Снежный наст

      17 декабря 1 год истории       Казалось бы, что может пойти не так?       Обыкновенный полевой выход. Всё чинно-благородно: карта, компас, чёткий маршрут, снаряжение, инструктаж и уверенные лица людей, которые по какой-то причине считают, что семнадцатилетний курсант первого курса уже достаточно взрослый, чтобы не заблудиться в зимнем лесу. Учебная часть гордо назвала это «индивидуальным полевым выходом». Выход — он и есть выход. Поначалу всё даже шло довольно-таки нормально, хотя уже тогда стоило задуматься.       Зато сейчас я наконец-то смог заняться этим чёртовым делом — задуматься.       Условия, если честно, подходили идеально: освежительный снежочек падал прямо на лицо, кровь бодро приливала к голове, мысли становились удивительно резкими, а сердцебиение почему-то всё ускорялось. Голова, правда, начинала побаливать, но это было даже ожидаемо. Не каждый день получается повисеть вниз головой на верёвке, болтаясь где-то между стволом дерева, собственным рюкзаком и очень неприятным осознанием, что учебный план снова оказался шире моих представлений о прекрасном.       Верёвка.       Да, верёвка заслуживала отдельного разговора. Как и тот вопрос, каким именно образом я умудрился оказаться в подобном положении посреди обычного, общественного, теоретически безопасного леса.       А началось всё, разумеется, куда приличнее.       С того, что я стоял на обочине просёлочной дороги и поправлял лямки рюкзака, пока за моей спиной урчал двигатель служебного внедорожника со стильной эмблемой нашей учебной части на борту. Лес впереди выглядел вполне мирно: серые стволы, белый снег, узкая полоса тропы между деревьями и спокойное зимнее небо, которое ещё не собиралось изображать катастрофу.       — Точка старта, — сказал инструктор, не вылезая из машины. — Маршрут знаешь. Контрольное время знаешь. Связь проверена. Маяк работает. При проблемах выходишь на связь.       — Так точно, — ответил я, подтягивая грудную стяжку рюкзака.       Инструктор посмотрел на меня ещё пару секунд, будто решал, стоит ли добавить что-нибудь человеческое. Потом всё-таки добавил:       — И курсант. Это не подвиг и не вопрос жизни или смерти. Это зачёт. Дойди нормально.       Дверца хлопнула, машина сдала назад, развернулась и, вздымая рыхлый снег колёсами, покатилась обратно к дороге. Через полминуты от неё остался только гул двигателя за деревьями.       А мне предстояло идти дальше. Вперёд у нас это… так-с. Карта. Компас. Точка выхода. Восток. Отлично. Восток звучал достаточно уверенно.       На самом деле карты мне уже немного поднадоели. Не потому что было сложно — отнюдь. Карты я любил. Просто к декабрю хотелось чего-то более серьёзного. Штурмов зданий, освобождения заложников, эвакуации под огнём, всей той красивой героической ерунды, ради которой семнадцатилетний идиот вообще способен добровольно подписаться на военное училище. Хотя мозг, к счастью, иногда всё ещё работал и честно напоминал: первокурснику до такого ещё идти и идти. Сначала научись не теряться в лесу, Волков. Потом уже мечтай красиво спасать мир.       И поэтому я учился. Впитывал гранит науки, опыт преподавателей и всё то, что раньше с радостью пропустил бы мимо ушей. Это были уже не последние годы провинциальной школы, где можно было вообще не приходить на занятия и всё равно как-то выплывать. Здесь я сам подписался под правилами. Сам пришёл. Сам выбрал. А значит, теперь должен был превозмогать не только холод, рюкзак и километры, но и теорию.       За эти четыре месяца в училище я несколько раз задавал себе один и тот же вопрос: стоит ли оно того? И каждый раз ответ был один: да. Стоит. Потому что я всё-таки личность, человек. В своей жизни я больше всего люблю сестру — это даже не обсуждается. Но, как бы ни было горько признавать, я бы попросту не смог жить только с ней вдвоём, сидя всю жизнь дома и играя в семью. Рано или поздно такая любовь начала бы не греть нас, а душить.       Но хватит о любви. На занятиях по морально-психологической подготовке нам уже крайне доходчиво объяснили, какая вообще может быть любовь у офицера ССО, если он способен неделями и месяцами не видеть жену и детей, работая без нормальной связи где-нибудь в горах, джунглях или любой другой точке мира, куда умные люди добровольно не лезут.       Да что уж там — месяцами. Нас такими сроками пугали, что аж жуть брала. Но ничего. В своих силах я был уверен. В верности своей любимой — тем более. Это безмятежному Камилю могло быть всё по барабану, а я тратил свободное время не только на сообщения Иришке, но и на изучение вопроса: как вообще живут отношения, когда один человек может исчезнуть из привычной жизни не потому, что разлюбил, а потому что у него приказ, секретная операция и радиомолчание.       Думы думами, а лес тем временем подкинул первую дилемму: тропа впереди раздваивалась.       Формально разницы почти не было. Я вообще мог идти по азимуту, сверяясь с картой и компасом, а все эти удобные дорожки воспринимать как приятный бонус, но не как руководство к действию. Только идти напрямик по снегу, цепляясь за кусты и корни, — удовольствие сомнительное. Поэтому я остановился, достал карту, сверил направление и посмотрел на обе тропинки ещё раз.       Правая уходила чуть восточнее, левая забирала севернее. На карте никакой развилки, разумеется, не было. Только лес, условные линии, просека где-то в моём квадрате и мой маршрут, нарисованный куда увереннее, чем выглядела реальность под ногами. Ну конечно. Информация, как обычно, не поспевала за жизнью.       Я выбрал правую. Не потому что «так захотелось», конечно. Я же не идиот. Просто она шла примерно туда, куда мне и требовалось, снег на ней был примят плотнее, а значит, ноги должны были проваливаться меньше. Логично? Логично.       Итак, идя по выбранной мною тропе, я довольно быстро начал встречать следы цивилизации. Если так можно выразиться. Да хотя бы сама тропа: не духи же леса протоптали её между деревьями, верно? Вот и я подумал примерно так же. А случайно замеченные под снегом остатки старого кострища только укрепили меня в мысли, что человечеству эта дорожка известна давно и достаточно близко.       Правда, природе было глубоко наплевать и на обжитость тропы, и на моё расслабленное выполнение зачёта. Снег начал идти плотнее. Сначала почти лениво — отдельными хлопьями, которые красиво ложились на рукава и не мешали смотреть вперёд. Потом ветер шевельнул верхушки деревьев, подхватил этот снежок боком, и лес очень быстро перестал казаться таким уж мирным. Нас, конечно, предупреждали о возможном ухудшении погоды. Инструкторы были в курсе прогноза. Но разве можно пойти против учебного плана, утверждённых сверху сроков и великой силы фразы «ничего критичного не ожидается»? Вот тут я уже начинал сомневаться.       Поняв спустя пару минут, что погода и не думает улучшаться, я всё-таки решил выйти на связь. За вопросы вроде бы не должны отчислять. Я надеюсь.       — Курсант Волков на связи.       Рация пару секунд шипела, потом ответил инструктор:       — Волков, докладывайте.       — Наблюдаю ухудшение погодных условий. Снег усиливается, видимость падает. Запрашиваю дальнейшие указания: продолжать выполнение маршрута?       Пауза вышла недолгой.       — Маяк принимаем устойчиво, наблюдение сохраняется. Продолжайте движение по маршруту до дальнейших указаний. При дальнейшем ухудшении — повторный доклад. Как приняли?       — Принял. Продолжаю выполнение маршрута. При ухудшении выйду на связь.       Что же, на нет и суда нет. Зато была метель.       Интересно всё-таки получалось: летом — жара, от которой плавился асфальт, зимой — метель посреди декабря, будто погода решила внезапно вспомнить должностную инструкцию. Странный климат. Нервный. Нестабильный. Душа за него болела почти так же сильно, как ноги под рюкзаком.       Ещё немного — и я действительно начну всерьёз уговаривать Иришку переехать куда-нибудь севернее. В тайгу, например. Всегда мечтал: маленький дом, снег по пояс, печка, тишина, сестра рядом и ни одного инструктора с фразой «ничего критичного не ожидается». Правда, зная Иру, через неделю она построила бы там собственное княжество, назначила меня ответственным за дрова и заявила, что волки смотрят на неё недостаточно уважительно.       К слову о животных.       В последние дни снег в наших краях, кажется, не шёл, а метель началась только сейчас. Поэтому следы я заметил почти сразу — тёмные, рваные отметины на белом, которые ветер уже торопливо присыпал свежей крупой.       Ходи я с отцом или дедом на охоту, наверняка бы сразу понял, кому они принадлежат. Но в нашем родном райончике в ходу была в основном рыбалка, так что сейчас мне оставалось только насторожиться и делать вид, что я хоть что-то понимаю в лесной криминалистике. Мало ли. Вдруг волки водятся где-то рядом, прямо сейчас прослушивают мои мысли и пытаются понять, кто такая эта Ира, чтобы заранее начать смотреть на неё уважительнее.       Вот только Иры здесь не было. А её брат-близнец вряд ли заслуживал уважения за один только факт кровной связи с княжной тайги. Так что дальше я пошёл уже осторожнее. Вряд ли руководство училища стало бы отправлять недостаточно подготовленных курсантов в настолько дикий лес, где спокойно бродят хищники. Но, как у нас говорится, бережёного Иришка бережёт.       Идя всё медленнее из-за собственной осторожности и продолжающейся метели, я тем не менее не терял оптимизма. Да, неприятно. Да, снег забивался в складки формы, а лес всё меньше походил на приятную прогулку с зачётом в конце. Но если бы я так легко сдавался, то прошлой зимой не дошёл бы до деревни. Не поговорил бы тогда с дедушкой. Не укрепился бы в мысли, что отпускать сестру — не мой путь.       Эта мысль, как ни странно, помогла. Не согрела, конечно, не превратила метель в романтическую прогулку и не сняла с плеч рюкзак, но мой позитив стал ещё позитивнее. Я уже однажды шёл через снег не потому, что так велел маршрутный лист, а потому что иначе не мог. Сейчас было проще. Сейчас хотя бы существовала точка выхода, инструктор на связи и официальный повод изображать из себя разумного человека.       Я остановился у двух берёз, росших почти вплотную друг к другу, и снова достал карту. Ветер тут же попытался вырвать её из рук, за что получил от меня мысленное замечание по поводу своего воспитания. Компас показывал всё тот же упрямый восток, тропа пока не уводила критично в сторону, а где-то впереди, если верить карте, должна была начаться узенькая речушка. Значит, я всё ещё шёл правильно. Или хотя бы достаточно похоже на правильно, чтобы не начинать паниковать.       Следы тем временем продолжались. Только теперь они уже не казались такими уж звериными. В одном месте снег был продавлен шире, будто здесь недавно прошёл человек или протащили что-то тяжёлое. Чуть дальше из-под белой крупы торчал обломок тонкой ветки, срезанной слишком ровно для случайности. Потом я заметил в стороне почти заметённую колею — то ли от снегохода, то ли от старого квадроцикла, который решил, что зима ему не указ.       — Ну вот, — пробормотал я себе под нос. — Цивилизация. Почти курорт.       Оптимизма это, правда, добавило странного. С одной стороны, если тут ходят люди, значит лес не такой уж дикий. С другой — люди, как показывает история, вообще редко делают окружающую среду безопаснее. Особенно те люди, которые любят кострища, снегоходы и непонятные следы в стороне от нормальных дорог.       Метель усиливалась не резко, а как-то подло. Ещё десяток минут назад я просто морщился от снега на ресницах, а теперь уже ловил себя на том, что чаще опускаю голову и смотрю под ноги. Видимость не исчезла, но лес стал плоским: серые стволы, белая пелена, тёмные пятна кустов. Всё одинаковое. Всё немного не там, где ожидаешь.       И вот это уже начинало раздражать сильнее холода. Потому что карта оставалась картой, компас — компасом, а ноги всё равно шли по реальному снегу, где каждая удобная тропинка могла оказаться не подарком судьбы, а заманухой, выводящей меня в совершенно другую сторону.       Скрипя зубами, я наконец-то дошёл до главного ориентира — речушки. Узкая тёмная полоса прорезала лес впереди, местами прячась под снегом и тонким льдом. Значит, я прошёл уже больше половины маршрута. Отличная новость. Вот только оставался куда менее приятный вопрос: как перейти её так, чтобы потом не объяснять инструктору, почему курсант Волков решил проверить прочность льда собственным весом?       Там, где случается сложная задачка и сказывается отсутствие опыта на незнакомой местности, на помощь приходит карта. И эта ситуация исключением не стала. Карта действительно помогла. Почти.       Если идти на юг от моего примерного местоположения, то рано или поздно я должен был выйти к самому узкому участку речушки в ближайшей паре километров. Это, конечно, не гарантировало мелководье — даже я понимал, что вода иногда любит шутить над людьми без гидрологического образования. Но узкое место хотя бы давало шанс найти нормальный переход: старый брод, камни, поваленное дерево или участок, где до противоположного берега можно добраться без превозмогательского заплыва в прохладненькой водице.       Так что я свернул вдоль берега, стараясь держать речку слева и не слишком доверять белой корке льда у воды. На вид она могла быть хоть бетонной плитой, но декабрь есть декабрь: сверху снег, снизу течение, а между ними — очень неприятная перспектива проверить всё это собственным весом.       Идти вдоль берега оказалось не самым простым и коротким решением, но, к сожалению, самым разумным. Речушка шла рядом тёмной, полузамёрзшей полосой, то появляясь между деревьями, то пропадая под снежными надувами. Местами лёд выглядел почти надёжно — белый, ровный, припорошенный сверху, как хорошая крышка на плохой кастрюле. Вот только под этой крышкой всё равно текла вода, а вода, в отличие от курсантов, приказы учебной части не исполняла.       Через пару сотен метров берег начал понижаться. Тропа, по которой я шёл, вдруг стала увереннее: снег на ней был примят плотнее, кусты по сторонам раздвинуты, а между деревьями показался небольшой просвет. Там речушка действительно сужалась. Не до прыжка на другую сторону, конечно, но уже не выглядела как отдельное географическое препятствие. На противоположном берегу тоже угадывался выход — такая же протоптанная полоса, уходящая вверх между двумя старыми осинами.       — Ну здравствуй, брод моей мечты, — пробормотал я.       Брод, впрочем, оказался не тем романтическим местом, где благородный курсант легко перескакивает с камня на камень и уходит в закат под аплодисменты белок. Это был обычный зимний перекат: низкие берега, торчащие из-под снега камни, несколько тёмных промоин и поваленный ствол, лежащий поперёк воды чуть ниже по течению. Лёд вокруг камней вздулся буграми, местами был матовым, местами подозрительно серым. Где-то под ним тихо шуршала вода.       Я постоял, посмотрел на всё это великолепие и честно признал: красиво. Очень красиво. Особенно если смотреть на него из тёплого дома, с чашкой кофе и мягким телом сестры под боком. А не стоя в лесу с рюкзаком за спиной и перспективой проверить глубину собственными носками.       Первым делом я нашёл длинную ветку. Не посох странника, конечно, а кривую палку, которая ещё вчера, возможно, была частью нормального дерева. Но для проверки льда сойдёт. Я осторожно ткнул ею в белую корку у берега. Лёд хрустнул неприятно быстро.       — Принято. Не доверяем.       Значит, идти надо было не по льду как по дороге, а использовать всё, что торчало выше воды: камни, корни, ствол и собственное желание не купаться. Я подтянул лямки рюкзака, потом передумал и чуть ослабил грудную стяжку. Если вдруг поскользнусь, приятного будет мало, но хотя бы не превращусь в черепаху, которую река тащит вместе с домиком.       Первый шаг ушёл на камень у самого берега. Он оказался скользким, но устойчивым. Второй — на выступающий корень, припорошенный снегом. Корень прогнулся под ботинком, я замер, выдохнул через нос и перенёс вес обратно медленнее. Метель шуршала по капюшону, лезла в глаза, а речушка внизу негромко журчала с таким видом, будто ей очень интересно, чем закончится моя борьба с благоразумием.       Поваленный ствол выглядел самым надёжным участком перехода, но только издали. Вблизи выяснилось, что он покрыт тонкой ледяной коркой, а кора местами ободрана до гладкой древесины. Наступить на такое уверенно мог только человек, который уже заранее договорился с травматологией. Поэтому я не стал изображать канатоходца. Сначала проверил палкой, потом поставил ботинок боком, упёрся второй ногой в камень и почти ползком перенёс вес через середину.       На секунду всё получилось даже достойно.       А потом правая нога съехала.       Не сильно. Не в воду целиком. Просто ботинок сорвался с ледяной коры, ушёл вниз и с хрустом пробил тонкую кромку льда у камня. Холодная вода плеснула по носку, мгновенно добравшись до нижнего края берца. Я выругался тихо, но от души, дёрнул ногу обратно и вцепился рукой в ствол.       — Прекрасно, Волков. Почти сухо. Почти красиво. Почти спецназ.       Дальше я уже не торопился вообще. Переставлял ноги медленно, проверял каждую точку, ругался только мысленно и очень старался не думать о том, как нелепо будет выглядеть доклад: «Товарищ инструктор, маршрут продолжаю, достоинство частично утоплено». Последние полтора метра оказались самыми неприятными: камни закончились, пришлось наступить на прибрежную ледяную полку, которая угрожающе треснула под весом.       Я не стал ждать продолжения разговора. Оттолкнулся палкой, шагнул на противоположный берег и почти вывалился в снег коленом вперёд. Рука ушла по локоть в сугроб, рюкзак толкнул в спину, но земля подо мной была твёрдой. Самое главное — не мокрой.       Пару секунд я просто стоял на четвереньках и слушал собственное дыхание.       Потом поднялся, отряхнул снег с перчаток и посмотрел назад. Речушка выглядела совсем маленькой. Даже безобидной. Как будто это не она только что пыталась доказать мне, что военная карьера может закончиться из-за неудачного знакомства с корнем и ледяной коркой.       Ботинок всё-таки промок не сильно. Неприятно, но не критично: вода не ушла внутрь по-настоящему, больше зацепила носок и нижнюю часть берца. Я несколько раз топнул ногой, проверяя ощущения, поправил рюкзак и достал карту. Теперь надо было вернуться к маршруту и снова взять восток, потому что весь этот обход увёл меня южнее, чем хотелось.       Бросив уже точно последний взгляд назад, я гордо улыбнулся. Я справился. Я смог. Природа попыталась утопить курсанта Волкова, но курсант Волков оказался сильнее льда, корней и собственного желания красиво навернуться в воду.       Но не зря же говорят, что дуракам везёт. Себя я дураком не считал. Уж точно не после того, как победил речушку и почти не промочил ногу.       И поэтому мне не повезло.       В последний раз отряхнувшись, я двинулся вперёд. Да вот только ненадолго.       Под снегом что-то сухо щёлкнуло.       Я даже не сразу понял, что именно. Просто сделал следующий шаг — и правая нога вдруг перестала принадлежать мне. Её резко дёрнуло вверх и назад, будто лес решил лично проверить, насколько хорошо я умею держать равновесие. Рюкзак ударил в спину, руки взметнулись сами собой, карта выскользнула из пальцев, а мир очень быстро поменял местами землю и небо.       — Что за—       Договорить я не успел. Меня рывком развернуло, плечо больно приложилось о снег, потом верёвка натянулась окончательно, и я повис вниз головой где-то в полуметре над землёй, раскачиваясь как самый глупый плод на самом злонамеренном дереве.       Несколько секунд я просто моргал, глядя на снег, который теперь находился подозрительно близко к лицу. Надо мной скрипела ветка. На ноге, чуть выше берца, туго впилась петля. Где-то рядом продолжала спокойно шуметь речушка, словно ничего особенного не произошло.       — Приплыли, — выдохнул я наконец.       ***       Сколько я уже вишу здесь? Минуту? Две? Пять?       Первичный осмотр окончательно добил мой оптимизм. До ножа нормально не дотянуться: куртка задралась, лямки рюкзака впились в плечи, а сам рюкзак тянул меня вниз, к земле, будто очень хотел лично ускорить моё знакомство со снегом. Вот только его веса всё равно не хватало, чтобы верёвка порвалась сама собой. Разумеется. Было бы слишком удобно.       Это же надо было так попасться. Вот тебе и каменистый берег. Вот тебе и удачный брод. Я-то, как дурак, уже обрадовался: самое сложное позади, природа повержена, курсант Волков почти герой. Но нет. Лес, видимо, решил не оставлять меня без дополнительного учебного материала.       Я скосил взгляд на петлю. Сработала она, надо признать, грамотно. Не посреди случайной чащи, не где-нибудь в открытом поле, а сразу после перехода, на удобной тропе, по которой зверь, скорее всего, и пошёл бы после брода. Руку пожал бы тому, кто додумался поставить её именно здесь. Руку пожал бы. Но штраф этому ублюдку-браконьеру выписал бы с огромным удовольствием.       Что же… перспективы у меня были крайне печальные, а голова начинала гудеть всё сильнее. Зачёт зачётом, лес лесом, но жить-то всё равно хотелось.       Прикусив от досады холодную губу, я уже потянулся к рации, закреплённой на разгрузке поверх куртки, но пальцы вдруг наткнулись на что-то другое. Небольшой жёсткий чехол. Подозрительно знакомая рукоять.       Мультитул.       Чёрт возьми. Мультитул!       Какой же я всё-таки дурак. Сам ведь ещё утром удивлялся, зачем курсанту нужны складные вилки, ложки, отвёртки и ещё один маленький ножик, если в сухпайке и так всё предусмотрено, а нормальный нож у меня уже есть. Смеялся, умничал, мысленно записывал снаряжение в категорию «лишний вес для страдания первокурсников».       А теперь этот лишний вес висел почти у меня перед носом и выглядел как самое разумное изобретение человечества после горячей ванны и Иришкиных объятий.       Смеяться, правда, было рано. Найти мультитул — это ещё не освободиться. Особенно когда ты висишь вниз головой в мороз.       Я заставил себя выдохнуть. Потом ещё раз. Медленнее.       Паниковать было нельзя. Дёргаться — тоже. Петля и так сидела туго, впившись чуть выше берца, и каждое лишнее движение только заставляло верёвку сильнее давить на ногу. Значит, порядок действий. Сначала понять, где режем. Потом понять, как падаем. И только потом изображать из себя спасателя самого себя.       Резать верёвку где-то сверху было плохой идеей. Даже мой перевёрнутый мозг это понимал. Перережу основную натянутую часть — и упаду как мешок с очень самоуверенной картошкой. Головой, плечом, шеей — куда повезёт. А с моим сегодняшним уровнем удачи рассчитывать на красивое приземление точно не стоило.       Значит, петля.       Я попытался согнуться, подтянуться к собственной ноге и сразу понял, что физподготовка — это прекрасно, но физподготовка в нормальном положении и физподготовка вниз головой в зимней куртке с рюкзаком — два разных учебных предмета. Пресс напрягся, ремни разгрузки впились в грудь, рюкзак потянул назад, и мир на секунду поплыл противным серым кругом.       — Отлично, Волков, — прохрипел я. — Спецназ мечты.       Со второй попытки вышло лучше. Я зацепился левой рукой за собственную штанину, подтянул корпус чуть выше и наконец смог нормально рассмотреть петлю. Верёвка была не толстая, но прочная, синтетическая, с потемневшими мокрыми волокнами. Не свежая. Не вчерашняя. Кто-то поставил эту дрянь давно, а потом либо забыл, либо решил, что лес сам разберётся.       Лес, как выяснилось, разобрался мной.       Мультитул я открыл зубами и одной рукой, матерясь уже почти беззвучно. Ножик вышел маленький, смешной, совсем не похожий на предмет героического спасения. Но он был острый. А главное — он был здесь, в отличие от моего нормального ножа, до которого я мог бы дотянуться разве что после отделения позвоночника от чувства собственного достоинства.       Я ещё раз проверил, куда упаду. Снег подо мной был близко. Если всё пойдёт нормально, я рухну плечом и боком, неприятно, но без особого трагизма. Если ненормально — значит, инструктор потом будет рассказывать другим курсантам поучительную историю о том, как Волков победил речку и проиграл верёвке.       Очень мотивирует.       Я начал пилить петлю не у самой ноги, а чуть сбоку, там, где верёвка натягивалась сильнее всего. Ножик скользнул по мокрым волокнам, срезал верхний слой, потом застрял. Выругался, сменил угол и начал работать короткими движениями. Не резко. Не красиво. Просто туда-сюда, туда-сюда, чувствуя, как рука начинает неметь от неудобного положения.       Верёвка не сдавалась.       — Да порвись ты уже, зараза…       Она, естественно, не послушалась. Зато петля подалась на пару миллиметров, и этого хватило, чтобы ногу прострелило болью. Я зашипел, чуть не выронил мультитул, но удержал. Хорошо. Боль — значит, нога на месте. Плохо — значит, нога на месте и очень недовольна моими решениями.       Ещё несколько движений. Волокна начали расходиться. Сначала одно. Потом второе. Потом вся верёвка вдруг противно хрустнула и вытянулась, будто передумала держать меня целиком.       Я успел только втянуть голову в плечи.       Петля лопнула.       Падение вышло далёким от киношного. Я не перекатился, не вскочил на ноги и не посмотрел на лес взглядом победителя. Я просто рухнул в снег, ударился плечом, получил оглушающий удар рюкзаком по затылку и на пару секунд превратился в неподвижный комок формы, ремней, злости и оскорблённого достоинства.       Зато на земле.       Я лежал, уткнувшись лицом в снег, и несколько секунд честно наслаждался тем, что мир снова расположен правильно: небо сверху, земля снизу, Волков посередине и без верёвки на ноге.       Потом медленно перевернулся на спину, поднял правую ногу и посмотрел на место, где сидела петля. Штанина задралась, ткань потемнела от влаги, выше берца осталась тёмная полоса, а под ней уже начинала наливаться тупая боль.       Рука наконец-то потянулась к рации.       — Курсант Волков на связи…       Рация ответила почти сразу:       — Волков, что у вас произошло? Вы девять минут стоите на месте. Прямого визуального наблюдения нет. Мы уже готовились прерывать зачёт.       — Браконьеры, товарищ инструктор, — прохрипел я, переводя дыхание и стараясь унять остаточный гул в голове. — Кто-то оставил петлю после брода. Подвесную. Я по собственной глупости в неё угодил.       Пауза вышла короткой, но очень неприятной.       — Ваш текущий статус?       — Освободился. Перерезал верёвку ножом из мультитула. Кровотечения нет, перелома не чувствую. Правая нога ушиблена выше берца, есть след от петли. Голова гудит, но сознание ясное. Двигаться могу.       — С места не сходить. Две минуты на самоконтроль: нога, голова, ориентация, снаряжение. После этого повторный доклад. Координаты ловушки зафиксированы по маяку. С остальными маршрутами разберёмся, чтобы ваши одногруппники не угодили туда же.       — Принял. Две минуты на самоконтроль, потом доклад.       — Волков, не рискуйте понапрасну. Почувствуете головокружение, тошноту, слабость в ноге или нарушение координации — выполнение прекращаете. Как поняли?       — Понял. При ухудшении состояния прекращаю выполнение.       — Выполняйте. Конец связи.       Выполняю. Две минуты бездействия лёжа на снегу. Как же это всё-таки красиво: лежать спиной в белом, смотреть на начинающую слабеть метель и чувствовать, как холод медленно затуманивает разум и тормозит движения. Рука сама потянулась вверх, пытаясь поймать снежинки в кулак.       Один в один какая-нибудь драматическая финальная сцена, где герой лежит на снегу, истекает кровью и с глупой улыбкой смотрит в небо, вспоминая прожитую жизнь под эпичную музыку и ощущая постепенно закрывающиеся веки.       Вот только я не герой. Сквозных ранений в своём теле не наблюдаю, предсмертного монолога тоже не подготовил, а вместо эпичной музыки у меня была рация, мокрый ботинок и подозрительно болящая нога.       Через две минуты я всё-таки сел, поморщился, проверил ступню, голень, колено, потом пару раз сжал и разжал пальцы на руках. Голова гудела, но мир не плыл. Тошноты не было. Нога слушалась, хоть и явно собиралась припомнить мне петлю вечером.       Я снова нажал кнопку рации.       — Волков на связи. Самоконтроль выполнен. Сознание ясное, головокружения и тошноты нет. Правая нога ушиблена, но опорная функция сохранена. Снаряжение на месте. Готов продолжить маршрут.       Ответ пришёл мгновенно.       — Принял, Волков. Двигайтесь осторожно, скорость не гнать. Через десять минут контрольный сеанс связи. При повторном ухудшении состояния выполнение прекращаете без обсуждений.       — Принял. Через десять минут контрольная связь. Продолжаю маршрут.       — Выполняйте.       ***       Вечером я сидел на своей кровати в комнате 304, вытянув правую ногу и чувствуя себя не курсантом, успешно закрывшим зачёт, а экспонатом передвижной выставки «Почему не стоит радоваться слишком рано».       Мне выпала честь сдавать сдавать зачёт первым. Не потому, что я был лучшим, разумеется. Просто кому-то наверху показалось забавным начать именно с Волкова. Как мне потом отдельно сказали: маршруты у всех были разные — чтобы особо умные первооткрыватели не могли потом шепнуть остальным, где лучше идти, где лучше не идти и в каком месте лес внезапно решает повесить тебя вниз головой.       Теперь особо умный первооткрыватель сидел на кровати, держал на колене кружку с остывающим чаем и терпел следственную комиссию в составе нашей комнаты и пары любопытных лиц из 303-й.       — То есть ты реально повис? — спросил Паша уже, кажется, в третий раз.       — Нет, Паш, — сказал я. — Я девять минут стоял на месте, потому что размышлял о прекрасном. Вниз головой. На верёвке.       Денис наклонился к моей ноге, рассматривая тёмную полосу выше берца.       — Выглядит убедительно.       — Спасибо. Я старался придать травме художественную выразительность.       Камиль сидел на соседней кровати с таким спокойным лицом, будто именно этого от моего зачёта и ожидал.       — Сам выбрал брод?       — Сам.       — Сам пошёл по удобной тропе после брода?       — Сам.       — Сам попал в петлю?       — Дружище, ты сейчас звучишь как протокол служебного расследования.       — А зря, — раздалось от двери. — Протоколы иногда звучат куда веселее.       Мы все разом повернулись. В дверях стоял сержант Белов — без строевого выражения лица, но с тем самым взглядом, после которого даже в свободное время спина сама пыталась выпрямиться. В руках он держал тонкую папку и выглядел так, будто зашёл не разнести нас по уставу, а просто посмотреть, как поживает самый свежий участник лесной акробатики.       — Вольно, вольно, — махнул он рукой, заметив, как Паша уже начал вставать. — Не усложняйте мне и без того непростой вечер своей дисциплиной.       Паша сел обратно с такой скоростью, будто дисциплина и правда была хрупким предметом. Белов прошёл внутрь, окинул взглядом комнату, мою вытянутую ногу, кружку с чаем и собравшуюся вокруг следственную комиссию.       — Волков, вижу, ты уже даёшь показания.       — Делюсь опытом, товарищ сержант.       — Надеюсь, не учебным. Нам ещё не хватало, чтобы завтра весь курс полез искать личную верёвку для повышения квалификации.       Камиль тихо хмыкнул. Денис всё ещё смотрел на мою ногу, но теперь уже старался делать это менее нагло.       Белов остановился у моей кровати и постучал папкой по ладони.       — Если коротко: зачёт ты закрыл.       Я моргнул.       — Серьёзно?       — Нет, курсант. Я пришёл вечером в комнату, чтобы лично пошутить над раненым разведчиком.       — Звучит как ваш стиль, — пробормотал Камиль.       Белов повернул голову.       — Сабиров, не помогай ему жить дольше. Он и сам сегодня едва справился.       Этот приколист благоразумно закрыл рот.       — Маршрут ты завершил, — продолжил Белов уже мне. — Время с учётом происшествия приемлемое. Связь использовал правильно, самоконтроль провёл, состояние доложил, панику в эфире не устроил. За художественное висение вниз головой баллов, конечно, не добавляют, но и не снимают. Нештатная ситуация была не по твоей вине.       — А по моей глупости? — уточнил я.       — Это разные графы, — сухо сказал он. — Но глупость ты хотя бы компенсировал тем, что выбрался сам и доложил нормально.       В комнате стало подозрительно тихо. Даже Камиль перестал выглядеть так, будто мысленно составляет вторую часть протокола.       — Нога? — спросил Белов.       — Терпимо.       — Терпимо — это не диагноз. Утром в медпункт. Покажешься, отметку получишь.       — Так точно.       — И ещё, — он чуть приподнял папку. — По остальному у тебя тоже закрыто. Завтра после завтрака оформляешь отпускные документы, сдаёшь что положено сдать, забираешь что положено забрать — и свободен до конца зимних каникул.       Я на секунду даже забыл про ногу.       — Домой? — вырвалось у меня раньше, чем я успел сделать голос нормальным.       Белов посмотрел на меня внимательнее, и уголок его рта едва заметно дрогнул.       — Нет, Волков, в безжизненную тундру полетишь. Продолжать знакомство с верёвками. Конечно домой.       Домой.              Завтра.              К родным. К Ире.       — Так что сегодня не изображай бессмертного, ты заслужил покой. Чай, отдых, медпункт утром. До отпуска осталось меньше суток, не портите мне статистику выживаемости первого курса. Это всех касается, бойцы.       — Постараюсь, товарищ сержант.       — Вот и отлично, — сказал он и развернулся к выходу. — А вы, комиссия, расходитесь. Волков сегодня уже достаточно висел на публику.       Дверь за ним закрылась, и пару секунд в комнате было тихо.       Потом Паша медленно повернулся ко мне.       — Завтра домой, значит?       Я посмотрел на кружку в своих руках и понял, что улыбаюсь как идиот.       — Значит, завтра домой.