торчащие в разные стороны вихры горели на солнце, напоминая языки пламени. В карих глазах плясали черти, а на щеке красовалась свежая царапина. Наверняка вчера опять лазил к соседскому коту. У парня была вечная и совершенно невзаимная любовь к кошакам. Сэм был само движение: он перекатывался с пятки на носки, теребил лямку рюкзака и скалился так, будто первый день в школе был для него не пыткой, а лучшим аттракционом в мире. Хотя это и понятно. Друг был свой в доску с половиной школы. Это и спасло Гука от полного одиночества. Сам бы он не смог бы с кем-то подружиться. В голове намертво застряли слова матери: «Ты должен быть осторожен! Не проболтайся». И этот страх сказать что-то лишнее ледяной стеной стоял между ним и другими. Вот только Сэм смог как-то просочиться сквозь эту стену. — Придурок, больно же. — Гук хотел отвесить подзатыльник другу, но тот ловко увернулся и радостно заржал. Они дружили со средней школы, но Гук не переставал удивляться, каким придурком может быть Сэм. На спине теперь точно синяк будет. Парень скривился и потёр плечо. Руки он берёг, и сколько ни звали его во всякие баскетболы и другие дебильные активности, старался увильнуть. Хотя, кому он врёт? Сам себе? Он мечтал оказаться в спортзале и носиться, пиная мяч от кольца к кольцу с остальными, но вот раздевалка. Обычная, мужская, раздевалка пугала его до чёртиков, и мать, понимая и поддерживая, купила справку для освобождения от физкультуры. Оставаться своим среди чужих с каждым годом становилось всё труднее. Первым уроком была литература. Нужно было читать вслух. Его очередь. Он встал, чувствуя, как подмышки мгновенно становятся влажными от адреналина. Голос. Нужно говорить ровно, без подвываний, без случайных горловых звуков. Он начал монотонно, намеренно скучно, засунув руки глубоко в карманы, чтобы никто не видел, как дрожат пальцы. «…душа… готова… к странствиям… чудным…» Он споткнулся на слове «чудным». В горле что-то кольнуло, голос на миг сорвался в странный гортанный звук. Кто-то на задней парте сдержанно хихикнул. Гук замолчал. Просто замолчал и уставился в текст, пока буквы не поплыли перед глазами. Учительница, вздохнув, махнула рукой: «Садись, Чонгук. Следующий». Он сел, не чувствуя стула под собой. Внутри всё сжалось в один тугой, болезненный комок. По коже, начиная от макушки и вдоль позвоночника, по спине побежали колючие, зудящие мурашки, — Гук ненавидел их всем сердцем, точно как и чешущееся чувство в горле, не дающее сделать даже нормального вдоха. Он замер и просидел так до звонка, не шелохнувшись, превратившись в статую. На физике рыжий учитель, с пятнами от пота на безвкусной клетчатой рубашке, объяснял законы Ньютона. Гук с трудом вслушивался в слова. Его постоянно отвлекали посторонние звуки. Он слышал, как скрипел мел, как у Сэма на третьей парте урчал живот, как у девочки у окна треснула помада на губах, когда она зевнула. Звуки накладывались друг на друга, превращаясь в надоедливый гул. Он сжал голову руками, уперев локти в парту. Со стороны это выглядело как головная боль. Отчасти так оно и было. Раньше было проще, он почти ничем не отличался от обычных. Но сейчас его тело менялось. Инстинкты обострялись, и контролировать себя становилось почти невыполнимой задачей. Тут не до физики. Звонок прозвучал для Гука благословением. Сорок пять минут он сидел, вжавшись в стул, стараясь дышать ровно и не думать о том, что сегодня после уроков намечается обязательный медосмотр. Гук представил холодные пальцы на своей спине. Желудок сжался в тугой узел. Он сглотнул и почувствовал во рту вкус желчи. — Эй, очнись! — Сэм швырнул в него свёрнутый в трубочку конспект. — Ты как будто на казнь идёшь. Это же просто медосмотр, все пройдём, посмеёмся. — Да я просто не выспался, — буркнул Гук, натягивая на голову капюшон, хотя в коридоре было душно. Капюшон стал ему второй кожей — вечный атрибут стиля «не трогайте меня». — Всю ночь лысого гонял? — заржал приятель. — Ну, держись. После заскочим в игровую, отвлечёшься. — Сэм говорил так каждый раз, когда Гук впадал в отрешённость. Это был его способ подбодрить и проигнорировать любую проблему. В спортзале, куда согнали всех старшеклассников, было слишком шумно. Все пихались, агрессировали и пытались показать, кто тут не лох. Гук встал в очередь на замер роста и веса, чувствуя, как под футболкой выступает холодный пот. Впереди два парня из футбольной команды громко ржали, толкая друг друга. — Смотри, какая недотрога! — один из них, здоровенный детина, указал подбородком на Гука. — Капюшон в помещении. Чего, рога скрываешь? — А может, у него и копыта есть, — заржал второй и сделал вид, что собирается стянуть с него капюшон. Сердце Гука упало в пятки, а по спине пробежала волна спазма — предательский намёк на хвост, который в моменты паники пытался распушиться. Он, сделав шаг назад, наступил на ногу Сэму. — Ой, извини… — Да ладно, — Сэм фыркнул, но отодвинулся. Его взгляд скользнул по громилам, а потом вернулся к Гуку. — Чего ты жмёшься как девчонка? Просто не обращай внимания. Не веди себя как жертва, и к тебе не пристанут. Пошли их нахер. А лучше вмаж. Да, да, да. Я помню: руки художника надо беречь. Так долбани ногой по коленке — и они быстро ржать перестанут! — Сэм искренне не понимал, как можно быть таким размазнёй. Чонгук только помотал головой и отступил ещё на пару шагов. Этот урок он давно усвоил: не выделяться. Не нарываться. Быть как все. Правило, по которому Гук жил десять лет. И от которого сегодня почему-то особенно сильно тошнило. «Представляю лицо мамы, да её инфаркт хватит, если ей скажут, что я драку затеял. А я, наверное, смог бы им навалять, но нельзя. Ничего нельзя. Но так хочется, что аж кости выкручивает», — сдерживать себя ему становилась всё сложнее. Приходилось стискивать зубы так, что они грозили раскрошиться в порошок. Когда подошла очередь Гука, медсестра, уставшая женщина с безразличным лицом, махнула ему рукой: — Капюшон снимай и футболку. Мир сузился до точки. Гук увидел, как Сэм, уже прошедший осмотр, наблюдает за ним из-за спины медсестры с любопытством и без всякого сочувствия. Сэм сидел на краю кушетки, болтая ногой. Толстовка, которую он стянул по просьбе врача, валялась рядом комком. Гук невольно задержал взгляд на его открытых предплечьях: кожа Сэма была покрыта россыпью веснушек, которые летом становились только ярче, и парой мелких шрамов — следы бесконечных дворовых приключений. Он выглядел до неприличия обычно. Расслабленно. Спокойно. На его месте Гук бы давно сгорел со стыда, а Сэм, кажется, даже не замечал, что на него смотрят. Он просто ждал, засунув в рот жвачку… И от этого его обычного спокойствия Гуку стало только страшнее. Он поймал себя на мысли, что Сэм, кажется, смотрел на его спину так, будто ждал, что лопатки разорвут ткань толстовки. Глупость, конечно. Сэму просто скучно, вот и пялится. Но страх уже ледяным комком застрял под рёбрами. — Я… я не могу. У меня… шрамы. После аварии, — выдавил он, и голос провалился на пол-октавы. Медсестра вздохнула: — Ладно, ладно. Ступай. В карточке отметим — особенности кожи. Она махнула рукой, и в этом жесте было столько презрительного снисхождения, что Гуку захотелось провалиться сквозь пол. Он прошёл дальше, к измерению давления, чувствуя на спине два взгляда: безразличный медсестры и пристальный, оценивающий Сэма. «Он догадывается? Может, стоит уже ему все рассказать?» — Гук как никогда был близок к тому, чтобы схватить Сэма зашкирку, отволочь на чёрную лестницу и всё выложить. Один Бог знает, каких усилий ему стоило этого не делать. Выйдя на школьный двор, Гук с силой выдохнул. Руки всё ещё дрожали. Раньше было трудно только эмоционально, а сейчас и тело стало подводить его. Оно могло предать в любой момент, и это доводило его почти до паники. — Ну что, пошли в игровую? — Сэм уже закурил, предлагая ему одну. Пепел с сигареты слетел на асфальт, и Сэм раздавил его носком кеда, даже не глядя. Солнце било ему в спину, и рыжие волосы вспыхнули ярко-оранжевым ореолом. На долю секунды он показался Гуку каким-то древним, языческим божеством, слишком потрясным для этого серого школьного двора. Гук покачал головой. Ему хотелось только забиться в тёмную комнату и не видеть никого. Все силы ушли на этот чёртов медосмотр. Он был выжат, выпотрошен и хотел только упасть лицом в подушку, закрыться другой и провалиться в темноту. — Я… я не могу. Мне надо домой. — Опять? — в голосе Сэма прозвучало разочарование, граничащее с брезгливостью. — Ладно. Валяй, страдалец. Он развернулся и пошёл прочь, засунув руки в карманы джинсов. Плечи его были напряжены, и в том, как он пинал пустую банку из-под колы, сквозила злость. Сэм уходил, даже не обернувшись, и его рыжая макушка быстро затерялась в толпе таких же обычных прохожих. Гук о таком мог только мечтать. Оставшись в одиночестве, он посмотрел на высокие стены школы для «нормальных». Они уже почти десять лет были его личной тюрьмой, где он — скелет в шкафу, который вот-вот начнёт вонять. «Я больше не могу тащить это в одиночку. Я должен кому-то сказать. Я должен довериться. Иначе я сойду с ума». Но единственный кандидат на это доверие был только что холодно отвернувшийся от него Сэм. Гук дошёл до подъезда, зашёл в лифт. И только когда дверь закрылась, и он остался в тесной металлической коробке один, он медленно, с наслаждением, выгнул спину, упираясь ладонями в стену, и потянулся так, как ему хотелось это делать каждое утро. В каждом позвонке хрустнуло. На секунду стало легче. «Боже, как же хорошо, вот бы всегда так». Потом дверь открылась, и он снова втянул голову в плечи, лицо стало пустым и усталым — лицом обычного школьника, у которого просто был трудный день. Выжил. Ещё один день. Осталось дожить до выпускного. А там… там будет свобода. Или так он себе врал.