Я буду твоими глазами

Чонгук ввалился в квартиру, сбрасывая рюкзак у порога. Из кухни доносился запах жареной картошки, а значит, мама уже дома. Расслабиться и побыть одному не получится. Она стояла у плиты спиной к нему, помешивая что-то в сковороде, и даже не обернулась на звук открываемой двери. Худые плечи были опущены, спина под дешёвым халатом напряжена. Гук знал эту спину лучше собственного отражения. Она всегда говорила: «Не приставай, я устала». — Я пришёл, — сказал он тихо, скидывая кроссовки. — Вижу. Хотелось с силой пнуть рюкзак, но он повесил его на крючок. Тот качнулся и замер, будто тоже боялся лишний раз шелохнуться. Гук тоже попытался собраться, но после изматывающего дня это было сделать невыносимо трудно. — Сегодня медосмотр был, — сказал он в пустоту. Пауза. Ложка замерла на секунду, потом продолжила скрести дно. — И? — Я не раздевался. Сказал: шрамы. — Правильно сделал. Голос был ровным, безэмоциональным. Она подвинула к нему тарелку с картошкой и двумя сосисками. Села напротив, но не смотрела в глаза. Глядела в стену, где обои чуть отошли на стыке. «Может, сегодня будет по-другому?» — Гуку невыносимо захотелось прижаться к маме, чтобы она его обняла, погладила по голове и сказала, что он не один. А лучше и вовсе забраться на колени и разреветься в шею, как это было, когда была жива бабушка. Гук, взяв вилку, поковырялся в тарелке. В горле стоял ком. Он долго собирался с мыслями, но всё-таки решился: — Мам, — начал он, и голос предательски дрогнул. — М? — Я… наверное, больше не могу. Она медленно подняла взгляд. В нём читался дикий страх. — Чего ты не можешь? — она резко встала и опять начала нервно мешать что-то в сковородке. Гук отложил вилку. Пальцы дрожали, и он спрятал их под стол, зажав между коленками. Он знал, что лучше бы сейчас заткнуться. Но какое-то тупое упрямство заставило его продолжить: — Мам, я устал, — выдохнул он, и голос сорвался ниже обычного. — В школе… медосмотр. Чуть не спалили. Сэм смотрел так, будто ждал, когда я сознаюсь. Я больше не могу прятаться. Хочу рассказать ему. Он друг, мам. Единственный. Мама замерла, но стукнувшая о край сковороды ложка в её руке выдала волнение. Медленно повернувшись, она посмотрела на сына. Глаза — два узких разреза — наполнились яростью. Лицо покраснело, как всегда, когда она сильно злилась. — И что ты предлагаешь? — голос матери стал низким, почти шипящим. — Пойдёшь в класс и скажешь: «Ребята, я кот, давайте дружить»? — Я не знаю. Я просто хочу, чтобы кто-нибудь знал. Сэм… Дзынь. Ложка упала на пол. — Ты хочешь рассказать Сэму? Тому самому, у которого отец в городской администрации? Который завтра проболтается своим, а тебя будут ловить сачком по всему району? — Он не проболтается, он мой друг… — Друг?! — её голос сорвался на визг, и Гук вжался в спинку стула. — Ты десять лет врёшь ему в лицо, и он тебе друг? Да он посмотрит на тебя, как на зверя, и побежит звонить в полицию! Ты хочешь меня опозорить?! Гук молчал. Он посмотрел на свои руки, вцепившиеся в край стола. Костяшки побелели. Хотелось исчезнуть. Провалиться сквозь пол, прямо на голову соседям, превратиться в кота, всех напугать, пусть они вызовут полицию, и его застрелят! — Я ради тебя… — она задыхалась, слова вылетали рваными комками, — …я ради тебя похоронила свою жизнь! Я думала, ты вырастешь и поймёшь! А ты? Ты хочешь, чтобы все узнали, что я родила недочеловека? Что я легла под кота и принесла ублюдка?! — Не называй папу так, — тихо сказал Гук. — Папа?! — она засмеялась, и смех её царапнул по натянутым нервам. — Он сдох, как бездомная шавка, под забором! И ты туда же хочешь? Доиграешься — и сдохнешь. Будешь валяться в подворотне, пока утром дворники не сметут твою шерсть в совок! Каждое слово било под дых. Гук перестал чувствовать пальцы. Перестал чувствовать всё, кроме звона в ушах. — Неправда! Неправда! Сэм не такой! — Замолчи! — она заорала громче, брызжа слюной. — В интернат к таким же нелюдям хочешь? А потом что? Ни образования. Ни работы нормальной. Сдохнешь, как отец твой! Я для тебя вкалываю, прячу твою мерзость, а ты — предатель! Она схватила его за шиворот, тряся, как котёнка. Чонгук не сопротивлялся, а только смотрел в пол, чувствуя, как внутри что-то ломается. — Я не хочу в интернат, — выдохнул он чужим, севшим голосом. — А тебя туда отправят! Таким, как ты, нет места в нормальной школе! — Мать вдруг устало опустилась на стул. Её плечи поникли. — И ты сам себя туда отправишь, если откроешь рот. Поэтому закрой его. Жри картошку и молчи. Как молчал десять лет. Ещё год — и свобода. «Свобода». Он слышал это слово каждый день. Мама замолчала, тяжело дыша, и отвернулась к плите. — Иди в комнату. И чтобы ни слова никому. Никогда. Гук поднял вилку. Воткнул её в остывшую картошку. Поднёс ко рту, прожевал. Проглотил, не чувствуя вкуса. Мать сидела напротив и смотрела в стену. Они молчали. В какой-то момент её рука дрогнула, потянулась к нему через стол. На миллиметр. Зависла в воздухе. Гук не поднял головы, но надежда мелькнула. Сейчас мама рассмеётся, скажет, что пошутила, обнимет… Мать убрала руку. — Помой посуду, — сказала она, вставая. — И спать ложись. Завтра в школу. Уже на пороге кухни обернулась. — И даже не вздумай! Слышишь! Не смей всё испортить! Надежда рассыпалась горьким пеплом на языке. Зато начали зудеть дёсны, требуя выпустить клыки. Он сжал челюсти сильнее. Мать ушла в комнату. Щёлкнул замок. Гук остался один. На тарелке остывала картошка. За окном темнело. Он сидел очень тихо. Потом медленно выдохнул. Остался год. Он посмотрел на руки. Пальцы перестали дрожать. Внутри было пусто. «Ещё год, а потом я сдохну под забором, и дворники сметут мою шерсть в совок». Потом встал и вымыл посуду. «Она права», — шептал голос в голове. — «Я монстр. Но один я точно сдохну». Чонгук поднялся молча, вышел, тихо закрыв дверь. В своей комнате он прислонился к стене, сползая вниз. Слёзы жгли глаза, но он не дал им вырваться. «Я должен кому-то довериться. Иначе мне конец». Он сидел на полу в своей комнате, прижимаясь спиной к стене. В груди что-то болело, царапалось изнутри. Мать права. Он монстр. Но монстры тоже не хотят умирать в одиночестве. …Он монстр. Гук готов с этим смириться, но всё равно хотел быть счастливым и любимым, хотел быть хорошим другом, хотел кого-то, кто не будет осуждать и ненавидеть. Разве это плохо — мечтать не быть одному? Разве это слишком много? Просто желать, чтобы рядом был человек, который понимает, принимает и готов протянуть руку… Гук закрыл глаза, гоняя отчаянные мысли по кругу, пытаясь найти выход. «А вдруг Сэм поймёт? Он же единственный друг. Он же поймёт? Да?»