Снежный наст

      18 декабря 1 год истории              — М-м-м… да… вот так…              Стон сорвался с губ прежде, чем я успела его поймать. Горячие, влажные поцелуи скользили по моей шее, спускались ниже, к ключицам, и я выгибалась навстречу, совершенно теряя себя в этих прикосновениях. Тяжёлые ладони брата лежали на моей талии — собственнически, уверенно, — прижимая меня к матрасу, а я только и могла, что хвататься пальцами за его плечи и дышать через раз. Боги, как же мне не хватало моего Мишеньки вот так — кожа к коже, губы к губам, без дистанции, без формы, без времени, которое вечно заканчивалось раньше нас. Но этого было мало. Определённо мало. Мне нужно было ещё. Ещё ближе. Ещё глубже. Ещё…       Мир завопил.       Я подскочила на кровати, дезориентированная, дёрганая, с колотящимся сердцем. Телефон надрывался дурным, визгливым рингтоном, тем самым, который я ненавидела, но который будил безотказно. Экран горел прямо у подушки, оставленный там перед сном.       — А-а! Чёрт возьми… — выдохнула я, нащупывая кнопку и обрывая этот звуковой кошмар.       В комнате стало тихо. Очень тихо. Только моё дыхание — слишком частое, слишком громкое — и гулкое биение сердца где-то в горле.       Я медленно опустилась обратно на подушку и уставилась в потолок. В висках ещё пульсировало эхо только что пережитого. Организм всё ещё помнил тепло его плеч. Губы — его поцелуи. А внутри — там, где сон ещё не до конца отпустил, — саднило от неутолённой, прерванной жажды.       Так это был только сон… Такой стыдливый. Такой до одури приятный. Я сглотнула, чувствуя, как к щекам приливает предательский жар.              И нет, я абсолютно точно не улыбалась сейчас как дурочка в пустую комнату. Абсолютно нет.              Я накрыла лицо ладонями и тихо, беззвучно выдохнула в них, стараясь вытолкнуть из головы остатки сна вместе с этим дурацким жаром в щеках. Прекрасно. Просто прекрасно. День возвращения брата начался максимально достойно, целомудренно и психически устойчиво.       Настолько устойчиво, что я ещё минуту лежала неподвижно, глядя в потолок и убеждая себя, что нормальные люди после таких снов без лишних слов встают, умываются и идут пить чай. Не анализируют. Не вспоминают каждое обжигающее прикосновение. Не улыбаются. И уж точно не пытаются мысленно досмотреть то, что оборвал будильник.       Ну ладно. Отставить дурачество.       Сегодня серьёзный день. Ну как серьёзный… классический семейный пир в честь возвращения одного из членов семьи. Только на этот раз вместо семьи дяди за столом должны были быть бабушка с дедушкой — мамины родители, которые живут с нами в одном посёлке и по таким поводам, разумеется, не могли остаться в стороне.              А на часах как раз было девять утра. Не чересчур рано, чтобы изображать помощь родителям с самого рассвета, но и не слишком поздно, чтобы выглядеть бездельницей, которая спит до обеда в день возвращения брата.       Идеальное время, чтобы встать, умыться, привести себя в порядок и начать делать вид, что моё утро действительно началось с мыслей о семейном застолье, а не с чего-то совершенно другого.       С этими мыслями я наконец-то поднялась с кровати, поправила сбившуюся ночнушку и заправила постель. Леди должна быть идеальной. Неважно в чём. Хоть идеальной в своей неидеальности, но всё равно идеальной.       Размышления о собственной идеальности, впрочем, довольно быстро привели меня к куда более успокаивающей мысли: Мише вообще до лампочки, идеальна я или нет. Он всё равно от меня никуда не денется.       Утешив себя этим крайне зрелым и благородным выводом, я вышла из комнаты и направилась на кухню.       Мама как раз была там. На столе перед ней стоял открытый ноутбук, из динамиков негромко доносились голоса ведущих её любимого телешоу, а сама она что-то нарезала у рабочей поверхности, время от времени бросая взгляд то на экран, то на плиту.       — Утречка, — сонно поприветствовала я маму, привычно ставя чайник на свободное место у плиты.       Если задуматься, я даже не смогла бы вспомнить, когда именно это началось. Будто я всю сознательную жизнь пила кофе по утрам. Прямо правило какое-то. Причём до сих пор непонятно, сама я к этому пришла или в конце концов поддалась пагубному влиянию брата.       Загадка.       Но куда большей загадкой было то, что ответит мне мама. Точнее — что именно мне сейчас придётся делать на кухне, активно помогая в подготовке к семейному пиру.       Гиблое это дело. Неправильное. Это Миша должен стоять на кухне и готовить, прокармливая свою любимую сестрёнку. Не иринино это дело — возиться с кастрюлями, ножами и прочими инструментами мирного бытового насилия.       — Доброе, соня, — мама даже не обернулась, ловко перекладывая что-то с доски в миску. — Ты за утренним кофе пришла или пользу семье приносить?       — Я могу совмещать, — величественно заявила я и потянулась за банкой. — Вообще-то многофункциональность — важное качество современной женщины.       — Современная женщина, — мама наконец посмотрела на меня поверх плеча, — сначала помоет помидоры, потом нарежет сыр, а после этого будет рассуждать о своих качествах.       Я окинула взглядом помидоры. Помидоры посмотрели на меня. Никакого взаимопонимания между нами не возникло, но отступать было поздно. Особенно когда мама уже подвинула ко мне миску с таким видом, как будто передавала не овощи, а ответственность за судьбу семейного торжества.       Нет, так дело не пойдёт.       Я только встала, глазки толком не умыты, кофе не выпито, утренние новости не просмотрены. Помидоры помидорами, а утро идеальной леди должно быть идеальным во всём. Нельзя изменять себе. Даже перед лицом семейного торжества и миски овощей.       — М-м… прежде чем мыть помидоры, мне нужно помыть себя, хорошо? — поспешно ответила я на мамины слова и, не дожидаясь возражений, тактически отступила в сторону ванной.       Мама что-то сказала мне вслед — кажется, про то, что помидоры никуда не убегут. Очень хотелось ответить, что я, в отличие от них, как раз могу, но я благоразумно промолчала, закрывая за собой дверь.       ***       В тринадцать ноль семь папа получил сообщение.       Я знала это не потому, что следила за ним. Само собой, нет. Всего лишь телефон коротко звякнул, папа задержался взглядом на экране, а у меня почему-то сразу стало сухо во рту. Совершенно случайная реакция организма на бытовые звуки.       — Миша пишет, — сказал он. — Вышел из училища. Телефон выдали. Сейчас идёт на вокзал.       Вот и всё.       Не объятия, не приезд, не шаги в прихожей. Просто несколько слов, сказанных папой почти буднично. Но за этими словами неожиданно открылась картинка: Миша с сумкой, в форме или уже переодетый, выходит за ворота училища, оставляя за спиной свою кровать, расписание, новых знакомых, построения и все эти месяцы, которые забрали его у меня почти что целиком.       — Хорошо, — сказала я.       И сама удивилась, что голос прозвучал обычно.       К часу дня кухня перестала быть полем боя и снова начала напоминать обычную кухню. Салаты стояли в холодильнике, тарелки ждали своего часа на столе, а горячее тихо доходило в духовке, распространяя по дому такой запах, от которого даже моя утренняя решимость не есть до приезда Миши начала выглядеть сомнительно.       — Ты точно не будешь ехать? — спросила мама, возвращаясь из кухни с чашкой. — Пока Миша доберётся до вокзала, пока сядет, ещё час на поезде… Может, передумаешь?       — Не-а, — я пожала плечами и устроилась поудобнее. — Я всё же Мишу чаще вас видела в увольнительных. Да и у меня своих дел хватает. Успею ещё провести с ним время на каникулах.       Папа усмехнулся, не отрываясь от смартфона.       — Слышишь? Выросли дети. Брата из училища встречать уже неинтересно. Скоро будем по записи на общение с дочерью попадать.       — Ой, не прибедняйтесь. Не настолько я мелочная, — пробурчала я, поднимаясь с дивана. — Мои родители хорошо меня воспитали. Пойду я у себя в комнате поваляюсь. Соскучилась я всё-таки по ней, вы не представляете.       — По комнате она соскучилась, — с подозрительной задумчивостью повторил папа. — А по брату, значит, нет.       — По брату она уже заранее не скучает, — спокойно сказала мама, делая глоток чая. — У неё своих дел хватает.       Я остановилась на полпути к двери и обернулась.       — Вот именно. Спасибо, мам. Хоть один человек в этом доме понимает масштаб моей занятости.       — Масштаб занятости у тебя обычно помещается в телефон, — заметил папа.       — Неправда. Иногда ещё в постель.       — Иди уже, самостоятельная девушка, — мама улыбнулась краем губ. — Только не вздумай засыпать. Как Миша сядет в поезд, папа скажет.       — Обязательно доложите по всей форме, — сказала я и скрылась в коридоре раньше, чем моё лицо решило выдать что-нибудь лишнее.       В своей комнате я наконец-то позволила себе выдохнуть. Дверь закрылась мягко и привычно. Я дошла до кровати, плюхнулась на неё лицом к подушке, потом перевернулась на спину и уставилась в потолок.       Комната действительно была моя. Родная. До боли знакомая. Шкаф, стол, шторы, старая полка, несколько мелочей, которые я когда-то зачем-то оставила именно так, как если бы перед отъездом в город решила законсервировать саму себя на случай возвращения.       Я вытянула руку к телефону.       Разумеется, только для того, что бы проверить время.       Не сообщения.       Не чат с Мишей.       Не то, написал ли он мне отдельно после сообщения папе.       Просто время.       Красивый же он у меня на самом деле. Самый лучший.       Эта мысль пришла совершенно сама собой, пока я разглядывала на экране одну из последних наших совместных фотографий. Снимок был сделан в начале месяца, когда Миша наконец-то смог выбраться из училища. До этого он, как сам выразился, «сильно прошляпился», из-за чего ему в качестве воспитательной меры не выдали увольнительное.       Само увольнение мы провели совершенно обыденно: дурачились с Тёмкой и комментировали, как он старательно проходил какую-то новую рпгшку, с самым серьёзным видом объясняя, что тренируется перед совместным прохождением с нами. Его право. Главное, что нам всем троим было весело.       За разглядыванием телефона меня и застал папа, пришедший сказать, что Миша сел на электричку и находится в пути.       — Угу, — пробурчала я в ответ, даже не сразу оторвавшись от экрана.       Папа задержался у двери на пару секунд, видимо, ожидая какой-то более содержательной реакции. Но я продолжала смотреть в телефон, демонстрируя, что информация принята, обработана и отправлена в соответствующий внутренний отдел. В конце концов он бросил это дело и ушёл, оставив меня наедине с фотографией, тишиной комнаты и внезапным осознанием, что ждать можно не только Мишу.       А ну-ка…       Я пролистнула список чатов и нашла Катьку.       Вот ведь. Лучшая подруга называется. Сколько мы нормально не виделись? Сначала мой город, её дела, учёба, редкие сообщения на бегу, потом осень, которая почему-то пролетела мимо так, словно у неё тоже было расписание в военном училище. И ведь Катька наверняка могла вернуться домой на каникулы. Или собиралась. Или я хотя бы могла узнать, когда вернётся.       А я вспомнила об этом только сейчас.       Ну и подруга же ты, Ирка. Позор тебе, официально и с занесением в личное дело.       Я открыла наш чат. Последняя переписка была какой-то ужасно будничной: стикер, короткое «потом расскажу», моё обещание «напишу вечером» и, конечно же, никакого вечера. Очень по-взрослому. Очень ответственно. Почти образцовая дружба, если смотреть издалека и без увеличения.       Пальцы зависли над экраном.       «Ты дома?»       Чересчур сухо.       «Кать, ты уже вернулась?»       Сойдёт. По сути не выглядит так, будто лучшая подруга вспомнила о твоём существовании между фотографией брата и ожиданием электрички.       Я поморщилась, но всё же отправила:       «Кать, ты уже дома? Я в посёлке. Если ты тоже вернулась, надо увидеться, а то я, видимо, стала ужасной подругой».       Сообщение улетело.       Я положила телефон на грудь и уставилась в потолок. Теперь оставалось ждать сразу двух людей: одного — с электрички, вторую — из чата.       День становился подозрительно насыщенным.       ***       Когда мама в последний раз заглянула в комнату, я как раз лежала поперёк кровати и делала вид, что телефон в руках — это не средство слежения за внешним миром, а обычный предмет интерьера.       — Мы поехали, — сказала она. — Папа уже внизу. Последний раз спрашиваю: не передумала?       — Не передумала, — ответила я, не слишком торопясь садиться. — У меня здесь важная миссия.       — Какая?       — Охранять дом от преждевременного исчезновения еды.       — Еду больше надо охранять от тебя.       — Вот именно. Кто-то должен контролировать самого опасного подозреваемого изнутри.       Мама покачала головой, но улыбнулась. Потом всё-таки подошла ближе, поправила край покрывала у моей ноги и сказала уже мягче:       — Хорошо. Вот и валяйся дальше, лежебока. Мы быстро.       — Я знаю.       — И телефон держи рядом.       Я подняла его чуть выше.       — Он уже прирос.       — Почему-то я не сомневалась.       Проём закрылась, и через несколько секунд я услышала, как мама хлопает дверью в подъезд, закрывая меня на ключ и оставляя одну-одинешеньку.       Так. Театральная пауза выдержана. Никто возвращаться обратно в квартиру не планирует. А значит, у меня есть минут пятнадцать-двадцать. Сойдёт.       И вот я уже, как воришка, выхожу из своей комнаты и захожу в комнату Миши, где его не было почти пять месяцев.       Да, я была здесь вчера. И позавчера тоже была. Но что поделать, если я не могу остановиться? Вот просто не могу.       А вот и его кровать, на которой я так любила сидеть и надоедать ему своим присутствием ещё тогда, когда он не признался в своих чувствах. Братик всегда был таким сосредоточенным, таким собранным, когда сидел за компьютером и отдавал всего себя игре. Казалось, он полностью уходил туда: в голоса товарищей, в карту, в какие-то задания, рейды, цифры, решения, которые мне тогда казались совершенно непонятными и потому особенно важными.       Но даже там он всё равно помнил обо мне.       Даже отдавая всё внимание онлайновой игре и своим товарищам, он старался вести себя галантно: не материться, не кричать, не срываться на резкие слова. Иногда только бросал на меня короткий, чуть рассеянный взгляд, он таким образом проверял, не скучно ли мне, не ушла ли я, не обиделась ли на то, что он снова отвлёкся.       Уже тогда я могла бы догадаться, что это неспроста.       Зато сейчас я всё это прекрасно понимала.       Сев на эту самую кровать, я молча позволила себе провалиться в воспоминания. В эту комнату. В его голос за компьютером. В те вечера, когда я сидела рядом будто бы просто так, а на самом деле уже тогда ждала от него чего-то большего, сама ещё не до конца понимая чего именно.       Нелепая улыбка появилась сама собой.       Я провела пальцами по покрывалу, оглядела знакомые стены, стол, пустующее место у компьютера — и на несколько минут будто выпала из настоящего. Не было ни кухни, ни семейного стола, ни поезда, ни соседней станции. Только эта спальня и все годы, которые мы успели в ней прожить рядом друг с другом.       В себя я вернулась лишь тогда, когда в прихожей хлопнула входная дверь.       Они вернулись.       Родители.       И Миша.       Я быстро поднялась с кровати и как можно бесшумнее выскользнула из комнаты, даже не заботясь о том, что могла оставить после себя улики. Подготовленной как раз до его приезда покрывало на Мишиной кровати, скорее всего, теперь выглядело не так идеально, как до моего визита, но думать об этом было уже поздно.       В прихожей пахнуло холодом с улицы, зимней одеждой и чем-то неуловимо знакомым, от чего сердце на секунду глупо сбилось с ритма. Папа как раз ставил у стены сумку, мама снимала шарф, а между ними стоял Миша.       В форме.       Само собой.       — Мда уж, — сказала я сходу, скрещивая руки на груди и окидывая его взглядом с головы до ног. — Ты даже домой в форме приехал. Совсем одичал в своей казарме. У всех сестёр братья как братья, а у меня солдафон головного мозга.       Я постаралась вложить в голос максимум презрения, брезгливости и тяжёлого разочарования судьбой. Для убедительности даже чуть приподняла подбородок.       Брат посмотрел на меня.       Сумка стояла у его ног, на плечах ещё оставался уличный холод, волосы были чуть примяты шапкой, а сам он выглядел уставшим, но совершенно живым. Настоящим. Домашним, несмотря на форму.       — И я тоже рад тебя видеть, сестра моя, — сказал он.       А потом рекзо шагнул ко мне и обнял.       Не спрашивая. Не оглядываясь на родителей. Не пытаясь сделать из этого что-то особенное. Просто обнял — крепко, спокойно, словно имел на это полное право.       Как же мне хотелось расслабиться и забыться.       На одну секунду. На один вдох. Уткнуться лицом ему в плечо, почувствовать холод формы, знакомое тепло под ней и перестать держать лицо хотя бы сейчас, когда он просто был дома.       Но нельзя.       Как он вообще смеет? Неужели я одна в этой семье забочусь о том, чтобы всё выглядело естественно и не подозрительно?       — Отпусти меня! — воскликнула я, отстраняясь от него с таким видом, как если бы меня только что попытались завербовать в армию против моей воли. — Ещё заразишь своим солдафонством.       Мама тихо усмехнулась где-то сбоку. Папа, по ощущениям, вообще не увидел в происходящем ничего странного. Вот именно. Для них всё было нормально. Брат приехал домой. Сестра ворчит. Брат обнимает. Обычная семейная сцена.       А я, выходит, была единственным человеком в прихожей, который излишне старательно делал её обычной.       — Иди уже, — пробурчала я, всё-таки не удержавшись и коснувшись его воротника. — Переоденься во что-то приличное.       Руки сами поправили край формы — задумчиво, рассеянно, почти хозяйским движением. Я поняла это слишком поздно и тут же захотела отдёрнуть ладонь, но вместо этого только аккуратнее пригладила ткань у его плеча.       Проклятье.       Форма на нём смотрелась эстетично. До неприличия эстетично. Как бы горестно ни было признавать, Миша в конце концов выбрал правильную стезю в своей жизни. Его гораздо сложнее было представить каким-нибудь переводчиком, менеджером или скучающим студентом на гражданской специальности, чем будущим офицером.       Он точно должен стоять именно так: с усталостью после дороги, с сумкой у ног, с этим спокойным выражением лица и формой, которая почему-то не делала его чужим, а только подчёркивала то, что в нём всегда было.       Миша тем временем глядел на меня с насмешкой и теплотой.       Не злорадно. Не торжествующе. Просто так, будто прекрасно понял весь мой маленький спектакль: и возмущение, и отстранение, и этот предательский жест с воротником.       И от этого мне захотелось пнуть его ещё сильнее.       — Чего смотришь? — буркнула я.       — Да так, — ответил он. — Проверяю, насколько сильно ты по мне не скучала.       — Очень слабо.       — Вижу.       Потом был обед. Тот самый семейный обед, где Мишу успели накормить, расспросить, пожалеть, похвалить, ещё раз накормить и почти официально признать вернувшимся в родную среду обитания. Бабушка, разумеется, нашла в нём признаки недоедания, дедушка — признаки взрослого мужика, мама — повод положить добавки, а папа — повод несколько раз гордо хмыкнуть, делая вид, что он совершенно не гордится. Я же честно отсидела положенное время, шутила, ела, не пялилась на Мишу и даже продолжила сидеть, когда он первым поднялся из-за стола и ушёл к себе в комнату.       После этого держаться стало значительно бессмысленнее.       — Всё, я тоже наелась и насиделась с вами, — объявила я, отодвигая стул. — Дальше культурно кушайте, выпивайте и обсуждайте судьбы мира без меня.       — Ира, — мама взглянула на меня с лёгким подозрением. — Только далеко не пропадай.       — Куда я денусь из квартиры? — возмутилась я самым невинным тоном и, не уточняя направление своего исчезновения, вышла из-за стола.       Там, в месте моего назначения, меня ждал брат.       Миша сидел за столом и как раз включал компьютер. Экран ещё только оживал, системник негромко гудел, а он, услышав мои шаги и закрывшуюся за мной створку, бросил на меня короткий взгляд.       Потом хмыкнул.       Взгляд его очень выразительно скользнул с кровати на моё лицо.       — Развлекалась тут, да?       — Ой, а сам? — я тут же скрестила руки на груди. — Только приехал, а уже за компьютер. Игроман.       — Тебе не понять, — совершенно безэмоционально сказал Миша, снова повернувшись к монитору. — Сама-то всё это время жила с ноутбуком в уютной городской квартире. А я весь семестр развлекал себя разговорами с Камилем.       — Бедный ты несчастный.       — Именно. Человек без компьютера — почти не человек.       — А Камиль?       — Камиль хороший, — сказал Миша. — Но видеокарту не заменяет.       — Ну может, ты всё-таки отвлечёшься? — протянула я. — К тебе, между прочим, твоя возлюбленная пришла, а ты сразу к компьютеру… Нечестно.       Подкрепляя слова действием, я подошла к креслу сзади, наклонилась над спинкой и обвила руками его плечи. Не сильно — ровно настолько, чтобы он почувствовал меня, но не мог обвинить в нарушении всех правил безопасности разом.       — Ну пожа-алуйста… — прошелестела я ему в ухо самым честным голосом человека, которому жизненно необходимо внимание.       Миша даже не обернулся, но по тому, как чуть дрогнул уголок его губ, я поняла: засёк.              — Ирусик, я же никуда не ухожу от тебя, — сказал он. — У нас куча времени впереди. Что ты от меня хочешь? Там куча взрослых сидит на кухне за дверью, которые в любой момент могут прийти сюда и поинтересоваться моим настроением, а тут ты сидишь, лезешь ко мне и не даёшь ни сантиметра личного пространства.       — Хамло, — пробурчала я, сжимая его плечи в качестве наказания. — Хотя бы поцелуй для леди. Или здесь тоже прикажешь ждать лучшей возможности, м?       Он на секунду замер, и я мысленно приготовилась к очередной порции разумных доводов про родителей, кухню и наше благоразумие, которое и так работало на износ последние месяцы. Но вместо этого он вдруг резко развернулся в кресле, перехватил меня за талию и дёрнул к себе, заставляя потерять равновесие и рухнуть прямо ему на колени.       — Только не увлекайся им слишком сильно, — предупредил он вполголоса, но руки тем временем сжимали мою спину, а взгляд стал тем самым — тёмным, голодным, вынуждающим мои коленки подкоситься.       — Это мы ещё посмотрим, — успела выдохнуть я ему в губы.       И он поцеловал меня.       Сразу. Без подготовки, без медленного сближения, без той осторожности, которую мы оба так старательно изображали весь день. Его ладонь легла на мой затылок, притягивая ближе, вторая вжалась в поясницу, не оставляя ни шанса на побег. Я не собиралась бежать, но он всё равно держал так, будто я могла.       Его губы двигались жадно, горячо, почти грубо, и я отвечала так же, чувствуя, как напряжение всех этих месяцев без настоящей близости разом схлынуло с плеч и перетекло в совершенно другое русло. Его язык скользнул между моих губ, сплетаясь с моим, и тихий, сдавленный стон — мой или его, я уже не различала, — растворился где-то между нами.       Пальцы брата сжали ткань моей кофты на спине. Он целовал меня так, будто хотел наверстать всё, что мы упустили с августа. Не только эти месяцы. Не только разлуку. Всё. Каждую ночь, которую мы провели порознь. Каждое утро, когда я просыпалась одна. Каждый вечер, когда его голос в трубке был единственным, что удерживало меня от желания плюнуть на всё и рвануть к нему через весь Город.       Я запустила костяшки в его волосы, чуть сжала, потянула — он коротко выдохнул мне в губы что-то среднее между ругательством и моим именем. По коже прокатилась горячая, острая волна желания, но где-то на задворках сознания ещё теплилась мысль, что за дверью действительно сидят взрослые.       Я заставила себя разорвать поцелуй.       Мы замерли — тяжело дыша, лбами друг к другу, его руки всё ещё на моей талии, мои — у него в волосах.       — Вот так-то лучше, — прошептала я, не размыкая объятий. — А то компьютер ему, видите ли…       Миша тихо, хрипло рассмеялся.       — Ты невозможная.       — Знаю.       Я провела большим пальцем по его скуле, стирая невидимую каплю пота, оглядела его лицо — раскрасневшееся, с припухшими губами и всё ещё тёмным, голодным взглядом — и наклонилась к самому уху.       — Жди меня ночью. Как все уснут — я приду.       Он замер. Не так, как замирают от удовольствия или предвкушения. Совсем по-другому — с этим своим коронным выражением лица, которое я знала с детства: брови чуть сдвинуты, в глазах — вспышка удивления пополам с немедленным желанием возразить. Кажется, за месяцы училища он успел забыть, что его сестрёнка способна на подобные манёвры.       — Ир… — начал он, и я уже услышала в этом коротком звуке всё: и напоминание о родителях за стенкой, и предупреждение о риске, и дурацкое благоразумие. — Ты серьёзно? Мы в одной квартире с родителями. Если кто-то из них проснётся…       Я наклонилась к его уху — медленно, позволяя дыханию скользнуть по коже — и прошептала:       — Это ты сейчас так говоришь. А когда тебе станет приятно… — я сделала крошечную паузу, чувствуя, как его пальцы на моей талии сжались сильнее, — ты заговоришь уже по-другому, братик.       Он шумно выдохнул.       Я отстранилась ровно настолько, чтобы видеть его лицо целиком. Щёки у Миши слегка порозовели, челюсть была сжата, а во взгляде читалась внутренняя борьба, которая закономерно закончилась моей победой. Просто потому что он тоже этого хотел. Может, даже сильнее меня.       — Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? — спросил он тихо и как-то обречённо.       — Конечно, — я улыбнулась уголком губ. — И ты прекрасно понимаешь. Поэтому перестань изображать курсанта и жди.       За дверью в коридоре раздались шаги — кто-то из родителей шёл в сторону ванной, — и мы оба одновременно выдохнули, возвращаясь в реальность. Я осторожно, стараясь не шуметь, поднялась с его колен, поправила волосы и одёрнула кофту.       Миша проводил меня взглядом. Когда я только взялась за ручку двери, он тихо сказал:       — Я буду ждать.       Голос у него был хриплым, сдавленным, и в этот момент он звучал совсем не так, как минуту назад, когда пытался возражать. Я обернулась на секунду, подмигнула ему и выскользнула в коридор, оставляя брата наедине с компьютером, который его теперь вряд ли интересовал.       ***       — Так, дай я правильно пойму, — подруга шла рядом, засунув руки в карманы куртки и почти полностью спрятав нос в шарф. — Ты приехала домой на каникулы, твой брат приехал домой на каникулы, у вас там семейный пир, полный дом родственников, а ты всё равно вытащила меня гулять?       Мы медленно брели по утоптанному снегу возле маленького продуктового, где над входом мигала вывеска, а из открывающейся двери каждый раз вырывался блаженный запах выпечки. Зима в посёлке была именно такой, какой я её помнила: фонари светят жёлтым, под ногами хрустит, машины во дворах стоят в снежных шапках, а люди ходят быстро, потому что романтика романтикой, но мёрзнуть никто не любит.       — Во-первых, я тебя не вытащила, а культурно пригласила, — сказала я. — Во-вторых, семейный пир уже перешёл в стадию, где старшие едят, пьют чай и обсуждают то, во что детям лучше не вмешиваться. А в-третьих, лучшая подруга имеет право потребовать компенсацию за месяцы моего морального отсутствия.       — О, то есть ты хотя бы признаёшь вину?       — Я признаю сложную жизненную ситуацию.       Катя фыркнула, но плечом всё-таки слегка толкнула меня в плечо. Не зло. По-своему ласково.       Вот только сейчас мне хотелось не только этой привычной, дружеской ласки. Хотелось чего-то большего. Хотелось принятия.       Мише ведь можно? Не то чтобы он сам всё рассказал Камилю — нет, там всё вышло куда менее красиво и гораздо более нервно. Но Камиль узнал. Понял. Увидел больше, чем должен был увидеть, и всё равно остался рядом.       Так почему я не могу хотя бы попытаться? Почему у Миши есть человек, который знает и не ломает ему этим шею, а я должна всю жизнь улыбаться Катьке, слушать её новости, рассказывать про учёбу, город, каникулы — и молчать о самом главном?       — Слушай, Кать…       Она повернула голову не сразу. Сначала сделала ещё пару шагов по утоптанному снегу, потом посмотрела на меня поверх шарфа.       — М?       Обычное короткое мычание. Совершенно катькино. Не настороженное ещё, не испуганное, не серьёзное.       И именно от этого стало сложнее.       Я засунула руки глубже в карманы куртки и уставилась под ноги, где снег хрустел под ботинками грязноватой коркой. Сказать можно было десятком способов. Смешно. Резко. Издалека. Сначала про Мишу, потом про себя. Сначала про «сложную ситуацию», потом про «ты только не ори». Но все варианты, стоило поднести их к губам, превращались в какую-то безумную, невозможную фразу.       А Катька шла рядом и ждала.       — Я встречаюсь с Мишей, — наконец произнесла я.       Слова вышли неловко. Прямолинейно. Чересчур резко для зимней улицы и Катьки, которая всего лишь шла рядом со мной и, кажется, вообще не была готова к тому, что лучшая подруга сейчас вывалит ей на голову всё это.       Я сглотнула.       — Уже около год. И у нас… всё было.       Катя остановилась.       Просто остановилась посреди тротуара, будто кто-то нажал на паузу. Её плечо, ещё секунду назад почти касавшееся моего, исчезло сбоку, и я сделала пару шагов дальше прежде, чем поняла, что иду одна. Пришлось тоже остановиться и обернуться.       Она смотрела на меня поверх шарфа. Глаза у неё были огромные, растерянные, совершенно не катькины. Не насмешливые, не следовательские, не «ага, попалась, Волкова», как тогда в поездке. Просто ошарашенные.       — Что? — шумно втянула воздух она.       Я засунула руки глубже в карманы.       — Ты слышала.       — Нет, подожди. — Катя моргнула. Потом ещё раз, наверняка надеялась, что после этого я стану нормальной, а сказанные слова сами провалятся в снег. — Ир, это… это сейчас шутка такая?       — Нет.       — Очень плохая шутка?       — Нет, Кать.       — С Мишей? — она сказала это почти шёпотом. — С твоим Мишей?       — Да.              — С братом?       Я почувствовала, как внутри неприятно кольнуло. Не от самого слова. От того, как она его произнесла: осторожно, будто боялась порезаться.       — С Мишей, — сказала я жёстче. — Да. С моим братом. С моим близнецом. Можешь выбрать любое слово, смысл не изменится.       Катя отвела взгляд куда-то в сторону, потом снова подняла глаза на меня. На этот раз куда более внимательнее. Тяжелее.       — Я знала, что у вас что-то странное, — медленно сказала она. — После твоих отмазок, твоих лиц, твоих вечных «ничего такого». Я думала… не знаю, что я думала. Что ты влюбилась. Что у вас какая-то болезненная близость. Что вы оба дурные и слишком зависимые друг от друга. Но не…       Она запнулась.       Я ничего не сказала. Даже не помогла ей подобрать слово.       Пусть сама.       Катя прикусила губу, подтянула шарф выше к подбородку и резко спросила совсем другим голосом:       — Ир, он тебя не заставлял?       Я застыла.       — Что?       — Он не давил на тебя? — быстро проговорила она, словно боялась, что я перебью. — Не угрожал, не манипулировал, не пользовался тем, что ты его любишь? Ты сама этого хотела?       В голове тут же щёлкнуло.       Весь холод, весь страх, вся дрожь, которые ещё секунду назад держали меня за горло, разом превратились в злость. Грубую, горячую, спасительную.       — Не смей.       Катя вздрогнула.       — Ир…       — Не смей так говорить о нём, — процедила я, чувствуя, как пальцы сжимаются в карманах. — Вообще. Никогда. Ты можешь считать меня больной, дурой, кем угодно. Можешь сейчас развернуться и уйти. Но не смей делать из Миши какого-то… — я запнулась, потому что слово было до боли мерзким даже для мысли. — Он бы никогда.       — Я не—       — Никогда, Кать. Поняла? — я шагнула ближе, не заботясь о том, насколько странно мы выглядим со стороны. — Он скорее сам себе горло перегрызёт, чем заставит меня хоть к чему-то. Я сама хотела. Сама выбирала. И до сих пор выбираю Я знаю, что делаю.       Катя молчала.       Я тяжело дышала, глядя на неё и вдруг понимая, что сказала слишком много. Слишком резко. Слишком честно. Но отступать было уже некуда.       Снег тихо скрипнул под её ботинком, когда она переступила с ноги на ногу.       — Ладно, — сказала она наконец. Голос у неё был глухой. — Ладно. Я поняла.       — Что ты поняла?       — Что ты сейчас не защищаешься, — медленно ответила Катя. — Ты защищаешь его.       Я отвернулась.       — Потому что ты сказала гадость.       — Потому что я испугалась за тебя, идиотка, — тихо сказала она.       Вот это почему-то ударило сильнее, чем все вопросы.       Я покосилась на неё снова. Катька уже не выглядела как следователь. Она выглядела растерянной, замёрзшей и очень живой. Моей лучшей подругой, которой я только что вывалила в руки не тайну, а целую бомбу без инструкции.       — Я не знаю, что мне сейчас сказать, — призналась она. — Правда не знаю. У меня в голове… вообще ничего нормального не складывается.       — Можешь начать кричать.       — Не хочу.       — Можешь уйти.       — Тоже не хочу.       — Тогда что?       Катя посмотрела на меня долго-долго, а потом устало потёрла лицо ладонью в перчатке.       — Тогда ты сейчас по-человечески расскажешь мне, что происходит. Без спектаклей. Без побегов. Без твоего фирменного «я пошутила, вы все дураки». И если ты ещё раз попытаешься перевести всё в какой-нибудь бред, я тебя сама в сугроб закопаю.       Я неожиданно коротко фыркнула, повторяя её жест. Нервно, почти жалко.       Катя не улыбнулась, но её взгляд стал чуть мягче.       — Я не обещаю, что пойму это прямо сейчас, Ир. Не обещаю, что мне не страшно и не странно. Но я не собираюсь орать на всю улицу и бросать тебя посреди улицы. Ты моя подруга.       Она сделала паузу.       — Просто, пожалуйста, больше не ври мне в лицо.