Снежный наст

      8 сентября 1 год истории       Построение в семь утра — это такой вид пытки, когда тебя выдирают из вязкого, почти сладкого сна, где пахнет её волосами и корицей, и швыряют лицом в брусчатку реальности.       Моя стратегия выживания в такие ситуации проста: я запираю сознание в маленькую капсулу и гоняю по кругу одну и ту же формулу. Она простая, как три копейки: Душа — Ирине. Сердце — Ирине. Долг — Ирине. Честь — Ирине. Четыре гвоздя, на которых держится мой скелет. Пока я их повторяю, я не чувствую ни тяжести в ногах, ни тупой боли в плечах, ни того, как ветер задувает под воротник формы, которая ещё не стала своей.       — Волков! — голос Белова выныривает из белого шума, как торпеда, заставляя меня вздрогнуть. — Лицо попроще, курсант! Ты на плацу, а не на похоронах. Если ты с такой кислой миной в столовую пойдёшь, повара решат, что у нас тут массовая депрессия, и вместо каши выдадут антидепрессанты.       Сзади кто-то фыркает. Камиль, не поворачивая головы, вставляет с выражением глубочайшей скорби:       — Так он, товарищ сержант, не завтракать настраивается. Он к нирване готовится. Говорят, так каша лучше усваивается.       — Сабиров, — Белов переводит на него тяжёлый взгляд, — если ты сейчас же не закроешь рот, я организую тебе нирвану в упоре лёжа. Понял?       Глаза Камиля становятся огромными и невинными. Я же в этот момент чувствую, как где-то глубоко внутри просыпается что-то тёплое. Ира бы сейчас закатила глаза, а потом спрятала улыбку в воротник куртки. И ради того, чтобы снова увидеть эту улыбку, я готов стоять здесь хоть до второго пришествия.       — Равняйсь! Смирно! — голос Белова отсекает мои внутренние размышления. — Радостная новость, бойцы: сержант Белов решил, что вы слишком расслабились за эту неделю. Поэтому завтрак нужно заслужить. Три километра. Направо! Бегом — марш!       Строй срывается с места. В училище есть одно железное правило: когда говорят «бегом», ноги должны двигаться быстрее, чем мозг успевает придумать оправдание.       — Твою ж… — Камиль на бегу пытается застегнуть карман формы. — Мишань! Ты чего такой киборг? Нам сейчас кишки вытрясут!       Я не отвечаю. Внутри меня уже включился метроном. Шаг — Ирине, шаг — Ирине. Белов равняется с головой колонны, бросая на меня короткий, цепкий взгляд.       — Волков, дыхание не сбито? — рявкает он на ходу, проверяя на прочность.       Я поворачиваю голову, чувствуя, как утренний холод обжигает лёгкие, и отвечаю громко, без единой эмоции, как идеальная машина, которой хочу для него казаться: — Никак нет, товарищ сержант. Дыхание в норме!       Белов коротко хмыкает и убегает вперёд, а парни сзади издают звук, похожий на помесь кашля и молитвы. Кажется, до завтрака мы сегодня доживём не все.       ***       Три километра остались позади, впитавшись в форму едким потом, но свою порцию кислородного голодания мы получили.       Столовая училища представляла собой весьма светлое и уютное здание. Несмотря на то, что здесь питались все курсанты, ощущения муравейника не было — всё работало как швейцарские часы. Чёткий график, строгие колонны, звенящая тишина, прерываемая лишь стуком алюминиевых ложек о тарелки.       Я посмотрел на свой поднос. Рассыпчатая гречка, приличный кусок мяса, два кубика сливочного масла и горячий, почти приторно-сладкий чай. Наверняка сестра сидит на какой-нибудь лекции и с ужасом представляет, как я давлюсь здесь сырой перловкой, отбиваясь от крыс. От этой мысли губы сами тронула лёгкая усмешка, ведь за эту неделю я всё никак не могу не нарадоваться этой диете.       — Мишань, ты чего улыбаешься? — Камиль подозрительно покосился на меня, уплетая кашу так, будто это его последний приём пищи. — Радуешься, что мы не сдохли на третьем километре?       — Радуюсь, что ты жуёшь, а значит, молчишь, — парировал я.       Денис, сидящий напротив, поднял на нас свой понимающий и простодушный взгляд. На его лбу ещё блестела испарина после кросса.       — А я вообще бегать люблю, — пожал он плечами со своей искренностью, закидывая в рот кусок хлеба с маслом. — Дома по утрам всегда бегал. Только тут воздух другой. Вкусный.       — Вкусный, подтверждаю, — кивнул Камиль, проглатывая гречку, а затем понизил голос и стрельнул глазами в сторону соседнего ряда. — Но тут есть кое-что и повкуснее. Мишань, на два часа. Наверняка твоя фанатка.       Я лениво повернул голову. За отдельным столом сидели четыре курсантки из нашей группы — уставшие, в таких же спортивных футболках, как и мы. Камиль кивал на ту, с которой я мельком пересекся взглядом еще в день заезда. У неё был аккуратный, чуть вздёрнутый нос и упрямая линия скул. Если слегка прищуриться, в её профиле можно было уловить мимолётное сходство с Ириной. Моё дурацкое, скучающее подсознание на секунду попыталось дорисовать ей черты сестры, и в груди тепло защемило.       Но на этом всё закончилось. Глаза чужие, энергетика не та. Красивая девчонка? Наверное. Только вот внутри у меня был абсолютный штиль. Мой личный компас давно и безнадёжно заклинило на одном-единственном человеке.       — Брат, у тебя от кислородного голодания галлюцинации, — усмехнулся я, возвращаясь к своему чаю. — Она не на меня смотрит, а на твою тарелку. Боится, что ты сейчас лопнешь и её зацепит. Ешь давай, Ромео, пока Белов не скомандовал строиться.       Паша, до этого молча уничтожавший свою порцию, с любопытством перевёл взгляд с меня на Камиля.       — Слушайте, а вы же с одного места, да? Вы так общаетесь, будто с пелёнок вместе. Сговорились, что ли, в спецуру вместе поступать? Сюда ведь просто так за компанию не идут. В спецуру обычно идейные и одиночки прут.       Камиль проглотил чай, откинулся на спинку стула и принял вид умудрённого старца — его любимая поза ещё со времён наших школьных философских бесед.       — Понимаешь, Паш, — с расстановкой начал он, — когда мы школу заканчивали, все ломанулись в экономисты да юристы. Пластиковая жизнь, скука смертная. А я на Мишаню посмотрел — у него в голове всегда свой четкий, бетонный план был. Я подумал: где ещё можно проверить, из чего ты на самом деле сделан, если не здесь? На гражданке мы бы просто заплесневели. Он сделал паузу и уже с привычной усмешкой добавил: — Ну и плюс, кто-то же должен присматривать за этим угрюмым мечтателем. Иначе он тут окончательно в устав превратится и разучится шутить.       Я тихо рассмеялся, чувствуя искреннюю теплоту к этому болтуну. Камиль пошёл сюда за настоящей жизнью, за испытанием на прочность, и то, что мы оказались здесь вместе, было огромной удачей. В этом суровом мире он был моей единственной ниточкой, связывающей меня с прошлым.       — Присматривальщик из тебя так себе, Камилёвски, — хмыкнул я. — На кроссе я чуть не оглох от твоего пыхтения.       Камиль открыл рот, чтобы выдать очередную тираду в свою защиту, но тут над нашим столом нависла знакомая тень.       — Разговорчики, бойцы, — голос сержанта Белова был спокоен, но заставил всех мгновенно выпрямиться. — Сабиров, если у тебя осталось столько сил на болтовню, значит, на кроссе ты недоработал. Учту на будущее. А сейчас — сворачиваемся.       Мы закинули в рты остатки еды и вскочили из-за стола, прихватив подносы. Спустя двадцать минут мы уже сидели в просторной аудитории. Здесь всё было почти как в обычном университете: парты, доска, конспекты. Только студенты были коротко подстрижены, одеты в камуфляж, а вместо философии или истории экономики на доске висела огромная схема городской застройки.       Я открыл тетрадь, чувствуя, как тепло от сытного завтрака убаюкивает сознание. Но спать было нельзя. Задремать на лекции майора Ковалёва означало получить билет на внеочередную чистку плаца.       Голос самого майора, объясняющего углы зачистки помещений, звучал ровно, в чём-то ещё и гипнотически. Камиль слева от меня уже начал клевать носом, старательно делая вид, что изучает свои записи. А я смотрел на доску с планом типового квартала, и перед глазами всплывала совсем другая картинка.       Моя комната дома. Поздний вечер. Я сижу в наушниках перед светящимся монитором, напряжённо выстраивая оборону в игрушке, просчитывая время выхода врагов и векторы атак. А за моей спиной, свернувшись клубочком на кровати, тихо сопит Иришка, уставшая после очередной своей яркой и шумной тусовки.       Тогда мне казалось, что стратегии — это просто способ отключить голову. Оказалось, это была моя персональная подготовка ко всему этому. То, что Ковалёв сейчас чертил мелом на доске, было мне интуитивно понятно. Я чувствовал карту. Я видел бутылочные горлышки улиц, понимал, куда нужно ставить пулеметчика для перекрёстного огня, и как грамотно отрезать пути отхода.       Мой внутренний командир, который годами управлял виртуальными войсками, сейчас довольно потирал руки. Я аккуратно зарисовал схему в тетрадь, ловя себя на мысли, что эта армейская рутина мне действительно нравится. Главное — чтобы там, в Городе, моя заноза справлялась со своей тактикой выживания не хуже меня.       — Вы должны понимать главное, — голос Ковалёва стал жёстче, разрушая гипнотический ритм лекции. Он оперся руками о стол и посмотрел на нас в упор. — Городской бой — это всегда потери. И задача командира — не спасти всех, а выполнить задачу с минимальным ущербом.       Он ткнул указкой в узкий переулок на плане.       — Если ваша группа отходит, и вас зажимают здесь, кто-то должен остаться на позиции и прикрыть отход. Один человек выигрывает время для остальных, понимая, что это его последний бой. Это чистая математика войны.       Сон в аудитории тут же сняло. Парни и девушки притихли, переваривая эту холодную, жестокую логику. Я смотрел на белые линии на доске, и моя уверенность вдруг дала крошечную трещину. В компьютерной игре я без колебаний оставлял человечка на смерть, чтобы спасти основной отряд. Это действительно была просто математика. Здесь, если придётся, наверное... я так же холодно пожертвую собой или кем-то из этих людей ради выполнения приказа.       Но потом я представил, что в отходящей группе находится Иришка. И вся военная логика рухнула в бездну. Ради неё я бы сжёг этот квартал дотла вместе с приказом, математикой и самим Ковалёвым. Эта мысль отрезвила меня похлеще ледяной воды. Моя слабость всегда будет носить её имя.       — Но вы здесь не для того, чтобы быть пушечным мясом, — голос Ковалёва разрезал короткую тишину, возвращая нас из мрачной философии в реальность. — Спецура не играет по чужим правилам. Если вас зажали в огневой мешок, значит, вы уже ошиблись.       Аудитория заметно выдохнула. Тяжёлая неизбежность сменилась конкретной рабочей задачей.       — Как избежать этого сценария? — майор постучал указкой по доске. — Думайте, курсанты.       Я открыл было рот, но тут Камиль, который ещё десять минут назад клевал носом, вдруг выпрямился. С его лица полностью слетела маска деревенского шутника, обнажив тот самый стальной стержень, который я всегда в нём видел.       — Не становиться мишенью в тире, товарищ майор, — громко произнёс Камиль. — Если переулок — это бутылочное горлышко, мы в него просто не идём.       Ковалёв прищурился:       — А если это единственный маршрут отхода?       — В городе не бывает единственных маршрутов, — отчеканил Камиль с уверенностью, что я невольно усмехнулся. — Мы делаем маршрут сами. Подрываем стену смежного здания направленным зарядом, уходим через квартиры первого этажа сквозь стены, минуя открытое пространство, и выходим засаде во фланг или в тыл.       Майор выдержал паузу, а затем коротко кивнул.       — Архитектурный пролом. Мыслите нестандартно, Сабиров. Это мне нравится. Записываем тему: использование элементов зданий для скрытного перемещения...       Ковалёв диктовал быстро и чётко. До конца пары мы успели разобрать ещё три тактических сценария, и к моменту, когда прозвучала команда «вольно», головы у большинства парней буквально дымились от переизбытка информации.       — Знаешь, — тихо пробормотал Камиль, запихивая тетрадь в подсумок, — я думал, в спецназе учат кирпичи о голову бить, а тут математики больше, чем на физмате. У меня сейчас мозг через уши вытечет.       — Терпи, тактик, — усмехнулся я. — Зато теперь ты знаешь, как правильно пробить стену к холодильнику, минуя тёщу.       Камиль прыснул, но тут же подобрался под строгим взглядом дежурного офицера. Мы вышли из аудитории в прохладный коридор учебного корпуса. Впереди нас ждала полоса препятствий, где никакая теория не спасала от стёртых в кровь ладоней и сбитого дыхания. День только набирал обороты.       ***       Переход от теории к практике оказался резким, как удар под дых. Полигон встретил нас пронизывающим ветром и видом полосы препятствий, которая уходила куда-то за горизонт, теряясь в деревянных лабиринтах и рвах.       — Ну всё, Мишань, — тихо хмыкнул Камиль, разминая плечи. — Конец моим чистым берцам. Спорим, в той луже под колючкой кто-то обязательно оставит зубы?       — Спорим, что это будешь не ты, иначе я сам тебе их выбью, — так же тихо ответил я.       — Разговорчики! — рявкнул Белов. Он прошелся вдоль строя, словно хищник, присматривающийся к добыче. — Слушай задачу. Бежим в четверках. У каждой группы — два ящика. Тащите как хотите, но на финише они должны быть вместе с вами. Время общее. И самое интересное: те, кто не уложится в норматив, вечером телефоны не получают. Вместо звонков мамам и девушкам будете общаться с уставом внутренней службы.       Слова сержанта ударили по нервам точнее любого хлыста. Телефоны. Мой единственный канал связи с Иришкой. Моя вечерняя доза нормальности, без которой этот день просто потеряет смысл.       Я резко обернулся к своей четверке. Камиль мгновенно посерьезнел, прочитав всё по моим глазам. Паша сосредоточенно кивнул, а Денис сжал кулаки.       Два деревянных ящика, окантованных металлом, выглядели так, будто бы их могли таскать ещё наши предки. Я прикинул вес на глаз — килограммов тридцать в каждом. Для свежего человека не так уж много, но тащить их через барьеры, канаты и рвы с водой — это совсем другая математика.       Денис шагнул вперед, легко ухватился за боковые ручки одного из ящиков и слегка приподнял его, проверяя баланс.       — Как мешок с картошкой, — с усмешкой выдал он, опуская груз обратно на землю. — Удобнее на плечо закидывать, если руки свободные нужны.       — На плече с ним под колючку не полезешь, — покачал головой Паша, оценивающе глядя на полосу.       — Значит, будем совмещать, — ответил я, распределяя роли. — Денис, Паша — берете первый ящик. Мы с Камилем — второй. На ровных участках несем за петли. Перед препятствиями — тот, у кого остались силы, закидывает груз на спину или перебрасывает через стену.       Свисток дежурного раздался как раз тогда, когда мы уже всё определили для себя, и полигон мгновенно превратился в хаос из криков, тяжелого дыхания и топота десятков ног.       Мы рванули вперед. Дерево ящика больно било по колену с каждым шагом, влажный ветер обжигал лицо, но я почти не замечал этого. Мое сознание работало в фоновом режиме, автоматически оценивая дистанцию и распределяя силы, пока мы преодолевали первые сотни метров.       Денис с Пашей шли впереди, как ледоколы. Денис действительно оказался незаменим: перед высокой стеной он просто подсел, позволяя Паше взобраться по его плечам, а затем один, на чистой физической силе, вытолкнул тяжеленный ящик наверх.       — Пошли, пошли! — выдохнул Камиль, когда мы перебросили наш груз следом и спрыгнули в грязь.       Впереди нас ждал ров, затянутый ржавой колючей проволокой. Падать в эту холодную, дурно пахнущую жижу не хотелось никому, но я без колебаний рухнул на колени, толкая ящик перед собой. Ледяная вода мгновенно пропитала одежду. Острый шип проволоки царапнул по капюшону, едва не зацепив шею.       Это было грязно, больно и унизительно тяжело. Но пока я полз по-пластунски, упираясь локтями в скользкую глину, перед глазами стояла совсем другая картина. Светлая, теплая кухня. Запах свежесваренного кофе. Иришка, сидящая на столешнице в моей большой футболке и болтающая ногами.       — Давай, Камиль! — крикнул я, выбираясь из-под проволоки и рывком вытаскивая ящик на твердую землю. — Мы не отдадим им наши телефоны!       Мы выбрались из-под проволоки, оставив там часть сил и веры в человечество. Впереди маячил последний участок — изрытый траншеями подъем. Денис и Паша уже штурмовали склон, а мы с Камилем шли следом, вцепившись в наш ящик.       Я смотрел им в спины, мысленно подгоняя нас всех. Оставалось совсем немного. Еще один рывок. Я сделал широкий шаг, перепрыгивая неглубокую рытвину, но не заметил торчащий из земли скользкий корень.       Нога поехала. Берцы потеряли сцепление, лодыжку неприятно вывернуло, и я полетел на землю, увлекая за собой ящик. Тяжелый угол с глухим стуком ударил меня по бедру, а лицо наполовину погрузилось в холодную жижу.       Время словно остановилось. Я лежал в грязи, чувствуя, как по щеке течет вода, и слушал собственное загнанное сердце. Идеальный курсант Волков, контролирующий всё вокруг, только что стал якорем для своей команды.       — Вставай, боец! — Камиль не стал тратить время на панику. Он бросил свою ручку, подскочил ко мне и, вцепившись обеими руками в воротник моей формы, с силой потянул вверх. — Не спать! Мы еще не добежали!       Его голос отрезвил меня. Я оттолкнулся от земли, игнорируя тупую боль в бедре. В глазах Камиля не было ни насмешки, ни злости — только бешеная решимость. Мы вместе схватились за петли ящика. Моя ошибка стоила нам нескольких секунд, но благодаря другу мы всё еще были в игре.       Оставалось метров тридцать крутого, скользкого подъема. Мое бедро горело при каждом шаге, грязная форма стала весить вдвое больше, но мы с Камилем упрямо тащили наш железный гроб наверх.       Денис и Паша уже пересекли заветную белую линию. Они с грохотом бросили свой ящик на землю и тяжело осели рядом, глотая воздух. Я поднял глаза, сквозь пот глядя на фигуру сержанта Белова. Он стоял у финиша, невозмутимо глядя на экран секундомера.       — Пятнадцать секунд, бойцы! — крикнул он, и в его голосе не было ни капли сочувствия. — Или ваши телефоны остаются у меня!       Мои ботинки скользили по развороченной глине. Мы не успевали. Еще один срыв лодыжки — и мы покатимся вниз.       Внезапно тяжесть в правой руке исчезла. Я резко вскинул голову. Денис, даже не успев отдышаться, скатился по склону обратно к нам. Он молча оттер меня плечом, перехватил мою петлю огромной ладонью и с первобытным рыком рванул ящик вверх. С другой стороны уже подскочил Паша, подталкивая груз в спину.       Мы влетели за финишную черту единой грязной массой, рухнув на землю вместе с ящиком за секунду до того, как раздался пронзительный свист Белова.       — Время! — сержант щелкнул кнопкой секундомера и неспеша подошел к нашей распластавшейся четверке. Он окинул взглядом мое перемазанное грязью лицо, затем посмотрел на Дениса. — Взаимовыручка — это похвально. Норматив сдан. Вечером получите свои игрушки. А теперь — встать! У вас еще пять километров кросса до казармы.       ***       Вечер в училище не пахнет отдыхом. Он пахнет кремом для обуви, оружейным маслом и влажной тканью.       Время самостоятельной подготовки мы провели в сушилке, отскребая въевшуюся в берцы и штаны полигонную глину. Денис методично орудовал щеткой, Паша тихо ругался на порванный рукав, а Камиль, сидя на перевернутом ведре, пытался стереть грязь с лица, не открывая глаз от усталости. Мы были похожи на выжатые лимоны, но никто не жаловался. Мы отстояли свое право на этот вечер.       Я сидел на табурете, растирая крем по носку ботинка, и то и дело косился на наручные часы. Две стрелки медленно ползли к заветной отметке. Боль в ушибленном на полосе бедре стала тупой и ноющей, но она лишь служила напоминанием о том, какую цену я сегодня заплатил.       — Побыстрее бы уже конец месяца, — негромко произнес Паша, нарушая уютную, рабочую тишину сушилки.       — У тебя там день рождения, что ли? — Денис на секунду перестал скрести протектор ботинка и поднял свой взгляд. — Или домой уже захотел?       — Увольнительных захотел, Дэн, — вздохнул Паша, откинувшись спиной на холодный кафель стены. — У нас там присяга. А присяга — это статус, статус — это увольнения по воскресеньям. Я тут за неделю уже забыл, как гражданские выглядят.       Камиль, до этого дремавший на перевернутом ведре, приоткрыл один глаз.       — Опять о девках мечтаешь?       — Я о свободе мечтаю, — мечтательно протянул Паша, игнорируя подколку. — Выйду в Город, найду нормальное кафе, куплю самый большой стакан кофе и буду просто идти по улице. Медленно. Шагом. Никуда не бегом и без команды.       Парни тихо рассмеялись, живо представляя себе эту картину.       — Ага, — хмыкнул Камиль, не меняя позы, — а потом ты расслабишься, заблудишься, опоздаешь на вечернее построение, и Белов заставит тебя этот огромный стакан кофе через противогаз пить. Причем на время.       Сушилка наполнилась сдавленным, хриплым смехом. Даже Денис улыбнулся, откладывая щетку.       — А я бы просто выспался, — пожал он плечами. — Кровать без скрипа, тишина… Куда-то идти еще в выходной, ноги бить. Нам и тут бега хватает.       Я позволил себе легкую полуулыбку, продолжая механически натирать кожу берца. Эта простая болтовня странным образом успокаивала, напоминая, что под камуфляжем мы все еще обычные парни со своими мелкими желаниями.       — А ты, Миш? — Паша перевел взгляд на меня. — У тебя вроде дядька здесь живет, да? Есть кто в Городе? Или с нами пойдешь местную шаурму на прочность тестировать?       — Меня в Городе ждут, — спокойно, без лишних эмоций ответил я. Вдаваться в подробности я не собирался.       Их желания были простыми и понятными. Для них выход в Город был глотком свободы, шансом поесть необычной еды и посмотреть на девчонок. Для меня же первое увольнение было единственной возможностью прикоснуться к своему свету. Переступить порог дядиной квартиры, увидеть сестру вживую, и обнять так, чтобы у нас обоих затрещали ребра. Ради этого воскресенья я и рвал жилы на полосе препятствий, выстраивая репутацию идеального курсанта.       Камиль тихо усмехнулся, явно догадываясь, что за моим кратким ответом кроется не просто визит к родственникам. Но, как верный друг, промолчал.       За этими разговорами и протикало время, пока дверь сушилки не скрипнула, и в образовавшуюся щель не просунулась голова дневального.       — Бойцы! Белов в центральном проходе. Коробочка у него.       Новость подействовала лучше любого энергетика. Паша с Денисом пулей вылетели из сушилки, забыв и про усталость, и про недочищенные берцы. Камиль проводил их взглядом, неспеша встал и похрустел шеей.       — Вот что с людьми связь животворящая делает, — философски заметил он. — Ладно. Иди забирай свой аппарат. А я в комнату с теликом поползу. Мать сегодня дежурит, звонить некому, так что буду развивать интеллект чтением устава перед сном или игрой в шахматы сам с собой.       Он шагнул в коридор, но на секунду задержался в проеме.       — Привет передавай. Сам знаешь кому.       — Обязательно, — негромко ответил я.       ***       Я нашел укромный угол в конце коридора, у окна, выходящего на темный плац. Первым делом — домой. Мама ответила на втором гудке, голос ее дрожал от облегчения. Пять минут я успокаивал её, короткими рублеными фразами докладывая, что сыт, обут и здоров. Отец перехватил трубку, буркнул что-то одобряющее и напомнил держать спину прямо.       Я нажал кнопку отбоя, и экран на секунду погас. Теперь всё. Лимит «правильного сына» исчерпан. Пальцы сами, по памяти, выбили нужный номер.       — Алло? — её голос ворвался в ухо, яркий и живой, мгновенно вытесняя из головы всё лишнее.       — Это я, — я невольно понизил голос, хотя в этом не было никакой нужды. — Не спишь?       — Какое там спишь, — Ирина фыркнула, и я прямо увидел, как она при этом забавно морщит нос. — Я уже трижды перечитала конспект по истории, выпила две чашки чая и чуть не съела телефон, пока ждала звонка. Ты как? Голос какой-то... уставший. Что они там с тобой делают?       — Учат быть лучшим, — усмехнулся я, сползая по стене и садясь на корточки у подоконника. Усталость окончательно навалилась на меня, но теперь она была приятной. — Полдня был грязный, как черт, колено сбито, но кормят хорошо. Камиль привет передавал. Наверное, стоило мне раньше сказать об этом... но он знает он нас, Ир.              На том конце провода повисла тяжелая, звенящая тишина. Я почти физически ощутил, как у неё перехватило дыхание от внезапного испуга. Наша тайна была для нее хрупким стеклом, и сейчас ей показалось, что по нему пошла трещина.       — Камиль? — растерянно переспросила сестра, и в её голосе прорезались откровенно панические нотки. — Миш... подожди. Как давно он в курсе? И что именно он знает?       — Выдыхай, Ир. Никто нас не сдал, — ровно и уверенно произнес я, мысленно поглаживая её по волосам. — Он знает ещё с лета. Именно с того дня, когда невинной девочке чуть все волосы не вырвала. Мы как-то разговорились с ним по душам, и он прямым текстом выдал, что всё видит. Понимает, что ты для меня не просто сестра.       — Он сам догадался? — выдохнула она так тихо, что я едва разобрал слова.       — Ага, Камиль же не дурак. Он знает про мои чувства к тебе, но на этом всё. В нашу жизнь он не лезет. И поверь мне, он скорее язык себе откусит, чем кому-то проболтается.       — И он... нормально к этому отнесся?       — Более чем, — спокойно ответил я. — Для него главное, что я это я. А с кем я сплю или кого люблю — это вне его юрисдикции.       — Ты меня напугал, — призналась она совсем тихо. — Я уже представила, как на нас все показывают пальцами.       — Никто не показывает и не покажет, — твердо пообещал я. — Всё под контролем, заноза. Мир не вращается только вокруг нас.       Она шмыгнула носом, и я понял, что она улыбается.       — Ладно-ладно. Тут всё такое... чужое без тебя. Универ огромный, людей толпы, а поговорить не с кем. Дядя Серёжа с тётей Мариной хорошие, но это всё не то. Я сегодня весь день ловила себя на мысли, что хочу написать тебе какую-нибудь глупость, а потом вспоминала, что телефон у тебя заберут до вечера. И становилось так тоскливо.       — Значит, договоримся так, — я перевел взгляд с темного окна на свои начищенные берцы. — Ты пишешь мне всё, что хочешь сказать за день. Как в дневник. А ровно в девять вечера я открываю этот дневник и читаю.       — Ловлю на слове, курсант Волков, — в её голосе появились дразнящие нотки. — Завтра завалю тебя спамом про злых преподавателей и лекциями по матанализу. Будешь страдать вместе со мной.       — Я готов страдать от твоего матанализа хоть каждый день, лишь бы ты не грустила, — усмехнулся я.       Она замолчала на мгновение, а потом совсем тихо, почти шепотом добавила:             — Я просто хочу к тебе на ручки.       Тревоги в моей голове окончательно улетучились, уступая место блаженному теплу и покою. За окном шумел ветерок, а по коридору изредка проходили дневальные, но для меня всё это перестало существовать. Я сидел в полутьме училища и впитывал каждую её интонацию. Мы обсуждали расписание пар, вкус еды в наших столовых и цвет новых штор в её комнате, которые она сменила после моего ухода. Разговор тёк плавно и непрерывно, стирая между нами километры чужого города и делая эту ночь чуточку теплее.