Ледяная Роза

Утренний туман стелился над деревней подобно призрачному покрывалу, сотканному из дыхания древнего леса. Первые лучи солнца едва пробивались сквозь кроны вековых дубов, когда скрипнула дверь небольшой одинокой хижины на самом краю поселения. Сонхва потянулся, вдыхая прохладный воздух, пропитанный ароматом хвои и прелой листвы. Его длинные темные волосы были небрежно собраны на затылке, а простая льняная рубашка свободно ниспадала с худощавых плеч. Травник улыбнулся новому дню — сегодня ему предстояло много дел! Хижина Сонхва была местом, известным каждому жителю деревушки. Пучки сушёных трав свисали с потолка, словно причудливые люстры, наполняя небольшое пространство ароматами. На деревянных полках теснились глиняные горшочки с мазями, настойками и порошками — результат многолетнего труда и знаний, передававшихся из поколения в поколение. Сонхва был последним из рода травников, и он нёс это наследие с гордостью и большой ответственностью. — Сегодня лунный цвет должен распуститься, — пробормотал он себе под нос, проверяя содержимое потёртой кожаной сумки. — старый Хёну жаловался на суставы. Закинув сумку на плечо, Сонхва вышел на извилистую тропу, ведущую через деревушку к лесу. Она медленно просыпалась: где-то мычала корова, звенел молот кузнеца, а из пекарни уже доносился аромат свежего хлеба. Травник любил эти мирные утренние часы, когда мир казался простым и понятным, и словно рождался заново. — Сонхва! Эй, Сонхва! Знакомый голос заставил парня обернуться. По дороге, ведущей от замка лорда Кима, скакал всадник в сияющих на солнце доспехах. Даже с расстояния Сонхва узнал эту фигуру — невысокий, но крепко сложенный рыцарь с копной кудрявых огненно-рыжих волос, выбивающихся из-под шлема. — Хонджун! — Сонхва приветливо помахал рукой, и его лицо озарилось искренней улыбкой. Рыцарь осадил коня рядом с травником, и его карие глаза блеснули озорством. Сэр Хонджун из рода Ким был одним из немногих людей, кого Сонхва мог назвать настоящим другом. Их дружба завязалась три года назад, когда Хонджун, будучи ещё молодым рыцарем, тогда ещё оруженосцем, получил ранение на турнире. Лекарь лорда отступился от него, но Сонхва выходил упрямого воина, ночами не отходя от его постели и с беспокойством следя за его состоянием. — Снова в лес? — Хонджун спрыгнул с коня с грацией, удивительной для человека в тяжёлых доспехах. — Ты проводишь там больше времени, чем даже его обитатели! — А ты снова на рассвете гоняешь бедного коня, — Сонхва кивнул на вороного жеребца, который фыркал и переступал копытами. — Куда ты собрался в такую рань? — Лорд отправляет меня на восточную заставу, — Хонджун поморщился. — Говорят, там видели странные огни в лесу. Наверняка просто светлячки или пьяные крестьяне бушуют у костра, но приказ есть приказ. — Будь осторожен, — Сонхва нахмурился. — Восточные леса… Там обитают существа, о которых ты даже не мог себе представить! Хонджун рассмеялся, хлопнув друга по плечу: — Вот поэтому ты травник, а я рыцарь! Ты веришь в сказки, приметы и предания, а я верю в сталь своего меча. Но спасибо за заботу и беспокойство, друг! — Но это не сказки… — тихо произнёс Сонхва, но Хонджун уже вскочил в седло. — Увидимся вечером в таверне! Первая кружка соджу за мной! С этими словами рыцарь пришпорил коня и умчался в сторону восточных ворот, оставив за собой лишь облачко пыли. Сонхва проводил его взглядом и странная тень пробежала по его сердцу — предчувствие, которое он совершенно не мог объяснить. Впрочем, он тут же отогнал мрачные мысли. День был слишком хорош для дурных предзнаменований и тревог. Тропа в лес была знакома Сонхва как пять его пальцев. Он мог бы пройти её с закрытыми глазами, узнавая каждый корень, каждый поворот. Лес принимал его как своего — птицы не смолкали при его приближении, а лесные твари не спешили прятаться. Бабушка Сонхва говорила, что это дар всех травников — умение слышать язык природы и быть с ней воедино. Первой целью была поляна у ручья. Там рос редкий лунный цвет — бледно-голубые цветы, раскрывающиеся лишь на рассвете полнолуния. Их лепестки были незаменимы при изготовлении снадобья от лихорадки. Сонхва опустился на колени у кромки воды, где между камнями притаились хрупкие цветы. Пальцы его двигались уверенно и нежно — каждый лепесток этих цветков требовал особого обращения. Травник никогда не срывал растения без нужды и всегда благодарил лес за его дары, ведь они не раз помогали людям. — Три цветка… нет, четыре. У вдовы Нари двое детей, им тоже может понадобиться. Бережно уложив свою добычу в сумку, Сонхва двинулся дальше. Следующей остановкой была Змеиная лощина — неглубокий овраг, где среди папоротников росла дикая валериана. Место получило своё название не случайно: каменистые склоны всегда были излюбленным обиталищем гадюк. Но Сонхва ходил сюда годами и знал, как не потревожить этих скользких обитателей. Солнце поднялось выше, прогоняя остатки тумана. В лесу стало теплее, и Сонхва расстегнул ворот рубашки, наслаждаясь лёгким ветерком. Он думал о Хонджуне и его беззаботном отношении к опасностям, о старике Хёну и его больных коленях, о том, что неплохо бы починить прохудившуюся крышу его хижины до осенних дождей и холодов… Змеиная лощина встретила его привычной прохладой и сыростью. Папоротники здесь вырастали довольно большими, их резные листья создавали зелёный полумрак даже в самый солнечный день. Сонхва осторожно раздвинул стебли, высматривая знакомые белые зонтики валерианы. — Вот вы где… — он присел на корточки, доставая из сумки небольшой серп. Корни валерианы следовало выкапывать целиком, не повреждая тонкие отростки. Сонхва работал сосредоточенно, полностью погрузившись в привычное ему дело. Однако он и не заметил, как солнечный луч, пробившийся сквозь листву, упал на плоский камень в нескольких шагах от него. Не заметил, как на этот камень выползла погреться крупная гадюка. Не заметил, как змея, потревоженная его движениями, подняла треугольную голову… Резкая, жгучая боль пронзила его правую руку. — А-ай! — Сонхва резко отдёрнул руку и увидел две крошечные точечки чуть выше запястья, из которых выступили алые капли крови. Рядом, сворачиваясь кольцами, шипела гадюка — крупная, не меньше локтя в длину. Её чёрные глаза-бусины смотрели на травника с холодной, нечеловеческой злобой. — Чёрт… — Сонхва отпрянул назад, не сводя своих глаз со змеи. Гадюка, решив, что угроза миновала, скользнула прочь и скрылась между камнями. Сонхва остался сидеть на влажной земле, прижимая раненую руку к груди. Сердце его колотилось, но паники он не испытывал — в конце концов, он был травником, и знал, что делать. Подобная ситуация была для него не критична. — Ладно, — он заставил себя дышать ровно. — Ладно. Не впервой. Укус гадюки был неприятен и опасен, но не смертелен, если знать, что делать. Сонхва прикусил укушенное место, высасывая яд с ранки, — метод, конечно, очень спорный, но действенный в первые мгновения. Затем достал из сумки флакончик с настойкой болиголова — в малых дозах она замедляла распространение яда. Сонхва всегда носил с собой снадобья на случай непредвиденных ситуаций подобных этой. Пальцы слегка дрожали, когда он накладывал повязку, пропитанную целебным отваром. Боль пульсировала в такт биению сердца, расходясь от ранки горячими волнами. Рука начала опухать. — Проклятье, — Сонхва с досадой посмотрел на недокопанный корень валерианы. — Придётся вернуться сюда завтра. Собрав сумку, он медленно поднялся на ноги. Голова немного кружилась, но он списал это на нервное потрясение от резкого укуса. Обратный путь показался вдвое длиннее — каждый шаг давался с усилием, а солнечный свет резал глаза непривычно ярко. К полудню Сонхва добрался до своей хижины. Первым делом он заварил крепкий отвар из коры ивы и зверобоя — проверенное средство от змеиных укусов. Выпил его залпом, морщась от горечи, и приготовил свежую припарку для раны. — Через три дня будет как новая, — убеждал он себя, укладываясь на узкую кровать. — Надо просто немножко отдохнуть. Рука болела, но вполне терпимо. Усталость накатила резко и внезапно, словно кто-то набросил на него тяжёлое одеяло. Сонхва закрыл глаза, решив, что короткий сон пойдёт ему на пользу. Но он и не подозревал, что засыпает в последний раз как обычный человек. Ночь опустилась на деревушку постепенно. Луна — почти полная, завтра будет полнолуние — заливала деревню призрачным серебристым светом. В хижине травника было темно и тихо, лишь изредка потрескивали угли в очаге. Сонхва резко проснулся от странного ощущения. Сначала он не понял, что именно его разбудило. Рука больше не болела — это было первой странностью. Он пошевелил пальцами: никакой боли, никакой скованности. Будто укуса и не было вовсе. Но что-то было не так. Очень, очень не так. Жар. Невыносимый жар, поднимающийся откуда-то изнутри, из самой глубины его существа. Сонхва резко откинул одеяло, но это не помогло. Он горел — не снаружи, а изнутри, словно в его венах текла расплавленная лава. — Что… что происходит?..— его голос прозвучал странно — хрипло, с каким-то непонятным шипящим призвуком. Сонхва попытался встать и вскрикнул от неожиданности: его правая рука — та самая, укушенная — изменилась, причём изменилась странно: там, где раньше была бледная человеческая кожа, теперь блестела чешуя. Чёрная, гладкая, переливающаяся в лунном свете подобно отполированному обсидиану. Чешуя покрывала руку от кончиков пальцев до локтя, и пока Сонхва смотрел на неё в ужасе, она медленно, неумолимо «росла» и ползла выше. — Нет… нет, нет, нет! Он вскочил с кровати, опрокинув табурет, и бросился к старому зеркалу в углу комнаты. То, что он увидел в мутном стекле, заставило его отшатнуться. Его глаза горели. Не в переносном смысле — они буквально светились ярким фиолетовым огнём. Зрачки сузились в вертикальные щели, как у… как у змеи. — Это сон, — прошептал в отчаянии Сонхва, хватаясь за край стола. — Это просто сон. Кошмар. Лихорадка от укуса… Но он знал и видел, что это, увы, был не сон. Каждое ощущение было слишком реальным, слишком острым. Он чувствовал, как чешуя появляется на его шее, ощущал каждую чешуйку — прохладную, гладкую, чужеродную. И вместе с его неожиданной трансформацией пришло нечто ещё. Ярость. Она накатила волной, затопила разум тёмной, сильнейшей и необъяснимой злобой. Сонхва стиснул зубы, пытаясь противостоять этому чувству, но оно было слишком сильным. Гнев без причины, ненависть без объекта — просто чистое, концентрированное желание уничтожать. «Выйди наружу» — шептал голос в его голове — это был не его голос, а незнакомый, чужой, холодный. — «Найди их. Накажи. Они все виноваты. Все они заслуживают боли.» — Нет! — Сонхва ударил кулаком по столу, и дерево треснуло под его ударом. — Я не… я не хочу этого! «Хочешь. Ты всегда хотел. Они смеялись над тобой, называли чудаком, сторонились тебя. Теперь ты можешь заставить их заплатить.» Образы замелькали перед глазами: дети, которые дразнили его в детстве за то, что он разговаривает с растениями. Торговец, который обсчитывал его на рынке. Лорд, который смотрел на травника свысока, как на грязь под сапогами. Но сейчас… Сейчас же ничего этого не было! Каждый житель уважал его, был благодарен за спасённую жизнь и лечение… И, напоследок, в его разуме мелькнул Хонджун. Образ друга вспыхнул в сознании, и вместе с ним — странная, необъяснимая злоба. «Он считает тебя слабым. Считает, что ты ни на что не способен без его защиты» — НЕТ! — вскрикнул Сонхва и упал на колени, обхватив голову руками. Ногти — когда они стали такими острыми? — впились в кожу, и боль немного отрезвила его. Он дышал прерывисто, тяжело, загнанно, как зверь в клетке. Страх. Под слоем ярости он чувствовал страх — настоящий, его собственный страх. Он боялся того, чем становился. Боялся потерять себя в этой тьме. — Я — Сонхва, — прошептал он, словно заклинание. — Я — травник. Я лечу людей. Я… я не монстр. Я не хочу вредить… Минуты тянулись бесконечно, словно часы. Постепенно, очень медленно ярость начала отступать. Чешуя на руке и шее медленно отступала, пока и вовсе не исчезла. Фиолетовое сияние в глазах потускнело и глаза Сонхва стали карими, как прежде. Парень поднялся на дрожащих ногах и снова посмотрел в зеркало. На него глядел он — все тот же парень, каким он и всегда был. Но вместе с этим травник теперь чувствовал что-то чужое внутри себя… «Что со мной происходит?» — данная мысль была ясной и холодной. Он знал ответ. Все годы изучения трав, ядов и проклятий не прошли даром. Были легенды — древние, полузабытые — о тех, кого коснулась змеиная магия. О людях, которые после укуса определённых змей начинали… меняться. И меняться страшно. Но Сонхва думал, что это всего лишь старые легенды и сказки. Страшилки для детей. Он посмотрел на свою руку, что была укушена, и буквально недавно была покрыта чешуёй, которая на данный момент сошла… Нет. Не сказки. До рассвета оставалось несколько часов. Сонхва сел на пол спиной к стене и обхватил колени руками. Он не знал, что будет дальше. Не знал, повторится ли это. Не знал, есть ли способ исцелиться от данного недуга. Но одно он знал точно: жизнь, которую он всегда знал, закончилась этой ночью. Конечно, сейчас всё пришло в норму, Сонхва выглядел как обычный человек. Но он помнил. Помнил каждое мгновение этого ночного кошмара. Помнил ярость, шептавшую ему страшные вещи. Помнил, как близко он был к тому, чтобы выйти в ночь и сотворить что-то ужасное. И сколько бы невинных жизней тогда пострадало, не сдержи он себя?.. Это случится снова. Сонхва понял он с леденящей ясностью и ужасом. И в следующий раз может быть хуже. Где-то за окном прокричал петух, возвещая начало нового дня. Но в этот рассвет Сонхва не двинулся с места. Он сидел и смотрел на свои руки — обычные, человеческие руки — и думал о том, сколько же времени у него осталось. Сколько времени, прежде чем яростный монстр внутри него снова возьмёт верх и даст знать о себе… Утренний солнечный лучик, пробившийся сквозь щель в ставне хижины, упал прямо на полузакрытые веки Сонхва. Он не открыл глаза. Лежал неподвижно, прислушиваясь к тишине. К собственному дыханию. К стуку сердца — ровному, человеческому. Не шипению. Не грохоту звериного сердца. Просто сердца. Его сердца. Он медленно поднял правую руку. Перевернул ладонью вверх. Кожа — бледная, и гладкая, как раньше. Ни чешуи. Ни когтей. Ни следа укуса. Две крошечные точки, похожие на укус комара, едва различимые в свете утра. Было ли всё это на самом деле? Его пальцы дрогнули. Воспоминание ударило, словно удар кнута: фиолетовое пламя в глазах. Холод чешуи на шее. Шёпот в голове: «Он считает тебя слабым». Сонхва сел так резко, что голова закружилась. Сердце заколотилось слишком быстро. Слишком громко. — Было, — прошептал он хрипло. — Это было. Он сполз с кровати на колени, прижав ладони к полу. Доски на полу были прохладными, шершавыми. Реальными. Он вдохнул глубоко запах сушёной мелиссы с потолка, старого дерева, вчерашнего дыма в очаге. Запах его дома. Но сегодня он казался совершенно другим — слишком ярким, слишком острым. Он различал отдельные ноты: горечь полыни, сладость лаванды, кислинку плесени в углу за шкафом. Обоняние обострилось до боли. Сонхва поднялся, подошёл к зеркалу. Отражение теперь показало уставшего молодого человека с тёмными кругами под глазами, растрёпанными волосами и побледневшими губами. Обычное лицо. Человеческое. Но в глубине карих глаз мелькало нечто новое — тень, которую он никогда раньше там не видел. Тень, похожая на страх. — Ты травник, — сказал он своему отражению. Голос дрогнул. — Ты знаешь яды. Ты знаешь, как их лечить. Ты справишься. Но теперь эти слова звучали пусто. Как заклинание, в которое сам перестал верить. Первые часы дня прошли в лихорадочной деятельности. Сонхва пытался вернуться к ритуалу. Обычному. Привычному. Он развёл огонь в очаге, поставил котелок с водой. Достал вчерашние лунные цветы, что успел собрать, аккуратно переложил их в хрустальный сосуд с оливковым маслом — настаивать на солнце. Его пальцы, обычно такие уверенные, теперь спотыкались. Серп упал на пол с громким звоном. Он поднял его, вытер пот со лба тыльной стороной ладони. И тогда случилось первое. Он стоял у окна, глядя, как соседский мальчик гоняет кур по двору. Ребёнок смеялся, кидал в птиц горстку зерна. Обычная, беззаботная и совершенно ничего не предвещавшая сцена. Но вдруг Сонхва почувствовал — не в ушах, а внутри черепа — тихое, едва уловимое шипение. Не извне. Изнутри. Как эхо кошмара прошлой ночи. Он резко отшатнулся от окна, прижав ладони к вискам: — Нет. Нет, нет, нет… Шипение стихло. Осталась лишь пульсация в висках и холодный пот на спине. Он посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Но под кожей, в глубине вен, он ощущал что-то — тёплый, скользкий ручеёк, текущий от укушенного запястья к сердцу. Яд? Или что-то другое? Он бросился к полкам, снял потрёпанную кожаную папку — «Записи травника». Страницы, исписанные мелким, аккуратным почерком, пахли воском и старостью. Он листал лихорадочно: — «Укусы змей», «Противоядия», «Лихорадки после укусов»… Нашёл. «Гадюка обыкновенная: отёк, боль, головокружение. Проходит за 3-4 дня. Осложнения редки». — И ничего о чешуе. Ничего о фиолетовых глазах. Ничего о шипящем голосе в голове. Он вытащил ещё одну книгу — древний свиток в потускневшем переплёте, который бабушка называла «Сказаниями Тёмного Леса». Лист был хрупким, как осенний лист. Он читал, нервно сглатывая ком в горле: — «…и тот, кого коснётся Змея Тени, несущая в жилах кровь Древнего Зла, обречён на путь превращения. Сначала — гнев, не ведающий причины. Потом — плоть, изменяющая облик. В конце — душа, поглощённая тьмой. Лишь Ледяная Роза, цветущая в Городе Забытых Слез, может растопить проклятие…» Сонхва замер. Сердце замерло. Ледяная Роза. Слова, которые он слышал только в детских сказках. Легенда. Бессмыслица. Но сейчас, в свете утреннего солнца, после того ночного кошмара, они звучали как приговор. И одновременно как надежда. Он продолжил рассматривать свиток. Там была иллюстрация: цветок изо льда, с лепестками, похожими на кристаллы, и сердцевиной, пульсирующей холодным светом. Подпись: «Роза тает лишь от тепла чистого сердца. Её лепестки исцеляют проклятых, а шипы возвращают зрение слепым». Слепым. Слово ударило его, как пощёчина. Он сразу вспомнил Хонджуна — его смех, его карие глаза, всегда полные жизни и радости. «Слепым». Почему это слово всплыло именно сейчас? Он отбросил свиток, будто тот обжёг ему пальцы. Галлюцинация. Стресс. Его разум сейчас выдумывал связи, которых не существовало вовсе. Но тревога уже вцепилась в него мёртвой хваткой. К полудню тревога постепенно превратилась в паранойю. Он пытался варить отвар из корня алтея для старухи Ли. Руки держали ложку, но мысли были далеко. Что, если это повторится днём? Что, если я выйду на улицу, и вдруг…? Он представил, как его глаза вспыхивают фиолетовым огнём посреди рынка. Как чешуя расползается по рукам на глазах у детей. Как он хватает кого-то за горло… — …Хватит! — выкрикнул он вслух и швырнул ложку в котелок. Брызги горячей воды обожгли руку, но он почти не почувствовал боли. Больше не чувствовал. Он подошёл к двери. Рука потянулась к засову. Выйди. Просто выйди. Подыши воздухом. Ты же не можешь сидеть здесь вечно. Пальцы замерли в сантиметре от дерева. За дверью — мир. Люди. Дети. Хонджун вернётся сегодня вечером. Он зайдёт сюда, как всегда, с улыбкой, с кружкой соджу в руке. «Эй, Сонхва! Как дела?» И что же он увидит? Друга, который дрожит от страха перед собственной тенью? Друга, в чьих глазах может вспыхнуть убийственный гнев? Сонхва отступил от двери, как от пропасти. Сел на табурет, обхватил голову руками. Дышал глубоко, считая вдохи: раз, два, три… Как учили при панических атаках. Но сегодня это не помогало. Внезапно — стук в дверь.Сонхва подскочил, сердце екнуло. Кто? — Сонхва? Ты дома? — голос старухи Ли, хриплый, но добродушный. — Принесла тебе мёд. Спасибо за вчерашнюю мазь, колени как новые! Он замер. Руки сжались в кулаки. Открой. Просто открой. Она старая, добрая. Она не увидит… Но что, если увидит? Что, если в её глазах он вдруг увидит отвращение? Или страх? Что, если его рука, потянувшись за горшочком с мёдом, вдруг покроется чешуёй прямо на её глазах? — Сонхва? — снова позвала она. — Ты болен? Он прижал ладонь ко рту, чтобы не выдать дыхания. Молчал. Сидел, вжавшись в угол, пока шаги старухи не удалились, а её ворчание — «Наверное, спит… молодой парень, а спит как младенец» — не стихло вдали. Слёзы жгли глаза. Стыд. Горячий, обжигающий стыд. Он предал доверие. Предал доброту. Но страх был сильнее. День тянулся, как пытка. Он пытался читать. Строки плыли перед глазами. Пытался сортировать травы. Руки путали пучки, рассыпали семена. Каждый звук за окном — лай собаки, смех детей, скрип телеги — заставлял его вздрагивать. Каждый раз он ждал: сейчас. Сейчас начнётся. Чувствовал, как под кожей шевелится что-то тёплое и скользкое. Воображение рисовало чешую, выползающую из-под рубашки. Он подошёл к зеркалу в сотый раз. Вгляделся в своё отражение. И вдруг — мелькнуло. На мгновение, меньше чем на миг — в глубине зрачка вспыхнул фиолетовый отсвет. Как отблеск заката на воде. Исчез так же быстро, как появился. Но Сонхва отшатнулся, задыхаясь. — Это в голове, — прошептал он. — Это в голове, это в голове… Но зеркало молчало. И отражение смотрело на него с той же тенью в глазах. К вечеру он сидел на полу у очага, обхватив колени. В хижине сгущались сумерки. Он не зажигал свечи. Боялся увидеть в пламени отблеск фиолетового огня. Боялся, что тени на стенах примут облик змей. Где-то за стенами деревни закричал филин. Сонхва вздрогнул. Звук был похож на шипение. Он вспомнил Хонджуна. Его смех. Его руку на своём плече. «Увидимся вечером в таверне! Первая кружка соджу за мной!» Друг ждал его. Друг верил, что всё в порядке. А он сидит здесь, в темноте, прячется от собственной тени. Стыд смешался со страхом, образовав горькую, несмываемую грязь в душе. Но сильнее всего было другое чувство — холодное, чёткое, как лезвие ножа — я не могу так жить. Он не мог выйти на улицу. Не мог встретить друга. Не мог продолжать притворяться, что всё нормально. Потому что ненормально. Всё ненормально. И завтра будет хуже. И послезавтра — ещё хуже. Он это знал. Чувствовал это в каждой клеточке тела — в том самом скользком ручейке под кожей. Он поднялся, подошёл к столу. Достал пергамент, чернильницу, гусиное перо. Рука дрожала, но он заставил себя писать. Медленно, чётко: «Хонджун. Прости. Я не могу прийти. Я болен. Не ищи меня. Не приходи сюда. Это важно. Пожалуйста, поверь мне. Твой друг, Сонхва». Он свернул записку, запечатал воском. Положил на край стола — там, где Хонджун всегда оставлял ему что-то. Пусть найдёт. Пусть поймёт, что я не бросил его. Просто… не могу. Затем он подошёл к двери. Снял засов. Открыл ставень настежь. Впустил в хижину прохладный ночной воздух, пахнущий росой и далёким дождём. Посмотрел на улицу — тихую, пустынную, освещённую луной. На соседние хижины, где горел свет в окнах. На жизнь, которая продолжалась теперь без него. И закрыл дверь. Задвинул засов. Два раза. Потом притащил тяжёлый сундук и приставил к двери. Не для защиты от кого-то снаружи. Для защиты от себя. Он сел на пол спиной к двери, обхватил колени. Смотрел, как луна ползёт по небу за окном. Ждал. Сердце колотилось. В висках стучала кровь. Под кожей — шевеление. В голове — тишина, которая была страшнее любого шипения. — Пожалуйста, — молил он кого-то, кого не знал. — Дай мне силу. Дай мне выдержать. Не позволь мне причинить боль тому, кого люблю. Где-то вдалеке, за холмами, прокричала сова. И Сонхва, травник из маленькой деревушки, последний из своего рода, впервые в жизни почувствовал, что одиночество — это не отсутствие людей рядом. Это когда ты сидишь в запертой комнате, а монстр, от которого ты прячёшься, — это ты сам.