Давай со мной за звездами

Мальчишка выбегает из дома, предательская слеза скатывается по его щеке, которую он тут же смахивает — строчка из трека «пацаны не плачут, пацаны ссут глазами» мгновенно ударила в голову. Но в любой интерпретации и в любой трактовке малой считал слезы мужчины проявлением слабости. Было стремно даже подумать о таком. Дворовые пацаны, те, что постарше, всегда учили: терпи. Выкури сигарету, зажми зубы, ударь кулаком в бетонную стену, но не смей реветь. Слезы — это капитуляция. Это признание того, что тебя сломали, растоптали и подчинили. А он ломаться не хотел. Ему всего десять, но он уже четко осознавал суровые законы этих серых дворов: покажешь слабость один раз — и тебя сожрут. Жалость здесь была непозволительной роскошью. Разбитые коленки, в кровь стертые пятки от футболка в старых кроссовках или сломанная рука — ни одной слезинки он не проронил. Никогда. Когда он прошлым летом полетел с горы на старом ржавом велосипеде на спор и пропахал лицом щебень, он просто встал, сплюнул кровь вперемешку с песком и пошел дальше, даже не поморщившись. Физическая боль была понятной. Ее можно было перетерпеть. Первый, кто довел его до подобного состояния и заставил железы выдавить эту жидкость — батя. Гребаный отец. В который раз он заставляет его заливаться слезами. И не от того, что он его ударил, поставил в угол, или что-то подобное... А от чувства собственного бессилия. От понимания, что он ничего не может сделать. Не может ударить его, действительно остановить — а только попытаться, но очевидно, что маленький десятилетний мальчик ни черта не сможет бороться с сорокалетним мужиком. Этот липкий, удушающий гнев, смешанный с отчаянием, когда ты стоишь посреди узкого коридора, сжимаешь кулачки до белых костяшек, а внутри все горит. Ты хочешь защитить, хочешь быть сильным, как герои боевиков из телевизора, но реальность швыряет тебя на линолеум одним небрежным толчком. И от этой тотальной, несправедливой немощи глаза выжигало так, что сдержаться было выше его сил. Точно так же и вбить матери в голову, что держаться за этого старого уебка, которого язык даже не поворачивается назвать отцом — не стоит. Он только ломает, рушит, портит все… почему взрослые такие тупые? Зачем она терпит? Зачем замазывает синяки на лице дешевым тональником и каждое утро снова покорно варит этому уроду суп?  Мальчик не понимал этой извращенной взрослой логики, их вечных «жалко» и «куда я пойду». Для него мир делился на черное и белое: если человек приносит в дом только страх, слезы и разрушение, его нужно вычеркнуть из жизни. Но мать лишь плакала, пряча глаза, и защищала своего мучителя, пока тот превращал их квартиру в сущий ад. Мальчишка шмыгнул носом, одним прыжком перемахнул через ржавую теплотрассу и побежал в сторону соседнего двора. Родная мать выгнала его из дома, встав на защиту старого ебаната, который с иглой в руке визжит, брызжа слюной, что твоя мамка шлюшка, а ты, мелкий отпрыск, ничего не достойный. Как после тяжелой пощечины этими гнилыми руками она могла вообще посмотреть в его сторону? Как могла выставить собственного сына в холодную ночную тьму ради того, чтобы успокоить своего угашенного сожителя? Сука. Он по пути через площадку запрыгнул на турник, ухватываясь за ледяную, шершавую перекладину, выплескивая всю свою ребяческую злость на родителей и несправедливую жизнь, резко подтянулся пару раз и спрыгнул на землю. Сердце колотилось в самом горле, дыхание вырывалось из груди рваными клубами пара. Только сейчас он заметил, что в спешке не успел даже нацепить нормальные кроссовки — один вообще был другим, «сменка» в школу. Чистый, новый, мамка еле наскребла на них деньги с трех подработок, берегла для линеек и праздников… А теперь он топчет им грязную, сырую ночную траву. Он мотнул головой, тяжело вздыхая, кутаясь в тонкую кофту от пронизывающего холода, и двинулся по знакомому маршруту, к гаражам. Там они зависали с пацанами, у одного из ребят у отца был гараж. Это была их якобы «база» — массивный железный бокс, пропахший солидолом, бензином, старыми шинами и абсолютной свободой. Они притащили туда дырявый продавленный диван, разложили какие-то журналы и прятали свои детские секреты. Это было место, где можно было скрыться от криков дома и уроков. Конечно, база оставалась их территорией ровно до тех пор, пока не придет суровый отец друга и не раскидает их нехитрые пожитки, жестко выпнув их всех на улицу, чтобы загнать туда машину, если вдруг что-то сломалось. Тогда весь их маленький уютный мир рушился под тяжелым взрослым матом в одну секунду. Он приходит, ожидая увидеть кого-то из ребят, но, конечно, никого не было. Время позднее, каждый нормальный ребенок в это время уже спит в своей теплой кроватке и видит десятый сон, укрывшись пушистым одеялом. Нет, он не завидовал. Только если белой завистью, все-таки немного было обидно и тоскливо. Почему у них дома все нормально, а у него — вот так? Но даже все это он склонял к закалке и стержню.  Я буду сильнее их всех. Дернув ручку двери, он тяжело вздохнул, когда та не поддалась — было наглухо закрыто на массивный навесной замок. Из дома выгнали, податься ему никуда… Что делать десятилетнему мальчишке ночью одному на улице, когда вокруг только глухие стены хрущевок и пугающая темнота провинции? — Эй, Чон, — вдруг прозвучало откуда-то сверху. Мальчик поднимает голову и видит в окне второго этажа торчащую лохматую голову своего друга. В тусклом свете уличного фонаря силуэт парня казался растрепанным и заспанным. — Ты че тут шатаешься? — тихо, чтобы не разбудить родителей, спросил тот. — Да так, погулять вышел… — хмуро ответил Чонгук, понуро опуская голову и пиная носком новенькой «сменки» мелкий щебень. — В час ночи? — недоуменно хмыкнул мальчик сверху. Чонгук молчал, потому что ответить ему было абсолютно нечего. Почему-то было невыносимо стыдно давать слабину перед кем-то, пусть даже перед самым близким другом, и показывать, что настроение у него дерьмовое и в жизни, в принципе, все дерьмово. Пацанская гордость сковывала горло тугим узлом — лучше замерзнуть здесь, на колышащемся от ветра пустыре, чем признаться, что тебя выставили на улицу, как бродячего пса. Мальчишка из окна сразу понял, что дело пахнет не очень. Он секунду вглядывался в сжавшуюся фигурку внизу, а затем уверенно ему крикнул: — Жди там! Щас выйду. Чонгук вздохнул и поплелся к панельке, усаживаясь на холодную деревянную лавочку у подъезда. Через пару минут тяжелая железная дверь открывается с глухим, коротким стуком, и на улицу вываливается сонное маленькое тело в наспех накинутых трикотажных штанах и огромном шерстяном свитере, который явно был ему велик и надет задом наперед. Он подходит к другу и усаживается рядом на скамейку. Вокруг стояла звенящая, густая тишина, только стрекот сверчков нарушал ее, да естественные ночные звуки — шелест веток и далекий гул редких машин. — Так че ты выперся-то так поздно? В ответ он услышал лишь тяжелый, надрывный вздох. Чонгук сильнее уткнулся подбородком в воротник, пряча дрожащие губы. Мальчишка хмыкнул, внимательно всматриваясь в его профиль, и продолжил говорить: — Предки поругались? — спросил он и посмотрел на него. Чонгук поднимает встревоженный, дикий взгляд, будто его застали за чем-то запрещенным или позорным, и испуганно спрашивает: — Откуда знаешь? Его друг лишь спокойно пожал плечами, подтягивая колени к груди: — Да ладно тебе, это же очевидно. У всех так… У меня мои тоже ругаются часто. Мама вчера вон тарелку об пол кокнула, кричала на отца, что он вечно на своих дежурствах пропадает и дома не бывает. Это нормально, друг. Поорут и успокоятся. Чонгук посмотрел на него и невольно подумал: «Вряд ли. Вряд ли твой батя пиздит твою мать, угашенный, с синими от уколов руками. Вряд ли у вас на кухне пахнет не едой, а едкой гарью, паленой ложкой и уксусным дерьмом, от которого выворачивает желудок. Вряд ли твоя мама умоляет его не трогать детей, пока он вымещает на них свою злость». Но вслух он ничего не сказал. Слишком глубокой и постыдной была эта изнанка его жизни. Атмосфера ночи давила, пропитывая все вокруг серой, тяжелой безысходностью, но присутствие друга рядом странным образом давало крошечное ощущение тепла. — Пошли ко мне, — тихо скомандовал мальчик в свитере, поднимаясь с лавки. — Замерз же уже… Он заводит его в свою квартиру аккуратно, придерживая массивную дверь, чтобы та не издала ни звука. Они действуют максимально тихо, на цыпочках, затаив дыхание, чтобы не разбудить спящих в соседней комнате взрослых. Чонгук скидывает свои разные кроссовки с ног — те, которые так нагло выдавали его поспешное бегство. Его друг, заметив это, ничего не говорит, лишь понимающе кивает, берет обувь и бесшумно прячет ее поглубже в тумбочку в прихожей, чтобы отец утром ничего не заподозрил. После этого они на цыпочках шагают за ним в комнату. Там они укладываются вместе спать на узкую кровать, натягивая одеяло до самых подбородков. В комнате пахло уютным домашним покоем, чистыми простынями и старыми книгами. Они лежали в темноте, уставившись в потолок, по которому скользили тени от ветвей деревьев за окном. И между ними завязался тихий, шепотом, но безумно трогательный разговор. — Слушай, Чон… — мальчик повернулся на бок, всматриваясь в темноту. — Если все совсем хреново… Надо рассказать моему папе. Если тебя бьют, или маму твою… Он же в полиции работает, он закон знает. Он что-то придумает. Приструнит твоего батю, посадит его, если надо. Чонгук резко повернулся к нему, его тело мгновенно напряглось под одеялом, а в глазах, отражавших лунный свет, промелькнул неподдельный ужас. — Нет! — испуганно выдохнул он, хватая друга за рукав свитера. — Никому нельзя говорить. Меня тогда в детдом заберут. Приедут из опеки и заберут, я знаю. Я не хочу быть приютским… И маму я не брошу, она без меня пропадет. Поклянись, что отцу ничего не скажешь! Голос Чонгука дрожал, на грани того, чтобы снова сорваться. Друг смотрел на него долго, видя, как сильно напуган этот сильный и упрямый дворовый пацан, и какая непосильная взрослая ноша легла на его плечи. В груди у мальчика все сжалось от острой, щемящей жалости и отчаянного желания защитить своего единственного друга. Он приподнялся на локте, протягивая вперед руку с оттопыренным мизинцем, и его голос прозвучал твердо, как никогда раньше: — Если нам когда-нибудь будет тяжело, мы не бросаем друг друга. Чонгук сглотнул горький, стоящий в горле комок, чувствуя, как ледяная стена одиночества внутри него рушится. Он вытащил свою руку из-под одеяла и протянул мизинец в ответ. — Никогда, Тэхен. Они сцепляют мизинцы. Детская клятва, произнесенная шепотом в темноте спальни. Самая крепкая, нерушимая связь, родившаяся из страха, нищеты и общей боли, которая навсегда связала их судьбы в этом жестоком мире.

***

Никогда… никогда… — Чон! Отдаленно, на самом краю уплывающего сознания парень услышал отчаянный, надрывный зов. Этот крик с трудом пробивался сквозь плотный, удушливый рой воспоминаний из далекого детства, которые обволакивали его разум липким туманом. Никогда… Снова этот чертов голос. Собственная клятва, произнесенная почти десять лет назад в полумраке душной спальни. Клятва, данная человеку, которого он тогда считал самым близким и верным во всей своей гребаной жизни. И как оно все обернулось по итогу? Мрачная, сука, ирония. Чонгук свое слово сдержал. Всегда, до самого конца — брат за брата, зубы в кровь, но своих не бросаем. А что сделал ты, подонок? А? — Чонгук, ты слышишь меня? — снова прозвучало откуда-то со стороны, теперь уже гораздо более уверенно, громко, бьющим по ушам диссонансом. Блять. Чон окончательно пробудился. Он через силу приоткрыл тяжелые, словно налитые свинцом веки и тут же со стоном зажмурился, поморщившись от резкого, ядовитого света. В глаза ударило так сильно, под самым черепом вспыхнула такая дикая боль, что по ощущениям они чуть не вытекли на хрен. Он тут же инстинктивно дернулся, пытаясь закрыться рукой, но что-то крепкое, жесткое удержало его, тело моментально почувствовало глухую преграду. — Не дергайся, — рявкнул голос со стороны, осаживая его на место. И тут он наконец почувствовал. Нервные окончания в избитом теле, до этого будто замороженные шоком, разом пришли в норму и лавиной направили болевые сигналы прямо в мозг. Резко, сука, и без всякого предупреждения. Он почувствовал сильную, выламывающую кости боль во всем теле. Дышать было невыносимо тяжело, грудную клетку будто сдавило стальным обручем, а в горле саднило и горело так, словно там прошлись наждачкой. Лицо стянуло сухой, потрескавшейся коркой запекшейся крови. Пальцы на руках окоченели — тело продрогло от пронизывающего могильного холода помещения. Память возвращалась кусками, неохотно выплывая из темноты. Он вспомнил. Последнее, что Чонгук видел до того, как окончательно вырубиться — это мерзкое ебало прыщавого рыжего мужика. Кажется, урода с какими-то дефектами: лицо слегка перекошено, челюсть как будто съехала набок, во взгляде — чистая, неадекватная дурь. Он отчетливо помнил, как этот ублюдок с отвращением харкнул ему прямо в лицо, как взмахнул рукой с тяжелым темным кастетом. Чонгук даже опомниться не успел, как от резкого удара в челюсть мир перевернулся, и вот он уже лежит в луже, лицом прямо в грязи. Помнил и все последующие удары: тяжелые, глухие пинки тяжелых ботинок прямо в грудак, в ребра. Он упрямо принимал это дерьмо, стоя на коленях, задыхаясь от летящей в рот грязи, но не издал ни звука. Стерпел. А все потому, что не ответил ни на один их гребаный вопрос… — Эй, очнулся? — послышался очередной зов над самым уходом, и Чон наконец полностью раскрыл глаза, преодолевая режущую боль.  — Не шевелись лучше, больно пиздец будет, — хмыкнул знакомый мужской голос где-то в паре шагов. — Нормуль так тебя отмудохали. Чон кинул сощуренный, нахмуренный взгляд в сторону — глаза все еще слезились и с трудом привыкали к свету. В силуэте стоявшего у верстака человека и в круглых очках, сдвинутых на самый кончик носа, он безошибочно узнал Намджуна. Парень с отрешенным видом вытирал испачканные руки о какую-то серую засаленную тряпку, застыв у стола. — Где я?.. — хрипло, едва выдавив из себя слова, спросил Чонгук. После первой же фразы его скрутил сухой, лающий кашель. Горло нещадно саднило, внутри все пересохло, пить хотелось безумно. — У меня, — сухо отрезал он, даже не повернувшись. Значит, притащили в его шиномонтажку на окраине. Парень медленно окинул помещение мутным прищуром. Все как всегда: под потолком уныло мигал и потрескивал голый белый свет люминесцентной лампы; обшарпанные бетонные стены, когда-то небрежно покрытые дешевой краской, теперь облупились; вдоль стен тянулись полки и стеллажи с кучей инструментов, ржавых деталей, старых покрышек и всего прочего машинного хлама, пропахшего бензином и маслом. Сам Чон лежал на старом диване в самом углу бокса. Тот был настолько узким и коротким, что длинные ноги парня просто не помещались — они были закинуты на ободранный подлокотник и нелепо свисали над грязным полом. Джун подошел к нему, как раз когда Чон начал, кряхтя и матерясь сквозь зубы, вставать. Он придержал парня за плечо, помогая усесться поудобнее на скрипучем поролоне. — Рассказывай, — хмыкнул он, точным движением бросив тому пластиковую бутылку воды. Бутылка больно прилетела прямо в ушибленную грудь, отчего Чонгук болезненно поморщился, глухо цокнул языком, но спорить не стал — судорожно перехватил ее, сорвал крышку и припал к горлышку, жадно, огромными глотками заливая воду. Прохладная жидкость приятным спасительным потоком потекла по разодранному горлу, смачивая пересохшую глотку. Он осушил «нольпяшку» полностью за несколько секунд. Тяжело дыша, смял пустую пластиковую бутылку в кулаке — и откуда только сил вообще хватило в истощенном теле, — а затем раздраженно откинул ее куда-то в сторону, в темноту угла. — Э, не на свалке, — недовольно закатил глаза и фыркнул Намджун. Со вздохом он оторвался от своего стола, подошел, поднял брошенный мусор и закинул в пакет, висящий на спинке старого деревянного стула в углу. — Ну так че. Поскользнулся в луже и упал удачно? — Ага, — криво хмыкнул Чонгук, вытирая тыльной стороной ладони разбитые губы. — С велика пизданулся. Прямо на кулак какого-то уебка. — Че за уебок? — Да хер его знает, — раздраженно отмахнулся Чон, морщась от того, как сильно дергало скулу. — Знал бы, сказал бы. Какой-то рыжий хуй, ебало перекошенное, прыщавый… Не «але» немного, — Чон покрутил пальцем у виска. — Короче, больной какой-то. Даун, может, но они вроде все на одно ебало… А этот какой-то… Не знаю, короче. Чон уставился на свои руки. Пальцы, испачканные в подсохшей грязи, нервно вертели в руках пластиковую крышку, оставшуюся от бутылки. — И че ему надо было? — Намджун прищурился сквозь очки. — Спросил, на кого работаю. — А ты че? — А я ниче, — дерзко усмехнулся Чон, наблюдая, как Намджун снова начал копошиться на своем заваленном хламом столе. — Вот и прилетело по таблу. — Рыжий уебок, говоришь… — задумчиво, как-то слишком тихо произнес Джун. И тут же резко застыл на месте, будто до него в секунду дошло тяжелое осознание. — Че? — хмуро и настороженно спросил Чон. Не дождавшись моментального ответа, он напялил на лицо еще более злое выражение и повторил: — Знаешь его, что ли? — А ты где с ним пересекся, придурок? — спросил недоуменно мужчина, разворачиваясь к нему корпусом. — В «Степном», — неохотно процедил Чон. — Ну, там, рядом… — А ты хули там вообще делал? — ощутимо нахмурился Намджун, его голос прибавил в громкости. — На велосипеде ездил, — демонстративно закатил глаза Чонгук, кривясь от боли в висках. — «Хмурого» толкнуть хотел. По наводочке одной… — По какой, блять, наводочке?! — Джун со стуком отбросил в сторону какие-то железные детали, которые до этого крутил в руках, и быстрыми шагами подошел к парню почти вплотную. Он нагнулся, резко понижая голос до опасного шипения: — Ты че, не врубился до сих пор? Мы за «Звездным» не светимся, малой! — Он «икс два» обещал, — твердо, не сдавая позиций, ответил Чон, упрямо смотря куда-то в сторону стены, лишь бы не признавать вину. — Бабки нормальные нарисовались. — Да хоть «икс десять», сука! — рявкнул Ким, окончательно теряя самообладание. — Если Хан добро дал — тогда тапку в пол. А без его личного одобрения ты, блять, самодеятельностью не занимаешься! Догоняешь своей башкой пустой или нет? — Слышь, — тут же встрепенулся Чон. Подобный тон в его адрес всегда действовал как красная тряпка на быка, и это ему вообще не понравилось. — Ты тут главный дохуя стал? Че за базар? — За углом поссышь. Я на Хана работать начал, когда тебе еще мамка зад подтирала, — грубо фыркнул Намджун, упирая руки в бока и глядя на него сверху вниз. — Понял, нет? Старших надо слушать и уважать, если не хочешь в один прекрасный день остаться без башки где-нибудь в канаве. Так, совет тебе советую на будущее. Чонгук лишь злобно закатил глаза и отвернулся. — Все это дерьмо ты будешь лично объяснять Хану, — вздохнув и уже более спокойным, но тяжелым тоном продолжил Намджун. — Он сейчас в городе, по делам мотается. Приедет через пару дней. Я пока за главного остался. Так что отчитываешься и всю кассу сдаешь мне. Понятно? Чонгук лишь пренебрежительно фыркнул себе под нос. Ну уж нет. Он еще мог наступить на горло собственной гордости и унизиться перед Ханом — тот мужик реально был отмороженным, без тормозов, авторитет чистый, мало ли, прострелит колено или закопает живьем в лесу за косяк, даже не поморщившись. А вот в Намджуне Чон вообще никакого авторитета не видел. Такая же шестерка Хановская, обычный исполнитель, просто сосет у хозяина дольше и сидит на этой шиномонтажке дольше остальных. Тоже мне, босс нашелся. Чон тяжело вздохнул, сжав зубы, но вслух ничего говорить не стал — сил на полноценную драку сейчас банально не было. Намджун хмыкнул, полез в карман своей куртки и выудил оттуда черный плоский телефон. — На, — протянул он Чонгуку. Под хмурый, нихера не понимающий взгляд парня, Ким следом залез в другой карман и вытащил оттуда старый мобильник Чона. Зрелище было жалкое: аппарат и до этого-то был изрядно потрепан жизнью, а теперь его корпус перекосило, экран превратился в сплошное крошево из стекла и пластмассы. Он вообще не включался, и мало вероятно, что эта рухлядь теперь когда-то сможет подать признаки жизни. Намджун швырнул этот труп техники на диван рядом с Чоном.  Чонгук хмыкнул, приподнимая бровь, перевел взгляд с коробки на Кима: — Это че тип, подгон? За боевые заслуги? — Из получки твоей вычтем, мечтатель, — обломал его Намджун, возвращаясь к верстаку. — Симку оттуда достанешь, живая должна быть. А мобилу твою уже не спасти. Чонгук подозрительно, со смесью благоговения и тоски, окинул взглядом черный глянцевый корпус новенького телефона с надкушенным яблоком на задней крышке. В уме он уже лихорадочно прикидывал, сколько, блять, месяцев зарплаты у него вычтут за этот «огрызок». Аппарат был новенький, идеально чистый, без единой царапины или трещинки. Чонгук вообще к такому шику не привык. Все его предыдущие телефоны вечно были «б/ушным» хламом, покрытым плотной паутинкой трещин, о которые он периодически до крови царапал пальцы, когда листал ленту. — Давай, шевелись, — бросил через плечо Джун, перебирая какие-то гайки. — Звони своим пацанам, чтобы приехали и забрали тебя отсюда. Твоя тачка там осталась стоять, на пустыре под кустами. Парни ее только завтра сюда пригонят, щас некому. Чонгук послушно сгреб оба телефона в руки. Ковыряясь ногтями в разбитом корпусе старого мобильника, он с трудом достал мелкую сим-карту, вставил ее в слот «айфона». Экран загорелся ярким приветствием. Не заходя в пустую телефонную книгу, Чонгук набрал наизусть выученный, намертво въевшийся в подкорку номер телефона. Дождался хриплых гудков, коротко и сухо попросил заехать за ним в шиномонтажку. Когда он попытался кряхтя подняться с места, из груди вырвался непроизвольный, болезненный стон. Все мышцы словно сковало судорогой. — Слышь, Чон, — Намджун оглянулся на него, критически осматривая лицо парня. — Ты в больничку-то смотайся. У меня есть сильные подозрения, что нос у тебя сломан. Набок ушел конкретно. От этих слов Чонгук рефлекторно жмурится — и тут же чувствует волну острой боли в носу. Он аккуратно, едва касаясь подушечками пальцев, трогает руками переносицу — та опухла до невероятных размеров, превратившись в сплошную горячую массу, и болит так, что в глазах темнеет при малейшем нажатии. Пиздец. Чонгук выругался сквозь зубы, обошел диван и уже собирался двинуться к выходу, как вдруг его взгляд зацепился за дальнюю часть бокса. Там, посреди полумрака, частично прикрытая брезентом, стояла машина, которую он из-за мутного зрения сразу не приметил. Все это время она тихо дожидалась своего часа в гараже. Вишневый тюнингованный «Марк 2». Низкая посадка, агрессивный обвес, хищный прищур фар, литье — идеальное, блестящее даже в этом сером боксе. Настоящая легенда. Мечта Чонгука, о которой он бредил последние года три. — Нихуя себе… — восхищенно фыркнул он, напрочь забыв про сломанный нос и ноющие ребра. Глаза парня загорелись бешеным фанатским восторгом. — Чья? Погонять можно? — Иди на велике своем гоняй, гонщик хуев, — закатывает глаза Намджун, даже не оборачиваясь на его возгласы. Но Чонгука было не остановить. Словно завороженный, он медленно подошел ближе к японцу, протянул руку и аккуратно, едва дыша, провел ладонью по гладкому, прохладному вишневому крылу. Затем бесцеремонно заглянул под приоткрытый капот, оценивая масштаб доработок и тюнинга. Заметив эту наглость, Намджун раздраженно зарычал, бросая гаечный ключ на верстак с громким металлическим звоном: — Съебался, а, — фырчит он, злобно указывая пальцем в сторону двери.

***

К кирпичной коробке шиномонтажки, шурша шинами по влажному гравию, подкатила серая, глухо тонированная и изрядно потрепанная жизнью «девятка». Из ее приоткрытых окон наружу плотной, вибрирующей волной валился тяжелый, приглушенный бас — крутился какой-то мрачный местный андерграунд-рэп, от которого дребезжал ходящий ходуном номерной знак на багажнике. За заляпанными стеклами в полумраке салона угадывались хмурые, напряженные лица парней. Чон наконец-то вышел на связь. Все то время, что парень отсутствовал, они места себе не находили, обрывая ему трубу. Сначала шли долгие невнятные гудки, из-за которых внутри все переворачивалось от нехороших предчувствий, а потом механический голос бабы оператора и вовсе отрезал, что абонент находится вне зоны доступа. Пацаны уже мысленно перебрали все самые хреновые расклады, начиная от ментовской облавы и заканчивая канавой в лесу. И, конечно, они сорвались по первому же короткому звонку друга. Им было плевать, что на часах — самая срань господня, глухое, ледяное утро, когда нормальные люди уныло собираются на работу. Тяжелая железная дверь шиномонтажки с надрывным скрипом отворилась, и наружу вывалилось тело. В буквальном смысле — тело. Чонгук еле держался на ногах. Он сильно хромал на правую ногу, волоча ее за собой по земле, лицо представляло собой жуткое месиво из налипшей грязи и подсохшей корки темной крови, а вся одежда была извазюкана в каком-то дерьме, словно его несколько метров волокли по придорожному кювету после дождя. Картина была откровенно страшная, способная напугать любого. А учитывая, в какой именно опасной, гнилой истории парни варились в последнее время, от этого зрелища становилось тошно и страшнее вдвойне. Запахло говном. Юнги резко толкнул пассажирскую дверь, та со звонким металлическим хлопком открылась, и он вылез из машины на холодный воздух. Опершись рукой о крышу «девятки», он хмуро, оценивающе окинул избитого парня тяжелым взглядом с ног до головы. — Пиздец, блять… — протянул он, кривя губы в глухом раздражении. — Ты че, упал? — С велика, ага, — в очередной раз за эту ночь злобно закатил глаза Чонгук, едва переставляя ноги в сторону машины. — Заманали. Отпиздили меня, блять, че за тупые вопросы? Не видно, что ли? — Да лан, остынь, — хмыкнул Чимин, который вышел следом со стороны водительского сиденья, поправляя капюшон худи. — Мы так-то тут все на очке сидели, переживали за тебя. Ты хули мобилу выключил и пропал? Чонгук криво усмехнулся разбитыми губами. Он потянул дрожащую, сбитую в кровь руку в глубокий карман куртки, где теперь нелепо соседствовали два аппарата — старый и новый. Он хотел эффектно достать оттуда свой старый, превратившийся в хлам телефон, чтобы показать масштаб катастрофы… И буквально через секунду в тишине двора раздался глухой, хлесткий удар о бетон. Чонгуку даже глаза опускать не надо было, чтобы понять, что именно произошло. Пальцы, отбитые и окоченевшие от холода, просто соскользнули. Парень замер на месте, прикрыл веки, тяжело, со свистом вздыхая через нос, а затем психованно и громко фыркнул на всю улицу: — Да твою мать-то, а?! Ну ебучий случай, как так-то, сука?! Че так тупо-то, блять! Он, превозмогая резкую, стреляющую боль в ребрах, медленно наклонился, чтобы поднять с земли свой новый, черный, еще пахнущий заводской коробкой «айфон». Тот еще, сука, как назло, по закону подлости шмякнулся экраном точно вниз, прямо на мелкие острые камешки. Парни наблюдали за этой сценой абсолютно молча. Напряжение на мгновение спало, уступая место искреннему пацанскому злорадству, и по двору разнеслись первые тихие смешки, пока Чон, кряхтя как старый дед, склонялся за телефоном. Чонгук аккуратно поднял его, с замиранием сердца перевернул экраном вверх, оценивая ущерб. Ну, как и ожидалось: в самом углу новенького, идеально чистого до этого стекла тонкими лучами разошлась уродливая паутинка трещин. Не на весь экран, конечно, не вдребезги в крошево, работать будет — но, сука, так отчетливо видно и так обидно, что внутри все аж заклокотало от злости на самого себя.  Лошара ебучий. — Опа, новая мобила, что ли? — хмыкнул Юнги, скрестив руки на груди и с интересом разглядывая дорогой аппарат в грязных руках друга. — Ага, — буркнул Чонгук, со злостью проводя большим пальцем по свежим трещинам, проверяя, не режет ли кожу. — И уже, блять, разъебанный. Пяти минут не прошло. Я его так-то Юне хотел подогнать… — Тебе чехол-книжку надо, как у моего бати, — прыснул Чимин, глубже засунув руки в карманы штанов и довольно скалясь. — И на веревочку на шею, чтоб не улетал. — Да иди ты нахуй, — беззлобно, но устало фыркнул Чонгук. Он раздраженно засунул «огрызок» обратно в карман и выудил оттуда многострадальный старый телефон, демонстрируя его парням. — Вот такой прикол. — М-да, нормально ты «упал», — хмуро вздохнул Юнги, покачав головой. А затем он сделал шаг ближе, и тусклый свет фар «девятки» наконец нормально выхватил лицо Чонгука. Юнги уставился прямо на его нос. Чимин тоже перевел взгляд туда же. Пару секунд они оба просто молча переглядывались. Лица у обоих стали максимально серьезными, даже суровыми, брови сошлись на переносице — полная гробовая тишина, пацаны оценивают ранения брата… А затем, не прошло и минуты, как эту напускную серьезность разорвало в клочья.  Дикий ржач разнесся по всей округе. Парни согнулись в три погибели, держась за животы и едва ли не плача от смеха. Чонгук, хмуро сведя брови к переносице и чувствуя себя максимально глупо, злобно зыркал на них исподлобья. — Ебать… Ебать ты рыба-капля, Чон! — сквозь слезы и душащий смех выдавил Пак, указывая на него пальцем. — Сука, ну и уебище! Юнги заливисто поддерживал Чимина, хлопая себя по бедру, но затем как-то резко, в один момент, оборвал собственный смех. Он моментально стер широкую улыбку с лица, шумно выдохнул сквозь зубы и строго фыркнул, осаживая друга: — Все, завали ебло, Пак, — Он снова повернулся к Чону, и его взгляд стал пугающе холодным. — Так, хорош. За че влетело-то так конкретно? Хан? — Не Хан, — глухо бухтит Чонгук, напрочь игнорируя их шутки про свою внешность. Он тяжело, прихрамывая, подошел к машине, дернул ручку задней двери и с нечеловеческим, болезненным стоном буквально плюхнулся внутрь, на продавленное сиденье «девятки». Каждое движение отдавалось в ребрах так, будто туда втыкали спицы. — Потом расскажу. Поехали отсюда, я заебался в край, сил нет базарить. Пацаны после этих слов переглянулись уже совершенно по-другому. Градус веселья упал до нуля. Теперь они напряглись еще сильнее, внутри у каждого похолодело — если это были люди не Хана, значит, Чонгук умудрился влезть в чужой огород и наткнуться на кого-то очень крупного и опасного. Но донимать расспросами друга прямо сейчас они не стали — выглядел он реально паршиво, бледный как мел, весь в крови и еле дышит. Чимин и Юнги быстро прыгнули в тачку, захлопнув тяжелые двери. Двигатель «девятки» утробно взревел, Чимин резко воткнул передачу, и машина, сорвавшись с места и крутанув колесами по грязи, быстро растворилась в глухой ночной темноте провинциальных переулков.

***

— Еще раз говорю, я тебе нос на месте вправлять не буду, — устало закатила глаза Енхи, складывая медицинский шпатель обратно в свою походную аптечку. — Да схуяли он сломан-то сразу? — раздраженно фыркнул Чонгук, дернувшись назад, но тут же зашипел от резкой вспышки боли в переносице. Парень полулежал на кровати дома у Юнги — на той самой, к слову, где совсем недавно бледным трупом валялся Ким после своей жесткой передозировки. Атмосфера в комнате до сих пор казалась насквозь пропитанной липким страхом и запахом дешевых медикаментов. Мин лично звякнул Енхи — родной сестре Хосока, которая работала медсестрой в местной больничке, — чтобы та приехала по-тихому и осмотрела Чона. Мало ли, что эти ублюдки в «Степном» ему там еще отбили, а она в этом дерьме шарила получше любого из них. Чонгук выглядел максимально хреново. Пацаны кое-как заставили его залезть в душ, чтобы смыть придорожную грязь и запекшуюся кровь, и теперь он лежал, завернувшись в старый плед, продрогший до самых костей, но при этом абсолютно горячий. Юнги просто решил перестраховаться. И Чон Енхи он, почему-то, доверял. — Я тебе сразу могу сказать, что там смещение есть, — тяжело выдохнула девушка. — Как только отек немного спадет и легче станет, шуруй в больницу на рентген. И лучше не тяни. Срастется криво, а там уже без полноценной операции не обойтись. Не потянешь. Чонгук злобно цокнул языком, болезненно морщась. Проблема на проблеме, сука. У него до этой ночи был идеальный, ровный нос, да и вообще лицом он среди дворовых пацанов явно вышел — сам это прекрасно знал и втайне гордился. И тут какой-то прыщавый рыжий уебок от банальной скуки и дури решает добавить в эту картину маслом свой ебучий мазок говна. — А так-то че с ним еще? Чего он горит весь? — хмуро спросил Юнги, опираясь плечом о дверной косяк и затягиваясь сигаретой прямо в комнате. — Температура у него, — сухо ответила Енхи, прикладывая тыльную сторону ладони к воспаленному лбу Чонгука. — Обычная простуда. Жаропонижающие есть? Юнги нахмурился, задумчиво потирая затылок и перебирая в голове скудное содержимое своей домашней аптечки. Девушка недовольно цокнула от нетерпения: — Ибупрофен или парацетамол. — Есть вроде, найду, — буркнул Мин. — Вот дай ему, пусть прямо сейчас выпьет, — она начала на ходу раздавать ценные наставления, попутно застегивая замки на сумке. — Короче, обычные действия при ОРВИ: больше жидкости, и меньше высовывать нос на улицу. Ну, вы не маленькие дети, сами все знаете, не первый раз болеете. Чонгук, услышав краем уха из уст медсестры, что у него температура зашкаливает уже за тридцать восемь с лишним градусов, тут же картинно и болезненно застонал на всю комнату, сильнее кутаясь в колючий плед: — Пиздец… Чимин, слышь. У вас там в гараже гроб для деда так и стоит? — Ну, пока стоит, — хмыкнул Пак, сидевший на корточках в углу и крутивший в руках зажигалку. — А че? — Вот меня туда упакуйте сразу… — хриплым, сорванным голосом выдохнул Чонгук, а затем, повернув тяжелую голову к девушке, жалобно протянул: — О, слышь, медсестричка… а ты мне справку официальную сделаешь? — Зачем? — не поняла девушка, строго вскинув бровь. — Ну… в шарагу. Типа я на больничном, официально умираю, чтобы законно туда не ходить. Чимин от такой наглости громко прыснул со смеху: — Ага, блять, а то ты там ебать какой частый гость. Пацаны коротко усмехнулись, оценив шутку, а Енхи лишь в очередной раз закатила глаза, выражая все свое презрение к их образу жизни: — По лужам меньше прыгать надо было. Она окончательно собрала свои медицинские вещи. Когда девушка наклонилась к стоявшему у стены креслу, чтобы поднять с пола дорожную сумку, Чимин, не удержавшись, громко и нагло присвистнул, откровенно залипая на ее обтянутые джинсами округлые бедра. — Слышь, красопела, — ухмыльнулся Пак, вальяжно поднимаясь с корточек. — Вечерком че делаешь? Енхи медленно выпрямилась, закинула ремень сумки на плечо и повернулась к нему. — А что, хочешь мультики мне посмотреть предложить? — колко бросила она. Чимин аж сощурился от такой неприкрытой женской дерзости, и этот жесткий отпор, кажется, завел его только сильнее. Наглый блеск появился в его глазах. — Ну, почему сразу мультики… так-то можем и кинчик глянуть какой-нибудь у меня. Мне мамка, если че, разрешает уже девочек домой водить, — ухмыльнулся он. Енхи лишь вскинула бровь, пару секунд оценивающе глядя на этого дворового романтика, видимо, думая, что на это ответить. Но в итоге решила просто молча закатить глаза, развернуться к нему спиной и пойти на выход под громкий, хриплый смех Чонгука с кровати. Чимин тут же отвлекся, переключив внимание на ржущего раненого друга и замахнувшись на него подушкой. Юнги, заметив, что эти двое увлеклись своей очередной потасовкой, молча встал со своего места и решил лично проводить девушку до двери. Он замер, прислонившись спиной к косяку в узкой прихожей, молча наблюдая за тем, как Енхи, чертыхаясь, натягивает на узкие джинсы свои кожаные сапожки. Девушка, резко закончив с тугой застежкой-молнией, наконец заметила его молчаливое присутствие. Она обернулась, беря в руки и на ходу накидывая на плечи короткую куртку. — Что? Тоже мне чето предложить хочешь? — с легким вызовом спросила она, поправляя волосы. — Да нет, — спокойно хмыкнул Юнги, даже не сдвинувшись с места и продолжая держать руки в карманах. — «Спасибо» сказать хотел. Можно? Девушка удивленно приподняла бровь, явно не ожидавшая от вечно угрюмого и холодного Юнги такой банальной вежливости, и тихо произнесла: — Ну… попробуй. — Спасибо, — усмехнулся Мин, но взгляд его при этом оставался абсолютно серьезным, без капли прежнего стеба. — Внатуре, Енхи. Я просто вообще не ебу, че с такими кадрами делать. Мало ли, сами бы полезли нос ему ровнять — и остался бы кривым на всю жизнь. Девушка сдержала слабую, едва заметную улыбку, на мгновение засмотревшись в его глубокие, темные глаза напротив. Атмосфера в коридоре как-то странно замерла, и Енхи уже открыла было рот, чтобы что-то ответить, как вдруг тишину подъезда разорвал дикий, неистовый звук. Дверной звонок начали просто терроризировать. Кто-то на той стороне буквально лег на кнопку, заставляя мерзкий электронный писк дребезжать без остановки. Юнги моментально отвлекся от девушки. Лицо его в секунду потемнело от злости. Он закатил глаза и со всей дури рявкнул в закрытую дверь: — Еще раз, сука, нажмешь — выйду и в ебло прилетит! И тут же, словно в издевку, раздался еще один короткий, наглый звон. Мин с матами дернул на себя тяжелую щеколду, открывая дверь. Он не успел даже сделать шаг назад, как в образовавшийся проем, сбивая его с ног, вихрем влетело миниатюрное девичье тело. Юнги остался стоять в коридоре как ошпаренный, удивленно хлопая глазами и переводя взгляд со своей открытой двери на пустой подъезд. Из ступора его вывел негромкий женский голос сзади. — Все-таки, думаю, не стоит, — со смешком выдавила Енхи. Она с понимающей улыбкой похлопала Юнги по плечу и спокойно вышла из квартиры, даже не оборачиваясь и не прощаясь. Парень глухо выдохнул, развернулся корпусом и быстрыми шагами зашел обратно в гостиную. В это время Чонгук сидел на кровати, полностью отрешившись от окружающего мира. Он уставился в экран своего новенького, уже треснувшего в углу «айфона». Пальцы быстро летали по сенсору: он судорожно скачивал приложения, вводил пароли и авторизовался в «ВК», лишь бы поскорее написать Юне. Парень понимал, что она наверняка уже вся испереживалась, места себе не находит из-за его внезапного исчезновения, злится на его вечную безответственность. Звонить ей прямо сейчас было нельзя — она сто процентов сидела на уроках в школе, а вот написать короткое сообщение и прочитать в ответ ее привычные, злые, но такие родные строчки: «Чонгук, ты дурак. Так не делается. Ты вообще где?» — ему сейчас хотелось просто пиздецки сильно. Это было нужно ему, чтобы окончательно прийти в себя. Или она все еще обижается? Краем уха Чон услышал какой-то непонятный шум и топот в прихожей, а затем резко поднял голову на до боли знакомый, писклявый и приторный зов: — Чонгук? Парень мгновенно нахмурился, в упор глядя на материализовавшуюся посреди комнаты Соми. Блять. Ты-то тут хули забыла? Чонгук перевел дикий, не понимающий и злой взгляд на сидевшего рядом Пака. — Эт я ее позвал, — спокойно отозвался Чимин, даже не поведя бровью. — Нахуя? — грубо фыркнул Чонгук, и в этот же момент почувствовал, как тонкие женские пальцы с длинным ярким маникюром бесцеремонно легли на его плечи и поползли выше к лицу. — Да она тут рядом просто была, в паре кварталов… Мы сейчас в гараж двинем, — попытался оправдаться Чимин, но договорить ему не дали. — Боже, что с тобой случилось?! — наигранно взволнованно, чуть ли не со слезами на глазах запричитала Соми, бесцеремонно хватая Чонгука за подбородок и крутя его голову из стороны в сторону, осматривая побитое, опухшее лицо. Юнги, прошедший мимо них вглубь комнаты, лишь демонстративно закатил глаза, выражая все, что думает об этой драме, и молча уселся обратно в свое кресло. Чимин же со стороны хмуро, с каким-то странным затаенным раздражением следил за каждым движением девчонки, которая вообще-то изначально пришла к нему, а теперь вешалась на его лучшего друга. Чонгук уже дернулся было всем телом, собираясь жестко скинуть с себя эти приставучие руки, как вдруг на пороге гостиной появился еще один человек. Знакомый до боли, родной запах свежести, дождя и едва уловимого нежного парфюма мгновенно ударил Чону в нос. Парень резко вскинул глаза, со всей силы сбрасывая с себя чужие, противные ладони Соми. У дверей стояла Юна. Ее рот был испуганно приоткрыт, дыхание сбито — она была вся запыхавшаяся, растрепанная, в своей короткой школьной юбке и огромной, явно не по размеру ветровке Чонгука, которую он совсем недавно оставил у нее дома. Девушка нахмуренно, с явным недоумением и подступающей к горлу обидой осмотрела всю эту двусмысленную картину: полуголый Чонгук на кровати и нависшая над ним разукрашенная Соми, нежно трогающая его за лицо. Юна не сказала ни единого слова. Она лишь резко развернулась на пятках и чуть ли не бегом бросилась прочь из квартиры, оставляя после себя в душной комнате лишь тонкий шлейф холодной улицы. — Юна! — в панике воскликнул Чонгук под ошарашенные устремленные на него взгляды всех присутствующих. — Стой, а! Он, наплевав на адскую боль в ребрах и трещащей башке, рванул с кровати. Сильно прихрамывая, волоча ногу и матерясь на ходу, Чонгук побежал по коридору вслед за исчезнувшей девушкой. Соми на этот перформанс лишь обиженно фыркнула, скрестив руки на груди и закатив глаза: — Че он так носится с этой мышью? Делать нечего… Чимин после ее слов вперил в девчонку тяжелый, по-настоящему злой взгляд. Было до конца непонятно, на что именно Пак сейчас злился больше — на то, что Соми так откровенно проигнорировала его самого, или на то, что она своей тупостью только что окончательно добила и без того шаткую жизнь Чонгука. А Юнги, сидевший в кресле, лишь тихо, с циничной усмешкой протянул, глядя на распахнутую настежь входную дверь:  — Ну пиздец… Забыл дверь закрыть…