Давай со мной за звездами

Осенний воздух обжигал легкие, словно в глотке застряли ошметки льда. Юна летела прочь от этого треклятого подъезда, едва разбирая дорогу из-за стоящих в глазах слез злости и обиды. Подошвы кроссовок глухо стучали по разбитому асфальту двора, окруженного серыми, безразличными панельками. Она бежала так, словно за ней гнался маньяк, напрочь игнорируя хриплые, надрывные выкрики позади. К черту его. К черту все это. Внутри все полыхало от унижения. Он сидел там полуголый, в полумраке прокуренной квартиры, с какой-то намулеванной девицей, которая вешалась на него, как липкая лента. Какого хрена она, Ким Юна, должна сейчас стоять там, бледнеть и унижаться? Она сорвалась, примчалась, сойдя с ума от беспокойства, а в ответ получила этот плевок в лицо. — Юн, ну стой, а! — донеслось со спины. В голосе Чонгука уже отчетливо слышался псих. Парень выскочил вслед за ней прямо на холодную улицу — с абсолютно голым торсом, в одних трениках, на хромающей ноге. Он откровенно не справлялся со скоростью, боль в покалеченном после разборок теле тормозила его. Не будь этой преграды, он бы поймал ее еще на первой секунде, скрутил и заставил выслушать. Но сейчас ему приходилось буквально переступать через себя, преодолевая каждый метр через силу. — Нет. Тебя там ждут, — тихо, но ядовито фыркнула Юна. Она резко сбросила темп, прекращая бег и переходя на быстрый, упрямый шаг. Легкие горели от сырого ветра, но останавливаться и показывать свою слабость она не собиралась. — Да никто, блять, меня не ждет! Ее вообще Чимин позвал! — Чонгук уже хрипел, пытаясь сократить дистанцию. Его тяжелое дыхание отчетливо разрывало тишину двора. — Ага, — она демонстративно закатила глаза, не прекращая шаг. — Да хоть его мамка. Мне плевать. — Нихуя себе, — Чонгук хмыкнул позади, сквозь тяжелый выдох. — Зубки прорезались? Он все-таки сделал этот рывок. Сквозь адскую боль, ускоряя шаг, парень резко нагнал ее, мертвой хваткой схватил за руку и сильно потянул на себя. То ли у него вдруг откуда-то взялись скрытые силы, то ли Юна сама подсознательно поддалась этому рывку, но ее упрямый ход остановился. Она резко рванула на себя руку, пытаясь высвободить запястье, и принципиально не смотрела на него в ответ. — Юн, — хрипло выдохнул он, снова перехватывая ее ладонь. — Успокойся, а. Мне, конечно, нравится такой кусачий характер, но не настолько. Но девушка стояла на своем. Вся ее фигура выражала глухой протест. Она упрямо вырывала ладонь из его жесткой, мозолистой хватки, отчаянно стараясь игнорировать то, как страшно он сейчас выглядел. Его грудь была покрыта фиолетовыми синяками, нос опух, а лицо заплыло после недавнего месива. Сердце Юны болезненно сжималось от этого вида, но обида правила бал. — Отвали, — фыркнула она, упрямо глядя в сторону. — Домой зайди, и так болеешь… Юна снова рванулась, на этот раз выскользнув из его пальцев, и пошла вперед. Но парень оказался быстрее. Зашипев сквозь зубы от пронзительной боли в колене, он перехватил ее уже крепче, намертво блокируя любые пути к отступлению, и резко припечатал ее тело к тачке Чимина, стоявшей у обочины. Металл кузова глухо отозвался на этот удар. Чонгук навис сверху, тяжело дыша прямо ей в лицо. В этот момент он отчетливо понял: она злится, она безумно обижена, но этот ее побег — лишь крик о помощи. Она хочет, чтобы он ее остановил. Это было так легко считать по ее лихорадочно блестящим глазам, рваным движениям и этой злостной, колючей заботе, с которой она гнала его обратно в тепло. — Юна… — начал он тихо, вжимая ее брыкающееся тело в холодный кузов. Девушка попыталась вырваться, дернулась всем корпусом и случайно, с размаху, задела его за больные ребра. Чонгук мгновенно согнулся, из его груди вырвался глухой, свистящий пронзительный вдох. — Бля, зай… больно пиздец, — прошипел он, утыкаясь лбом в ее плечо и на секунду ослабляя хватку. — Так отпусти меня! — фыркнула она гневно, хотя внутри все похолодело от жалости к его состоянию. — Че держишь? Отпусти, у тебя там есть кому зализывать раны! — Ты че такая психованная стала, а? Ревнуешь? — его голос опустился до вкрадчивого шепота, а в глазах, несмотря на боль, мелькнул знакомый азарт. — Ты нормальный вообще? — спросила она, тяжело вздыхая и наконец поднимая на него взгляд. И зачем все это было? Чтобы прибежать и увидеть тут эту… шалаву? Чонгук смотрел на нее в ответ внимательно, не мигая. Внутри у него все переворачивалось. Он ебануто скучал по ней. Ему самому было паршиво от того, до какого состояния он ее доводит, в какую грязь затягивает. Но его так же сильно бесило и одновременно будоражило это новое проявление ее характера. Такая нежная, милая принцесса из своего стерильного мира отличников… и тут вдруг она начинает ревновать к каждой второй, закатывать сцены, вечно обижаться. Это пугало его и притягивало с дикой, животной силой. Парень тяжело, со свистом вздохнул, медленно опуская голову. Вся его наглая спесь куда-то испарилась, оставляя лишь оголенные нервы и безумную усталость. Он уткнулся лицом куда-то в изгиб ее шеи, обжигая холодную кожу горячим дыханием. Его голос, сорванный и хриплый, проник прямо ей под кожу и потек по венам, мешаясь с горячей кровью: — Я скучал пиздец… — хрипит он куда-то в ее шею, вжимаясь сильнее, вдыхая запах волос. — Го без заебов, а. Я только о тебе и думал все это время… Юна хмурилась, потому что обида сжирала ее изнутри. Она ядовито мешалась с глухой, тягучей тоской по нему и отчаянным, почти непреодолимым желанием прижаться к этому родному, горячему телу, но гордость все же держала верх. Она безумно за него переживала. Видеть его таким — опухшим, побитым, бледным, еле стоящим на ногах... и при этом находиться в полном неведении, не знать, что с ним вообще произошло. В какую очередную бездну он себя загнал? — Ты же все равно не скажешь, что с тобой случилось... — тихо, еле слышно произнесла она, тяжело выдохнув и окончательно смирившись со своим беспомощным положением. — Нет, — хмыкнул он, утыкаясь лбом в ее плечо. — Тебе не надо в это лезть. Он попытался поймать ее взгляд, перехватить его, заставить посмотреть на себя, но Юна упорно отворачивалась, пряча злое, заплаканное лицо. Ей это все конкретно надоело. Карусель из вечной тревоги, недомолвок и грязных тайн сделала очередной круг, и у нее просто закончились силы. — Иди к черту, Чонгук, — психанула она и со всей силы пихнула его прямо в посиневшие ребра. Парень болезненно шикнул, его хватка на мгновение ослабла. — Я пыталась понять и принять это, но больше не могу. Мне надоели твои бесконечные «мутки» и «темки». Пользуясь его секундной слабостью и покалеченным состоянием, Юна резко вырвалась из его захвата и, развернувшись, стремительно ушла прочь, больше ни разу не обернувшись. — Блять... — тихо прошипел Чонгук сквозь зубы, прижимая ладонь к ноющим ребрам. Он тоже не стал бежать за ней. Просто не видел смысла. С его покалеченным состоянием он бы сейчас только опозорился, ковыляя по разбитому асфальту. А внутри все клокотало. Больше всего на свете ему хотелось догнать ее, снова прижать к холодному кузову машины и буквально вбить в ее красивую упрямую голову, что вся эта мутная залупа вообще не должна ее касаться. И не потому, что ему есть что скрывать от нее, или он считает ее чужой. Совсем наоборот. Он просто до дрожи не хотел, чтобы она видела эту сторону жизни. Юна была из другого теста. Ее мир — это аккуратно исписанные тетради, учебники, светлые мечты о столице и покой отличницы. А его мир — это сырость гаражей, вонь машинного масла, дешевое курево и разбитые в кровь костяшки на заброшенных пустырях. Эта грязь липла к нему с самого детства, но пачкать в ней Юну он не позволит. Ее нежные, невероятно красивые глаза не должны видеть кровь на его лице, а ее аккуратные уши — слышать грязный мат разборок и угрозы. Он готов был сам жрать это дерьмо ложками, лишь бы она оставалась там, на своей чистой высоте. Чонгук долго провожал взглядом ее стремительно удаляющийся силуэт, пока она окончательно не растворилась в серых сумерках двора. Парень глубоко затянулся прохладным осенним воздухом и решил, что просто даст ей время остыть. Пусть она придет в себя. Пусть проклянет его тысячу раз, мысленно расстанется с ним навсегда, поставив жирную точку... А потом соскучится и сама примет его. Потому что друг без друга они уже все равно не смогут.

***

Наступил вечер следующего дня. Чонгук забрал свою «четырку» сразу же, как только парни привезли ее к гаражам. На собственную болезненность он забил огромный, железобетонный хер. Единственное, что он действительно сделал под напором пацанов — это съездил в местную больницу, чтобы ему наконец вправили нос. Вспоминая этот визит, Чонгук до сих пор криво усмехался. Они стояли втроем у кабинета травматолога в полутемном коридоре, пропахшем хлоркой. От одного только запаха больницы тошнило. Чонгук, откинув голову на облупившуюся зеленую стену, сидел на жесткой лавочке с закрытыми глазами. Его левая нога при этом нервно, с бешеной частотой дергалась, как у конченого невротика. Из кабинета высунулась замученная медсестра: — Чон! Заходите. Чонгук медленно открыл глаза, поднялся, сделал один шаг к тяжелой деревянной двери и вдруг резко застыл. Он обернулся к парням, стоявшим чуть поодаль у окна: — Бля... пацаны. Может, похуй? Пусть кривой будет. Так даже брутальнее, не? Чимин тут же громко заржал на весь коридор, едва не выронив из рук бутылку с минералкой: — Давай, не ссы! Будешь как местный долбоеб с перекошенным ебалом ходить. Девки со страху плакать будут. — Ага, — поддакнул Юнги, зло усмехаясь. — Зато свистеть ноздрей будешь в такт сабику. Иди уже, бля, не позорься. Обосрался? — Да идите вы нахуй, — беззлобно огрызнулся Чонгук, дернул ручку и зашел внутрь. Минут через десять он вышел обратно в коридор. Нос знатно распух, превратившись в сине-красную сливу, а поперек переносицы красовался тугой белый пластырь. Из ноздрей торчали ватные турунды, из-за чего вид у грозы района был, мягко говоря, комичным. — Ну че, живой? — спросил Юнги, оглядывая его физиономию. — Нормуль, — гнусаво, смешно коверкая звуки, ответил Чонгук, пытаясь говорить через рот. — Короче, сказали эту залупу на носу три дня не трогать, чтоб хрящ нормально встал. Короче, пиздец. Сейчас они ехали в машине. Чонгук уверенно сидел за рулем, его поза была максимально расслабленной, несмотря на то, что каждое движение отдавалось тупой болью в ребрах. Выглядел он как обычно уверенно, если не считать хриплого кашля, гнусавого голоса, фиолетовых синяков под глазами и заметной хромоты. По-хорошему, ему бы сейчас отлеживаться дома под теплым одеялом, но работа сама себя не сделает. Куча точек на районе оставались необработанными, а Хан, хоть и уехал временно по своим делам в город, все равно жестко требовал отчетов. Намджуну Чонгук принципиально ни о чем не докладывал. Слишком уж он был гордым для этого. У него был только один начальник — Хан. А Джун? Джун — точно такая же ебаная шестерка на побегушках, просто калибром чуть побольше. Так какого хуя Чонгук должен быть у него на подсосе и пресмыкаться? В общем, беречь здоровье и жалеть себя — это точно не в его стиле. Дома парень так и не появлялся. Ему очень не хотелось, чтобы мать с мелким застали его в подобном полуразложившемся виде — расспросов потом не оберешься. Ночевал он у Юнги. Спать, правда, приходилось на полу на тонком, неудобном матрасе, от которого затекала вся спина, но это было в сто раз лучше, чем если бы мать проела ему все мозги своими нравоучениями и причитаниями. На ее лекции Чонгуку, если быть честным, давно уже было класть. Слишком поздно его воспитывать. А еще он больше не виделся с Юной. Она принципиально не отвечала ему в «ВК», упорно игнорировала его звонки. Обидчивая, гордая девчонка. — Ты с кем там, блять? — гнусаво хмыкнул Чонгук, выруливая на соседнюю улицу. Он уже минут пять краем глаза замечал, что Юнги, сидящий на пассажирском сиденье, усердно и сосредоточенно строчит кому-то сообщения, не отрываясь от экрана смартфона. Чимин, который скучал сзади, заинтересованно вытянул шею и заглянул в телефон друга, пока тот не успел фыркнуть и заблокировать гаджет. Пак удивленно свистнул на весь салон. — С Юной?.. — концовку ее имени он испуганно замял, быстро проговорив себе под нос, когда понял, что явно ляпнул лишнего. Не подумал. — Бля... с Юми. Или как там ее... — тут же попытался отмазаться он, косясь на водителя. Но было уже поздно. Чонгук резко затормозил у обочины так, что шины глухо заскрежетали по гравию. Его татуированная рука беспардонно и жестко вырвала телефон из пальцев Юнги. Мин лишь тяжело вздохнул, закатив глаза. — Вот ты внатуре долбоеб, Чимин, а, — фыркнул Юнги, устало потирая переносицу. — А че я-то сразу?! — оскорбился Пак, разводя руками. — Так-то это ты там с чужой телочкой переписываешься! — Э, ты там так-то не пизди! — Юнги резко обернулся назад, замахнувшись на друга, отчего Чимин испуганно пригнулся к сиденью. — Сам нихуя не знаешь, вот и не лезь. Не нужны мне нахуй чужие телочки. Это ты у нас любитель, — злостно усмехнулся он. — Да ладно, один раз такое было, — фыркнул Пак уже тише, обиженно откинувшись на спинку сиденья. — Тем более, Чону на нее всегда было похуй. — Чон у нас так-то девственности лишился, — издевательски усмехнулся Юнги, косясь на притихшего друга. — У него там первый раз в жизни все серьезно. Чимин хрипло, понимающе рассмеялся. А Чонгук все это время сидел абсолютно молча. Его челюсть была плотно сжата, а пальцы нервно сжимали чужой телефон. Он быстро, цепляясь взглядом за каждую строчку, перечитывал переписку между своим лучшим другом и его девушкой. Его девушкой, которая какого-то хуя строчила не ему, а Юнги. Ким Юна: Привет! Прости, что так внезапно. Больше некому написать. Как он там?.. Мин Юнги: Привет. Да че ему сделается, живой твой бандит. На него такие разборки не действуют, он из любого дерьма сухим вылезет. Ким Юна: Он сильно пострадал? Я видела его вчера... Выглядел ужасно. Весь в синяках. Еле шел, хромал… Мин Юнги: Нормуль все. В больницу смотался, нос ему вправили, пластырь нацепили. Так что жить будет. Не переживай. Ким Юна: Я не переживаю. Спасибо, Юнги. Пожалуйста, не говори ему, что я спрашивала. Мин Юнги: Лады) — С хуя ли она вообще тебе пишет? — тихо фыркнул Чонгук, бросив гневный, ревнивый взгляд на Юнги. — А я ебу, что ли? — хмыкнул Мин, абсолютно не смутившись. — Потому что ты долбоеб, наверное, раз со своей бабой нормально поговорить не можешь. — Ебало закрой, — тихо, но предупреждающе рыкнул Чонгук. Он снова и снова перечитывал эти короткие строчки. Внутри него, вопреки злости, неосознанно разливалось ликующее, теплое чувство. Волнуется. Малышка переживает за него, спать спокойно не может. Но гордость берет верх, и написать лично ему, спросить напрямую — выше ее сил. Это раздражало Чонгука до дрожи в пальцах. Ему безумно хотелось прямо сейчас приехать к ее подъезду, схватить за плечи и хорошенько встряхнуть, чтобы выбить эту дурацкую спесь. Наверное, именно поэтому он, не сдержавшись, быстро застучал пальцами по экрану, решая написать ей от себя прямо с аккаунта Юнги: Мин Юнги: Зай, ты хули меня игноришь? Мин Юнги: Это Чонгук. Мин Юнги: Мне пиздец приятно, что ты пишешь всем, нахуй, кроме меня. Мин Юнги: Ответить сложно? Мин Юнги: Давай поговорим нормально. Он нервно затряс ногой, приподнимая ее на носке, и принялся теребить потрепанный силиконовый чехол телефона друга. Время тянулось как резина. Прошла минута, две... Чонгук очень тяжело и ощутимо вздохнул. Ответа не последовало. Напротив сообщений загорелась галочка «прочитано». Она просто молча вышла из сети, оставив его вопросы висеть в воздухе. — Заебись, — рыкнул он. Нервно, со психом бросив чужой телефон Юнги прямо на колени, Чонгук резко завел машину и, не глядя ни на кого, рвано дал по газам. Машина с визгом сорвалась с обочины. Парни, услышав этот его тяжелый, полный глухой ярости вздох, притихли. Казалось, Чонгук своим поломанным носом забрал половину кислорода из салона — дышать в машине моментально стало тяжело и душно. Чон был на взводе. А когда Чонгук на взводе — держи штаны в руках и жди беды. Друзья знали об этом не понаслышке, поэтому предпочли заткнуться. — Так че там с Кимом? — осторожно спросил Юнги через какое-то время, когда буря в салоне немного улеглась. Он заблокировал телефон и убрал его глубоко в карман куртки. Чонгук криво, зло усмехнулся, глядя на пустую серую дорогу в лобовом стекле. — Не ебу, — отстраненно фыркнул он. Затем тяжело вздохнул и все же процедил сквозь зубы: — Это он. Пацаны в салоне заметно нахмурились. Чимин подался вперед с заднего сиденья: — Че он? — Подставил он, блять, — выплюнул Чонгук. Тут же наступила мертвая тишина. Слышно было только мерный гул мотора и периодический сухой кашель Чонгука. — Каким хуем он вообще в этом замешан? — тихо, серьезно спросил Юнги. — Не ебу, — повторил Чонгук, раздраженно закатив глаза. — Сам написал мне про встречу. Приехал посреди ночи, наводочку закинул. Пел красиво, типа: «Ахуенная тема, отвечаю, мужик при бабках, все адекватно». Ну и все в таком духе. — Ты нахуя ему вообще поверил? — фыркнул Чимин, недовольно качнув головой. — Давно ж понятно, что он поплыл конкретно. Сколько раз он нас уже до этого подставлял? Мы, блять, у Хана на крючке торчим только из-за этого уебка. Его лечить нахуй надо, он невменяемый. Чонгук сам сейчас судорожно думал об этом. Какого хрена он вовремя не включил голову? Почему доверился ему, зная, что он скользкий тип? Потому что доверился брату. Брат... Наверное, именно поэтому. Родная кровь, как ни крути. Но теперь-то какой он ему, к черту, брат? Был когда-то родной, хоть и от мамки другой, а сейчас — максимум подкидыш ебаный. Чужой человек, готовый продаться за пачку купюр и дозу. Чонгук тяжело вздохнул, давая понять, что тему пора закрывать. Парни давить больше не стали — понимали, насколько Чону сейчас паршиво от этого предательства. Но для себя все сделали один ясный вывод: минус один друг. Или, если в них еще осталось хоть немного жалости и желания спасти этого придурка, впрягаться за него придется как можно скорее. Пока не стало слишком поздно и его окончательно не закопали где-нибудь в лесу. — Тут на днях движуха намечается, — вдруг заговорил Чимин, плавно съезжая с тяжелой темы на более привычную. — У нас на плитах. Я пацыков местных позвал, девчонки знакомые будут. На этих словах он выразительно посмотрел на Чонгука через зеркало заднего вида. Тот лишь скептически фыркнул и приподнял бровь. — Ну, ты это... можешь свою отличницу позвать, — добавил Чимин. — Щас, блять, разбежался, — хмыкнул Чонгук, крепче сжимая руль. — Еще на наши сходки я ее не таскал. — Звал же уже, — поддел его Юнги, хитро прищурившись. — Просто она тебя нахуй послала и не согласилась. — Да и щас не согласится, — угрюмо буркнул Чон. — Сам-то хоть пойдешь? — спросил Пак. — Хуй его знает... — нахмурился Чонгук. С одной стороны, плиты, пацаны, пиво и громкая музыка — это его привычная среда обитания. Его стихия, где он чувствовал себя хозяином жизни. Он хотел там быть. Но с другой стороны... Теперь в его жизни появилась Юна. И ее мир никак, абсолютно никак не переплетался с его криминальным болотом. Как это вообще совместить? Если он пойдет туда один, она же снова обидится, решит, что он развлекается с другими девками. А они ведь даже нормально не поговорили после вчерашнего. Маленькая дурочка просто заревновала к Соми и сбежала, оставив его наедине с кучей нерешенных вопросов. — О-о-о, — затянул Юнги с наглой ухмылкой, заметив его замешательство. — Цок-цок? Чонгук приподнял бровь и кинул на друга хмурый, обещающий пиздюлей взгляд, на секунду отрываясь от дороги. — Был пацан — и нет пацана, — покачал головой Чимин сзади, еле сдерживая смех. Чонгук раздраженно цокнул языком и резко крутанул руль, входя в поворот. — Идите нахуй.

***

— Ну открой, а! — кричал парень, смотря на женский силуэт в окне, который мгновенно исчез, нервно закрывая шторы. Он теперь не видел ее, а она все еще продолжала смотреть сквозь узкую щель. Окно было приоткрыто на форточку, поэтому девушка прекрасно слышала каждое его слово, доносившееся с темного, затихшего двора. — Юна! — крикнул он снова. — Ты хочешь, чтобы я окно разъебал? Могу устроить! Девушка закатила глаза, тяжело вздохнув.  Ну что за идиот? И тут вдруг неожиданно в диалог вступил другой голос, донесшийся откуда-то над головой Юны, с этажа выше. Скрипнула старая деревянная рама. — Ты че тут разорался, а? Не хочет она выходить к тебе, катись давай отсюда! Ишь ты, настырный какой… — Бабуль, а внуков вам кто будет делать? — усмехнулся Чонгук. — И без тебя справится! — зычно крикнула женщина, высунувшись из окна чуть ли не по пояс. — Ишь, жених нашелся! Морда битая, куртка драная, три дня из пивнухи не вылезает! Иди вон к своей Соми, кобелина, а девку не порти! — Слышь, баб Лин, Соми — шлюшка, — лениво отозвался Чонгук, сплевывая на потрескавшийся асфальт. — А я теперь парень приличный. — Тьфу на тебя! — старушка звучно захлопнула раму, продолжая яростно причитать себе под нос уже за закрытым стеклом. Чонгук фыркнул что-то недовольное. Он усмехался, но внутри все закипало. Еще одна защитница выискалась. Хули вы все от него закрываетесь-то? И что еще за «без тебя справится»? Да хрен он даст этому случиться. Он поэтому и стоит тут, под ее окнами, буквально унижаясь перед всем двором. — Юн, — крикнул он уже который раз, устало опустившись на корточки у палисадника. Колени уже не так болели, вся тупая, пульсирующая боль теперь отдавалась в грудину и ребра. Дышать было тяжело. — Я ж не уеду, пока ты не выйдешь, — продолжил он, задрав голову к ее окну. И орал так до тех пор, пока стекло на втором этаже снова резко не раскрылось, и оттуда по пояс не высунулась раздраженная Юна. — Ты можешь не орать?! — зашипела она, отчаянно жестикулируя. — Отец проснется! — Да мне похуй! — фыркнул он в ответ, поднимаясь на ноги и морщась от боли. — Выйди. — Езжай домой, Чонгук. — Я же сказал — я не уеду, пока мы не поговорим. — Чонгук закатил глаза от ее упрямой гордости. — Я могу и неделю тут стоять, мне реально похуй. — Придурок, — шикнула девушка, и окно снова с грохотом закрылось. Только в этот раз уже полностью. Чонгук усмехнулся, мотнув головой. Ну какая же колючая. Он глубоко вдохнул, собираясь снова начать звать ее, как вдруг из окна соседнего дома донеслось злобное, прокуренное: — Рот закрой уже, долбоеб! Спать мешаешь! — Нахуй иди! — мгновенно окрысился Чон, разворачиваясь корпусом к соседнему дому. — Или че, самый умный? Ну выходи тогда, тут поговорим, хули ты там из окна орешь? — Слышь, я щас реально выйду, нос тебе до конца-то вправлю!  — Да давай, выходи, бля, вправляй! — крикнул Чонгук, чувствуя, как адреналин приятно бьет в виски. — Проверим, скок у тебя зубов лишних! — Простите его! — вдруг послышался совсем рядом девичий голосок. Чонгук резко обернулся, мгновенно растеряв весь свой боевой запал. Юночка. Она стояла на крыльце подъезда в одних коротеньких пижамных шортах, из-под которых виднелись стройные, бледные в свете тусклого фонаря ноги. Сверху была наспех накинута его огромная черная ветровка, в которой она буквально тонула — рукава полностью закрывали ее пальцы. Она не смотрела на него, уставившись куда-то под ноги, а он просто залип. Застыл на месте, напрочь забыв о своих рамсах с типом из окна. До его носа долетел этот родной, сводящий с ума запах — смесь ее фруктового шампуня и сладких духов. Этот аромат мгновенно заполнил его легкие, начисто отключая мозг. Он не думал, что скучал по ней настолько сильно. Всего двое суток не виделись, а внутри будто все выжгло. — Ну и выбрала ты себе кавалера... — донесся разочарованный мужской голос из соседнего окна, после чего рама наконец захлопнулась. — Слышь, блять!.. — снова очнулся Чонгук, дернувшись в сторону соседа, но тут же получил ощутимый, злой толчок в плечо. Юна хмуро окинула его взглядом, раздраженно фыркая: — Закрой рот, Чонгук. Она крепко схватила его за руку выше запястья и потащила в сторону подъезда, к деревянной лавочке. Уселась на самый край, посильнее закутываясь в его ветровку и заметно поеживаясь от прохладного ночного воздуха. Чон пошуршал в кармане штанов, нащупав ключи, и кивнул в сторону припаркованной неподалеку «четырки», которая тускло поблескивала под деревом. — На холодном не сиди, — хрипло и тихо фыркнул он. — Пошли в машину. Он перехватил ее тонкие пальцы и потянул девушку на себя. Сделал это слишком резко, по привычке, ожидая, что она начнет брыкаться и сопротивляться. Но Юна не стала. От неожиданности она потеряла равновесие и со всей силы впечаталась в его крепкое тело, едва устояв на ногах. Чонгук глухо шикнул от резкой боли, но хватку не ослабил. Наоборот. Крепкие татуированные руки тут же опустились на женскую талию, сжимая до предела, пытаясь буквально вжать ее в себя, слить со своим телом воедино. Он мгновенно нашел губами ее губы, сминая их аккуратно, бережно... Но эта нежность продлилась ровно секунду. Потому что Юна вдруг шумно выдохнула ему в рот и ответила. Сжала пальцами ткань его толстовки на спине, притягивая еще ближе. Чувствовать ее родное тепло, этот жадный, соленый от ее недавних слез вкус было настолько крышесносно, что у Чонгука потемнело в глазах. Он прижал ее к себе так сильно, что, казалось, еще немного — и они оба задохнутся. Внизу живота сладко потянуло, до безумия, до дрожи в коленях. Эти дни разлуки сильно сказывались на моральном и физическом состоянии. Он хотел ее. Во всех смыслах. И тут вдруг девичьи ладони грубо уткнулись в его грудь, упираясь в жесткую ткань толстовки. Юна с силой оттолкнула его от себя. Она отстранилась, тяжело дыша и хмуро глядя на его побитое лицо. Обойдя парня стороной, она быстрыми шагами направилась прямо к машине, останавливаясь у пассажирской двери и молча ожидая, пока он ее откроет. Чонгук снова тихо усмехнулся и мотнул головой, слизывая с губ вкус ее помады. Он пошел следом за ней, тяжело вздыхая и прихрамывая. Дверь «четырки» захлопнулась с характерным глухим звуком. Девушка удобно уселась в продавленном пассажирском кресле. Скинув резиновые домашние тапочки прямо на грязный коврик, она подтянула босые ноги к себе. Ветровку Юна расстегнула, укутывая ею подогнутые к груди колени, и уткнулась в них подбородком, превращаясь в маленький, защищающийся от всего мира кокон. Чонгук следил безмолвно за каждым ее хмурым движением. Замерзла. Парень молча потянулся руками к подолу своей черной толстовки и рывком стянул ее через голову, оставаясь в одной тонкой, застиранной футболке, которая плотно облегала его широкие плечи. Протянул плотную, еще хранящую тепло его тела ткань в ее сторону: — На, — захрипел он. — Ты и так болеешь, — тихо ответила она, упорно не глядя на него и еще сильнее утыкаясь носом в свои колени. — Надень, — вздохнул он. И тут же зашелся в глухом, клокочущем кашле, от которого его ребра мгновенно пронзило острой болью. Чонгук невольно согнулся к рулю, прижимая ладонь к боку и тихо шипя сквозь зубы. Юна тут же вскинула на него хмурый, строгий взгляд. — Погода давно не для толстовок, — цокнула она полушепотом, в котором сквозило чисто заботливое раздражение. — По ночам минус пять уже. Чонгук приподнял бровь на ее замечание, но ничего не ответил. Лишь криво усмехнулся одними уголками губ. Он повернул ключ в замке зажигания. В тишине салона раздался знакомый, высокий писк — под задним сиденьем шумно закачал бензонасос. Выждав пару секунд, Чон крутанул ключ дальше. Стартер тяжело, со скрежетом провернул холодный мотор, и полуторалитровый движок «четырнадцатой» нехотя, с громким металлическим рокотом завелся, заставив всю пластиковую панель мелко задрожать. Чонгук протянул руку к центральной консоли: ребристый механический рычажок заслонки отопителя он с усилием сдвинул до упора вправо — в красную зону. Следом со звонким щелчком повернул круглую ручку вентилятора на вторую скорость. Печка отозвалась громким, чуть свистящим гулом. Сначала из пластиковых решеток потянуло сыростью и старым тосолом, но уже через минуту в салон начал медленно проникать спасительный, сухой и горячий воздух. Они сидели в тишине, нарушаемой лишь мерным, вибрирующим гулом мотора, шипением печки и их собственным тяжелым дыханием. Парень молча наблюдал за девушкой, которая упрямо отвернула голову к запотевающему боковому стеклу. Он ведь так настойчиво требовал этого разговора. Орал под окнами, ругался с соседями... Но теперь, когда она сидела в полуметре от него, Чонгук совершенно не знал, с чего начать. О чем говорить? Что она хочет от него услышать? Что он прямо сейчас изменится, выкинет из головы пацанов, разборки, завяжет с криминалом, возьмется за ум и пойдет учиться на юридический? Но ведь это будет пиздеж. Он не станет ей врать. Чонгук шумно прочистил горло, устраиваясь чуть удобнее. Он раздвинул колени, потянул за рычаг под сиденьем и с глухим щелчком откинул спинку своего кресла чуть назад, оказываясь в полулежащем положении. — Я же просила отклеить эту фигню... — неожиданно прошептала Юна, все так же глядя в окно, буравя взглядом наклейку на стекле. Парень повернулся к ней, лениво щелкнув жвачкой во рту. — Ты специально юлишь? — хмыкнул он. Чонгук протянул руку и аккуратно, но настойчиво взял ее за запястье, отнимая ладонь от коленей, которые она так усердно обнимала. Юна попыталась слабо дернуться, но он сжал пальцы крепче, укладывая ее маленькую ладонь в свою широкую, мозолистую руку. Его большой палец медленно, успокаивающе погладил ее тыльную сторону, а затем принялся лениво перебирать тонкие пальцы, прокручивая простенькое серебряное колечко. — Что? — тихо спросила она. — Почему ты никогда не говоришь то, что реально хочешь сказать? — Откуда ты знаешь, что я хочу? — хмуро поинтересовалась девушка, наконец соизволив перевести на него взгляд. — Ну, ясен хуй, разговор сейчас не про наклейки, — хмыкнул он с привычным сарказмом. — Можешь обхуесосить меня. Разрешаю. Чонгук смотрел бездумно на ее пальцы в своей руке, наслаждаясь их невероятной мягкостью и нежностью. На контрасте с его грубой, сбитой в кровь кожей ее рука казалась чем-то совсем хрупким, почти нереальным. — Делать мне больше нечего, — фыркнула она. Юна резко вырвала свою руку из его захвата и со психом стянула с плеч ветровку. На ней осталась лишь короткая пижамная майка, оголяющая нежную кожу плеч и ключиц. — Не снимай, — твердо сказал Чон, тяжело вздохнув, когда почувствовал внезапную пустоту в своих руках. — Мне жарко. — В смысле «делать нечего»? — вернул он ее к теме, нахмурившись. — Ты же обижаешься. — И что? — вздохнула она, наконец прямо и открыто посмотрев ему в глаза. — Что это изменит, Чонгук? Ты что, завтра проснешься другим человеком? Перестанешь лезть во все эти разборки за гаражами и забудешь про свой криминал? Чонгук ответил мгновенно, даже не задумавшись ни на секунду: — Нет. Юна вскинула брови, застыв на месте. На мгновение в салоне стало так тихо, что слышно было, как остывает металл под капотом. Она ведь знала, что другого ответа не будет. Знала его как облупленного. Но все же... где-то глубоко внутри, там, где еще теплились хрупкие, наивные девичьи надежды, она до последнего ждала, что он хотя бы попытается соврать ради нее.  Попытается измениться. Спастись. — Ну вот и все, — горько фыркнула она, отворачиваясь. — Поговорили? Тогда я домой. У меня завтра с утра репетиторство, мне выспаться надо. Она решительно потянулась рукой к пластиковой ручке двери, собираясь дернуть ее на себя, но Чонгук среагировал быстрее. Он с глухим стуком вдавил пальцем кнопку блокировки замка на двери и одновременно с этим жестко перехватил ее за колено, удерживая на месте. — Мы не договорили, — приглушенно фыркнул он, сжимая ее ногу сквозь ткань шорт. — Тебя что-то не устраивает? — Юна зло посмотрела на его руку на своем бедре. — А тебя, блять, дохуя устраивает? — вспыхнул он в ответ, подаваясь вперед. — Мы типа че-то решили сейчас? Ты просто берешь и сбегаешь. — А что решать, Чонгук?! — она уже обернулась к нему всем корпусом, ее голос задрожал от подступающей истерики. — К чему это все? Смысл этих разговоров, если ничего не изменится?! — Почему? — хмуро спросил он, вглядываясь в ее лицо. — Потому что ты не хочешь меняться, — обреченно, почти шепотом произнесла она, и эта фраза повисла между ними тяжелым, свивинцовым туманом. И снова наступила тупая, звенящая тишина. Салон старой «четырки» окончательно превратился в герметичную капсулу, где время замедлило свой бег, оставляя их двоих наедине с тяжелым, почти осязаемым молчанием. За грязным окном блекло отсвечивали редкие фонарные столбы спального района, но внутри царил густой полумрак, разбавляемый лишь оранжевым светом приборной панели. Они молчали уже минут десять. Ким Юна сидела, максимально отвернувшись к окну и плотно обхватив себя руками, словно пыталась физически защититься от холода, исходящего от Чонгука. Чонгук первым не выдержал этой пытки тишиной. Он ненавидел, когда она так закрывалась — колючая, далекая, будто между ними выросла бетонная стена. Ему нужно было коснуться ее, сломать этот лед, но сделать это так, чтобы не спугнуть, не вызвать новую волну протеста. Его пальцы нырнули в пластиковый подстаканник возле ручника, где среди мелких монет, чеков из заправки и упаковок от сигарет валялась нелепая, ярко-красная пластиковая машинка — Молния Маккуин, которую Минхек забыл тут еще месяц назад. — Юна, — негромко позвал он. Его голос, чуть хриплый и глубокий от простуды, заставил ее плечи едва заметно вздрогнуть. Она не повернулась, лишь упрямо поджала губы. Тогда он начал свою игру. Пластиковые колеса игрушки мягко коснулись ее обнаженного, прохладного предплечья. Медленно, с едва уловимым, нежным нажимом Чонгук «поехал» машинкой вверх по ее коже. Юна замерла. Ее дыхание мгновенно сбилось, когда она почувствовала это странное, щекочущее прикосновение посреди их взрослой драмы. — Ты серьезно? — выдохнула она, все еще пытаясь удерживать маску безразличия, хотя по ее плечам уже разбежались предательские, крупные мурашки. — Кчау, — шепнул он у самого ее ушка. В его голосе послышалась та редкая, чистая мальчишеская улыбка, перед которой она всегда была абсолютно бессильна. Машинка тем временем продолжала свой неторопливый путь: от локтя к плечу, замирая на хрупком изгибе ключицы, медленно спускаясь к ложбинке у груди, проходясь там особенно неторопливо, дразняще, а затем — выше, к самой шее. Чонгук действовал сосредоточенно, будто это была самая важная гоночная трасса в его жизни. Он аккуратно «парковал» Маккуина на ее щеке, бережно огибая контур ее губ, которые Юна из последних сил пыталась не растянуть в улыбке. — Ты ведешь себя как идиот, — прошептала она, наконец повернув к нему лицо. В ее глазах, обрамленных густыми ресницами, все еще читалась глубокая обида, но лед уже начал стремительно таять под натиском этого глупого, но такого теплого внимания. Чонгук остановил машинку прямо у ее носа, заставляя девушку смешно скосить глаза на игрушку. — Зато этот идиот заставил тебя на него посмотреть, — он небрежно отбросил пластиковую машинку обратно на панель. Его рука — теперь уже горячая, настоящая, с жесткой кожей — легла ей на затылок, зарываясь пальцами в мягкие волосы и мягко притягивая к себе. — Прости. Я иногда такой еблан, Юн, что сам себя бешу. Но смотреть, как ты молчишь и пялишься в окно... это просто пиздец как невыносимо. Юна шумно вздохнула, прикрывая глаза: — Я переживаю... Каждый день, каждую минуту и секунду, когда тебя нет рядом и ты не отвечаешь. Мне просто надоело это все, Чонгук. Я так больше не могу. — Юн, — он прижал ее к себе еще крепче, вдыхая ее запах. — То, что я сейчас здесь, с тобой, под твоими окнами вою — это уже, блять, дохуя значит. Ты понимаешь? Раньше я бы никогда в жизни не стал выть под окнами девчонки, выпрашивая прощение. И сдерживать себя, чтобы не трахнуть в первый же день, потому что дорожу. Юна слушала все это, удивленно и хмуро приоткрыв рот. А когда речь зашла о сексе, она лишь красноречиво приподняла бровь и закатила глаза: — Ты всегда все сводишь к одному, — фыркнула она, пытаясь отстраниться. — Меня эти слова вообще ни разу не успокаивают. — А что тебя, блять, успокоит? — резко разозлился он, его голос снова стал жестким. — Че мне сделать, Юн? Кинуть пацанов, с которыми я с детства с одного котелка жру? Бросить мать с мелким без копейки денег и прибежать к тебе на цыпочках? Или, может, съебаться с тобой в твой ебаный город, поступить в универ и строить из себя приличного мальчика? Это не моя жизнь, Юн. Я вырос в этом дерьме, я по-другому не умею. Юна замолчала. Долго, тяжело переваривая эти резкие, бьющие под дых слова. Это было больно. До дрожи в коленях больно, потому что это была чистая правда. Ее глаза мгновенно заблестели от набежавших слез, но у нее не было абсолютно никакого желания, чтобы он их видел. Ей уже самой становилось невыносимо стыдно от того, как часто Чонгук видит ее слабой и плачущей. Но, наверное, если она плачет из-за него — это что-то значит?.. — Тогда зачем я тебе? — дрожащим, едва слышным шепотом спросила она, медленно поднимая на него свои заплаканные глаза. Чонгук заметил эти слезы, блеснувшие в темноте салона. И внутри него снова все перевернулось. Ему до безумия захотелось прямо сейчас расшибить собственную голову об этот жесткий руль за то, что он снова заставил ее плакать. — Потому что я люблю тебя, — так же тихо, почти беззвучно ответил он, глядя ей прямо в душу. — Пиздец как... Юна задрожала. Ее грудь тяжело, рвано вздымалась под тонкой майкой. Она чувствовала себя так, будто ее личные эмоциональные качели только что сделали безумное «солнышко» вокруг оси, и она каким-то чудом смогла удержаться, только сильнее раскачивая их. Она сама потянулась к нему. Ее подрагивающие ладони легли на его горячие щеки. Она поцеловала его — сначала аккуратно, почти невесомо, лишь касаясь своими губами его сухих губ и не позволяя ему сразу углубить поцелуй. Но с каждой секундой ее сопротивление таяло. Юна придвинулась еще ближе, практически полностью перевалившись через пластиковую перегородку между передними сиденьями. Теперь она целовала его уже увереннее, но все так же осторожно, стараясь не задеть его избитое лицо. Сухая корка на ее губе — след от той самой драки на школьном дворе, из-за которой ее лицо все еще было покрыто еле заметными ссадинами — больно царапнула губу парня. Но от влажности их дыхания и поцелуя она быстро размякла и почти перестала ощущаться. В какой-то момент нежную кожу женских губ обожгло горячей, резкой болью — он случайно дернулся, срывая сухую кожицу. Металлический, солоноватый вкус крови мгновенно окрасил их переплетенные губы. Это уже было похоже на какой-то сладкий, добровольный садизм. Почувствовав, что Юна полностью доверилась ему, раскрылась в его руках, Чонгук ловко перехватил ее под бедра и одним сильным движением перетянул в свою сторону, усаживая к себе на колени. И, блять, в ту же секунду он понял, что сделал это абсолютно зря. Потому что каменный стояк уже отзывался тупой болью в паху. Он слишком сильно хотел ее. Каждую секунду своего существования. — Сильно больно? — глухо спросила Юна, наконец оторвавшись от его губ и тяжело дыша. Ее пальцы осторожно, едва касаясь, прошлись по его опухшей переносице и синякам под глазами. — Не больнее твоего игнора, — хмыкнул он, криво усмехаясь и прижимая ее к себе за бедра. — Не ври, а, — с мягкой улыбкой закатила она глаза, утыкаясь лбом в его шею. — До свадьбы заживет. Юна на эти слова лишь тихо хмыкнула, приподняв бровь. Она поудобнее устроила голову на его широком плече, чувствуя, как его крепкие, горячие руки медленно скользнули под ее майку, оглаживая теплую кожу спины. От этих прикосновений по телу мгновенно побежали крупные мурашки. В этот момент в ее молодой девичьей голове вдруг промелькнула странная, нелепая картинка. Она четко представила себя в пышном, чистом белом платье со шлейфом... а рядом стоит Чонгук. В своем вечном, заношенном спортивном костюме «Adidas» и потертых кроссовках. Эта мысль заставила ее тихо прыснуть со смеху. Представить этого дворового бандита в классическом строгом костюме и с бабочкой не получалось вообще никак. В сознании слишком прочно укоренился этот его привычный, дерзкий образ районного разгильдяя, и сдвинуть его оттуда было невозможно. — Че хихикаешь? — хрипло спросил он, слегка зажмурившись от удовольствия, когда почувствовал ее горячее, щекочущее дыхание на своей шее. Блять, только не доводи до греха… — Да так... — хмыкнула Юна, крепче прижимаясь к нему. Говорить истинную причину своего смеха она, конечно же, не собиралась. Слишком уж боялась испугать этого дикого волка своими глупыми мыслями о белом платье. Неожиданно в кармане его джинсов раздается звонок. Знакомая, давно привычная мелодия «На, сука!» из сериала «Реальные пацаны» мгновенно заполнила салон громким, бодрым басом. Юна привычно закатила глаза. Если парень так безумно тащится по этому сериалу с самого детства, регулярно пересматривая серии под пиво с пацанами, то что еще из него могло вырасти, если не вот это чудо? Чонгук полез в карман, вынуждая девушку слегка привстать на его коленях. Он оставил на ее талии только одну руку, крепко удерживая, чтобы она не свалилась на рычаг коробки передач, и прижал трубку к уху. — Ало, — хрипло пробурчал он, прочистив горло. — Хуем по лбу не дало? — прозвучало приглушенно из динамика громким, насмешливым голосом Чимина. В тишине салона звук разносился отлично. Юна невольно прижалась к парню чуть ближе, затаив дыхание и стараясь расслышать каждое слово. Чонгук это заметил. Он откинул голову на спинку сиденья, приподнял бровь и принялся внимательно, с ленивой усмешкой наблюдать за сидящей на нем девушкой. — Хули надо? — нетерпеливо фыркнул Чон. — Ты когда подъедешь? — Юна мгновенно нахмурилась, и это мимическое движение не укрылось от внимательного взгляда парня. — Куда? — недоуменно спросил Чонгук, искренне не понимая, о чем речь. — Ебантяй, — цокнул языком Пак на том конце провода. — Мы на плитах же сегодня. Все уже собрались, одного тебя ждем. Чонгук действительно услышал на заднем фоне глухие удары сабвуфера, чьи-то пьяные выкрики и девичий смех. Он абсолютно забыл об этой тусовке. Весь его день был забит мыслями исключительно об упрямой девчонке, которая прямо сейчас, насупившись, сидела на его коленях. Чонгук усмехнулся. Его взгляд невольно опустился ниже — на полукруглый вырез ее тонкой майки. Он бездумно подцепил пальцами тонкую бретельку, лениво теребя ее и слегка оттягивая. — Я забыл, — хмыкнул он в трубку, не сводя глаз с ее ключиц. — Ща, подгоню скоро. Юна вопросительно приподняла бровь, глядя на него сверху вниз укоризненно и зло. — Или не... — продолжил Чонгук, тяжело вздохнув. — Хуй знает, короче. Если че, напишу. — Цок-цок? — издевательски усмехнулся Пак. — Иди нахуй, — беззлобно, но твердо отмахнулся Чонгук и сбросил вызов. Он откинул телефон на соседнее пассажирское кресло и тяжело выдохнул в потолок. — Куда ты поедешь? — прямо спросила Юна. Она резко повела плечом, заставляя парня наконец отпустить ее бретельку, которую тот уже неосознанно потянул вниз, обнажая край черного лифчика. — Да там это... — начал он глухо, слегка нахмурившись и отводя глаза. Юна перебила его, в ее голосе скользнул металл: — Опять разборки какие-то? — Да не, — он прочистил горло и выдохнул прямо ей в губы: — Бухать, короче. Но я не поеду, если ты останешься со мной. Юна смотрела на него, отчаянно пытаясь скрыть глубокую внутреннюю обиду, но ее лицо все равно выдавало глухое недовольство. Ей безумно не хотелось становиться той самой тупой, душной абьюзершей, которая привяжет парня к своей юбке, будет запрещать ему гулять с друзьями, контролировать каждый шаг и закатывать истерики из-за каждой пропущенной пьянки. Но последние дни она ловила себя на мысли, что чувствует себя именно такой. — Почему ты меня никогда с собой не зовешь? — вдруг тихо, с затаенной обидой спросила она. Чонгук удивленно приподнял бровь: — Шутишь? — хмыкнул он. — Тебе хули там делать, Юн? — А тебе? — Юн... — Ты реально никогда никуда меня не берешь, — горько усмехнулась она, отворачивая лицо. — Я же знаю, что у вас там постоянно телок полный двор крутится. В чем вообще проблема? Ты меня... стесняешься? Чонгук удивленно смотрел на нее, совершенно не зная, что ответить. Он не брал ее с собой абсолютно по другой причине — он просто не хотел, чтобы она видела эту грязь и маргинальный контингент. Но он понимал: скажи он это сейчас, Юна ни за что не поверит. Решит, что он просто отмазывается. — А ты че, реально хочешь поехать? — хмыкнул он, пристально вглядываясь в ее лицо. — Хочу, — сожмурившись, упрямо ответила она. Она не хотела. Ей было страшно и противно даже думать об этом. Но какая-то глупая женская гордость и желание доказать ему что-то заставляли ее делать все с точностью до наоборот. — Внатуре? — прохрипел со смешком Чон. — Зай, ты не догоняешь. Там бухают и курят в говнище. Заблевывают все вокруг, дерутся из-за косого взгляда, и трахаются прямо в гаражах с клопами на грязных матрасах. Тебе оно надо? — Круто, — нагло хмыкнула Юна, хотя внутри все сжалось от отвращения. — Поехали. Только я переоденусь сначала. Подождешь? И прежде чем он успел вставить хоть слово, она ловко перемахнула с его колен обратно на свое сиденье, накинула ветровку, которая сползла с плеч, и пулей выскочила из машины, скрываясь в темном подъезде. Чонгук остался сидеть в звенящей тишине. Блять. Он не знал, что чувствовал сейчас больше — удивление, злость или дикий интерес. Он абсолютно точно не хотел тащить свою чистую, аккуратную девочку в этот притон под открытым небом. Но в то же время... она сама изъявила желание. Он прекрасно видел по ее лицу, что она делает это через силу, назло ему. И теперь Чону стало чертовски любопытно, во что все это выльется. Через пятнадцать минут тяжелая дверь подъезда снова скрипнула. Чонгук прильнул к стеклу и едва не подавился скопившейся слюной. Юна изменилась до неузнаваемости. На ней были обтягивающие темно-синие джинсы, которые настолько сочно и соблазнительно очерчивали ее округлые бедра и тонкую талию, что у парня мгновенно пересохло во рту. Сверху была накинута его же черная ветровка. Чонгук поймал себя на мысли, что эта куртка теперь ассоциируется у него только с ней. Ему безумно нравилось, как она тонет в его вещах. Волосы она распустила — крупные, мягкие локоны аккуратно лежали по плечам, а на лице появился свежий макияж. Накрасилась. Ради него? Или ради его друзей? Дверь «четырки» раскрылась, и Юна скользнула внутрь. Салон тут же заполнился терпким, густым ароматом спелой вишни и чем-то приторно-сладким. У Чонгука от этого запаха мгновенно скрутило живот от голода... И не только живот. Кое-где пониже тоже ощутимо и тяжело дернулось. — Старалась быстро, чтобы отца не разбудить, — буднично проговорила она, натягивая ремень безопасности и защелкивая его. — Надеюсь, не слишком долго ждал? Она вдруг небрежным движением расстегнула молнию ветровки. Из-под нее показался короткий черный топ на лямках, который открывал потрясающий вид на ее аккуратную грудь. Более того — под тонкой тканью слегка, но очень отчетливо просвечивало ажурное черное кружево лифа. Чонгук смотрел на все это великолепие абсолютно недоуменным, тяжелым взглядом. Внутри него боролись два волка: один хотел прямо здесь заблокировать двери и разложить сиденье, а второй — спрятать ее в багажник, чтобы никто больше этого не увидел. — Может... ну его нахуй, не поедем? — глухо предложил он, сглатывая вязкую слюну. — Почему это? — удивилась Юна, невинно захлопав ресницами. — Я уже настроилась. Или ты все-таки хочешь поехать один? — обиженно хмыкнула она, приподняв бровь. — Да не, — тяжело вздохнул Чонгук, сдаваясь. — Забей. Он резко выжал сцепление, воткнул первую передачу и с визгом резины рванул с места. В эту секунду он четко для себя понял одну вещь: сегодня он не пьет ни капли. Ему нужно контролировать ситуацию от и до. Минут через двадцать они съехали с трассы на разбитую грунтовку, ведущую к окраине. «Плиты» встретили их глухим, тяжелым басом, от которого вибрировали стекла в машине. Вокруг стояло штук десять машин — в основном заниженные «Лады» и старые, видавшие виды иномарки. У некоторых были настежь открыты багажники, откуда орала музыка. В свете фар топталась толпа. Парни в спортивках, громко ржущие и передающие друг другу двухлитровые бутылки разливного пива. Девчонки в слишком коротких куртках, жмущиеся друг к другу с стеклянными бутылками и пластиковыми стаканчиками в руках. В воздухе стоял стойкий, тошнотворный замес из запаха алкоголя, перегара, выхлопных газов и едкого сигаретного дыма. Юна с интересом и плохо скрываемым презрением разглядывала эту обстановку через стекло. Сегодня ее главная задача — попытаться понять «прикол» этих грязных попоек, которые ее парень предпочитал ее обществу. Или же, наоборот, возненавидеть их раз и навсегда. Чонгук искоса глянул на ее напряженный профиль, заглушил мотор и вытащил ключ. — Пошли, — коротко бросил он и вышел на холодный воздух. Не успел он сделать и двух шагов от водительской двери, как из темноты на него буквально напрыгнуло женское тело. — Приве-е-ет! — раздался приторный, противный девичий голос. — Я так скучала! Думала, ты вообще сегодня не приедешь. На ней была короткая кожаная куртка, из-под которой торчали голые ноги в капронках. Ее длинные, покрытые ярким неоновым маникюром пальцы бесцеремонно прошлись по шее Чонгука, поднимаясь к его подбородку. Когда-то давно, еще пару месяцев назад, от таких ее движений у Чонгука мгновенно вставал член. Но сейчас... сейчас это прикосновение вызвало у него лишь физическое отвращение. Он невольно сравнил эти вульгарные когти с нежными, мягкими пальчиками Юны, которые он держал полчаса назад. Небо и земля. Руки Чонгука так и остались висеть по бокам. Он даже не шевельнулся, чтобы приобнять девушку в ответ. Более того, когда до его носа долетел ее едкий, дешевый парфюм, смешанный с запахом алкоголя и сигарет, он брезгливо поморщился. — Ты чего такой кислый? — девушка недоуменно надула губы, заглядывая в его побитое лицо. Но не успела она договорить, как пассажирская дверь «Лады» с громким металлическим грохотом захлопнулась. Из машины медленно вышла Юна, демонстративно поправляя на плечах огромную куртку Чонгука. Девушка осеклась на полуслове. Ее взгляд просканировал Ким с ног до головы — обтягивающие джинсы, аккуратные локоны, мужская знакомая ветровка. — А... ясно, — недовольно промычала она, кривя накрашенные губы в язвительной усмешке. Нехотя сделала шаг назад, убирая руки от шеи Чонгука. — Ты сегодня с мышкой.