Ледяная Роза

Дни перестали отличаться для Сонхва. Травник понял это не сразу — сначала казалось, что он просто пережидает, что вот-вот найдёт объяснение, выварит нужный отвар, отыщет в записях травников строчку, которая всё вернет на круги своя, как это происходило и раньше. Но время тянулось вязко, как смола, и каждый новый рассвет приносил одно и то же: усталое тело, натянутые нервы и страх, который не уходил даже тогда, когда солнце било в окна так ярко, что казалось, что от него можно ослепнуть. Он больше не выходил наружу. Сначала — один день. Потом второй. Потом Сонхва и вовсе перестал считать, и этим одиноким дням взаперти счёт был потерян. Еда для него стала пресной: он жевал хлеб, не чувствуя вкуса, пил воду, не утоляя жажды. Время от времени заставлял себя готовить отвары — не потому что они помогали, а потому что это было единственным привычным действием, которое ещё держало его разум в человеческих границах. Он сортировал травы по пучкам, переставлял горшочки на полках, натирал ступку до блеска, как будто бы чистота могла выгнать из него то, что поселилось под кожей. Иногда ему удавалось забыться на час-другой: он утыкался взглядом в старый свиток, читал, перечитывал, вцеплялся в слова. А потом — случайный звук за окном, лай собаки, случайные разговоры на улице, стук телеги, — и внутри что-то дёргалось. Не ярость, ещё нет. Лишь её тень, предвестник. Сонхва научился узнавать этот момент по физическому ощущению. Это было так: как будто под ребром, ближе к сердцу, открывалась крохотная щель — и оттуда начинало тянуть горячим воздухом. Тепло расползалось по груди и поднималось к горлу, и язык становился сухим, словно его посыпали песком. Тогда он переставал дышать на мгновение и ждал… Иногда, если он был внимателен, всё сходило на нет. Но иногда и нет. Однажды днём он наклонился, чтобы поднять с пола рассыпанные семена фенхеля. Обычная работа, мелочь. В этот миг за окном крикнули дети — кто-то кого-то догнал, кто-то упал, кто-то засмеялся. И Сонхва вдруг почувствовал, как от звука в голове будто щёлкнуло. Ничего не произошло внешне. Он просто застыл, сидя на коленях. Семена рассыпались по доскам, в ушах зазвенело. Внутри поднялась волна — тяжёлая и тёмная. Он поднял руку — и увидел, как на тыльной стороне ладони появилась чешуйка. Одна единственная. Плоская, чёрная, идеально гладкая. Она выглядела неестественно красивой, но настолько чужой, что от неё хотелось оторвать кожу. Сонхва отшатнулся, ударившись плечом о стол, и зажал руку другой ладонью, будто мог спрятать от самого себя. Сердце билось бешено. Глаза защипало — то ли от слёз, то ли от чего-то другого. Он смотрел, не моргая, пока чешуйка не исчезла, втянувшись обратно под кожу, оставив после себя неприятное холодное покалывание. После этого он окончательно перестал открывать дверь в свою хижину. Он передвинул сундук обратно — тот самый тяжёлый, с металлическими скобами, который всегда стоял у стены. Подтащил к двери, подпер. Потом ещё раз проверил засов. Потом ещё. Не потому что боялся вора, они не пугали его. Он боялся того, что было за дверью — люди. А точнее: он боялся того, что в нём есть часть, которая может снова захотеть всех уничтожить. Итак травник, который раньше всегда лечил детей от жара и делал мази от ожогов, теперь боялся оказаться рядом с живым человеком. Потому что теперь любой живой человек мог стать его целью. И это было самым страшным…

***

Вечер, когда пришёл Хонджун, начался тихо. Сонхва ещё днём почувствовал слабый дождевой запах — не дождь, а его обещание. Воздух стал тяжёлым, и свет в окне был тусклым, будто кто-то натянул серую ткань между солнцем и землёй. В хижине пахло сухими травами и холодным камнем. Сонхва сидел на полу у очага, не разводя огня — он экономил дрова, хотя и не понимал сам, для чего. Будто для будущего, которое могло и не наступить. Он перебирал в пальцах тонкий стебелёк полыни, крошил его, чувствуя горечь даже по запаху. Мысли ходили кругами: Ледяная Роза. Город. Легенда. Чушь. Но что, если нет?.. Каждый раз, когда он пытался сделать шаг дальше в рассуждениях, перед глазами вставал образ: фиолетовые глаза в зеркале, резкая ярость, шёпот в голове, приказывающий отомстить… От навязчивых мыслей Сонхва сжал полынь так сильно, что она рассыпалась в пыль. И тогда раздался стук. Сначала тихий — будто тот, кто стоял за дверью делал это нерешительно. Потом ещё раз, уже увереннее. Деревянная дверь дрогнула, и пыль с притолоки осыпалась вниз. Сонхва замер так резко, будто его пронзили иглой. Стук повторился. — Сонхва? — голос был знаком до боли. Тёплый, родной, с той самой интонацией, от которой Сонхва раньше становилось спокойнее. — Сонхва, ты дома? Сердце подпрыгнуло к горлу. На мгновение в груди вспыхнула радость — почти детская: Хонджун здесь. Он вернулся. Но радость тут же сменилась паникой. Внутри что-то шевельнулось — и Сонхва почувствовал тот самый жар под рёбрами, как предвестник ярости. Он не двинулся. Даже дыхание задержал. Снова стук. — Я не видел тебя уже… — Хонджун замолчал, считая про себя. — Уже много дней. На рынке тебя нет. В нашей таверне тебя нет. Люди говорят, твоя дверь теперь закрыта. Ты болен? Скажи хоть слово, пока я не надумал худшего… Сонхва прикусил губу до крови. Боль помогла удержаться в реальности. Он не мог открыть, мог впустить, не мог даже отвечать, он боялся, что его голос может дрогнуть, выдать страх, выдать «ненормальность». — Сонхва, — теперь в голосе Хонджуна была настоящая тревога. — Я знаю, что ты там. Я… Я чувствую это. Ты же не мог просто взять и исчезнуть… Стук стал сильнее. Не грубо, но настойчиво — как у человека, который явно не уйдёт просто так. Сонхва медленно поднялся на свои дрожащие ноги. Он сделал шаг к двери — и тут же остановился. Под кожей, на запястье, будто прошла прохладная волна. Он посмотрел вниз — кожа была обычной. Но он знал: в любой момент всё может пойти не так. — Уходи… — голос Сонхва вышел едва слышным и похожим на шёпот. — Пожалуйста, уходи, Хонджун… Пауза. Потом, словно не поверив услышанному, Хонджун наконец подал голос: — Что? Сонхва, это ты? Почему ты шепчешь? Ты ранен? Сонхва сжал руки в кулак. Ногти впились в его ладони. — Уходи, — повторил он тише, но жёстче. — Мне… Нельзя… За дверью послышался звук, будто Хонджун наклонился ближе, прижимая ухо к дереву, чтобы прислушаться: — Нельзя? — он произнёс осторожно и с тревогой. — Сонхва, ты меня пугаешь… Если ты болен, я могу позвать лекаря… Если у тебя проблемы с лордом — я разберусь с этим… Если кто-то тебе угрожает… —…Не надо! — Сонхва резко вздохнул, и в этот миг внутри него вспыхнул жар. Слишком быстро, слишком ярко. В его горле пересохло. Он испугался, что сейчас шипение сорвётся с губ вместо слов. Он заставил себя говорить тише и медленнее: — Я… В порядке… Просто… уходи… Не приходи больше… За дверью повисла тишина. Такая, что Сонхва слышал, как капли наступающего дождя начинают тихо барабанить по крыше, а потом голос Хонджуна, низкий и упрямый: — Нет, так не бывает. Ты не в порядке. Я это слышу. — Он коротко выдохнул. — Сонхва, открой. Или… Или я войду сам! Сонхва отступил на шаг, будто слова были ударом: — Не смей… — прошептал он. — Я прошу… Не смей… Снаружи послышался звук металлической пряжки, потом — скрип. Хонджун сейчас явно проверял дверь. Сонхва помнил, что его дверь подпиралась сундуком. Но так же он помнил, что Хонджун рыцарь и сила для него была привычным делом. Дерево скрипнуло. Сонхва метнулся вперёд, будто хотел попытаться удержать дверь руками — и тут же остановился. Ну уж нет, если он дотронется, то это напряжение выльется в ярость, и… Сундук дрогнул и дверь поддалась. Засов, уже старый и изношенный не выдержал — дерево вырвало крепление. Сонхва успел отступить в сторону, когда дверь открывалась. В проёме стоял Хонджун без шлема, в дорожной куртке поверх кольчуги, а его волосы влажные от мороси, рыжие кудри прилипли к вискам. На лице читались усталость и раздражение, но они исчезли, едва он увидел Сонхва. Хонджун замер. Сначала его взгляд пробежался по самой хижине: тёмно, неуютно, беспорядок — совершенно не похоже на Сонхва, у которого всегда было уютно и всё аккуратно и бережно разложено. Потом его взгляд пробежался по самому травнику. Сонхва стоял босиком на деревянном полу, сильно исхудавший, щёки впали, а губы были сухие, словно после долгой лихорадки. А главное, травник не смотрел на него. Он смотрел в пол. Будто стыдился и боялся, будто не имел права поднять глаза. Хонджун сделал шаг внутрь, и мокрые капли с его плаща упали на пол. — Сонхва… — выдохнул он. Голос стал мягким и испуганным. — Что с тобой? Ты… Ты выглядишь так, словно тебя держали в заточении силой… Сонхва не ответил ему. В его горле словно застрял комок. Если он откроет рот, из него может вырваться всё: страх, правда, шипение, ярость… Хонджун оглянулся на дверь, на сломанный засов, на сундук, который стоял теперь криво. Его брови нахмурились. — Ты… Запирался? — спросил он медленно, пытаясь глядеть Сонхва в глаза. — Но… От кого?.. От меня?.. Сонхва вжал голову в плечи, будто хотел стать меньше. Ему хотелось исчезнуть в стену, раствориться в запахах трав, стать пылью… — Уходи, — наконец выдавил он, и голос прозвучал глухо. — Пожалуйста… Хонджун не двинулся. Он сделал ещё шаг, но остановился, будто боялся напугать Сонхва. — Нет, — сказал он тихо. — Я не уйду, пока не пойму, что происходит. Ты мне как брат… — Он проглотил слова, потом добавил осторожнее: — Ты же знаешь это?.. Сонхва молчал. Дрожь прошла по рукам. Он ощущал, как по телу расползается напряжение — то была не ярость, но её тень. Он боялся поднять взгляд и встретиться глазами с Хонджуном. Боялся увидеть в его лице страх. Или хуже — жалость… — Я… Болен… — наконец сказал Сонхва. Это было единственное, что он мог произнести, не соврав полностью. — Это… Заразно… Уходи… Хонджун резко поднял голову: — Заразно? — Он явно попытался понять, но в голосе уже звучало недоверие. — Сонхва, ты травник. Ты бы не стал прятаться от простуды. Ты бы не боялся лихорадки. Что ты натворил? Что случилось?.. Сонхва закрыл глаза на секунду. Внутри снова вспыхнул образ: гадюка, укушенное запястье, чешуя, фиолетовый огонь в глазах. — Я не могу объяснить, — выдохнул он. — Просто… Уходи. Пока я могу… Просить… Эта фраза заставила Хонджуна напрячься. Он будто уловил и почувствовал в ней что-то опасное, но не понял, что именно. — Пока ты можешь просить? — медленно повторил он. — Сонхва… Ты пугаешь меня... Сонхва сглотнул. В горле было сухо. Он ощущал, как изнутри поднимается жар — слабый, но настойчивый. Он сделал шаг назад, ближе к столу, словно хотел держать расстояние. — Пожалуйста, — почти беззвучно сказал он. — Уходи, Хонджун. Я… Не хочу, чтобы ты был рядом… Хонджун смотрел на него так, словно перед ним стоял не человек, а раненое животное, которое не знает, кусаться или позволить помочь себе. И, как рыцарь, Хонджун выбрал единственное, что умел: не отступать. Он медленно снял перчатку, положил её на стол, показывая, что не собирается хвататься за меч. Его движения были осторожными, непривычными для него. — Хорошо, — сказал он спокойно. — Я не буду задавать лишних вопросов, если ты не хочешь. Но я вижу, что ты истощён. Ты не выходил. Ты… — он запнулся, глядя на потухший очаг и пустые миски. — Ты даже почти не ел, так ведь?.. Сонхва отвернулся от Хонджуна ещё сильнее, будто слова «не ел» и «истощён» были унизительными для него. — Могу я чем-то помочь? — спросил Хонджун мягко. — Принести тебе еды? Дров? Попить? Или… — он замолчал, выбирая выражение, — или просто посидеть здесь, пока ты не скажешь хоть что-нибудь, что даст мне понять, что ты живой и со мной… Сонхва услышал в этой фразе то, что не мог вынести: с Хонджуном. Близость. Присутствие. Риск. Он поднял голову на долю секунды — и тут же опустил снова. Этого мгновения вполне хватило, чтобы увидеть лицо Хонджуна совсем близко: тревожные глаза, сжатые губы, напряжение… И хватило, чтобы его собственное сердце, предательски, болезненно сжалось от желания — просто быть человеком рядом с другим человеком… Но он не мог. Не сейчас. — Уходи, — повторил Сонхва, уже не умоляюще, а почти пусто. — Ты не понимаешь… Я… опасен. Хонджун побледнел. — Опасен? — переспросил он глухо. — Сонхва… Кому ты можешь быть опасен? Ты лечишь людей… Сонхва опустил взгляд на свои руки. Обычные руки. Человеческие. Но он помнил, какими они становились ночью. Он прошептал, едва слышно: — Я не уверен, что это ненадолго… Хонджун сделал ещё шаг — слишком близко, что ещё больше напрягло Сонхва. — Тогда я тем более не уйду, — сказал Хонджун упрямо. — Потому что если ты не уверен в себе, я должен быть рядом, слышишь? — Он понизил голос, почти до шёпота. — Скажи мне, что тебе нужно, и я сделаю… Что угодно… Сонхва закрыл глаза. Что угодно… Если бы Хонджун знал всю правду и происходящее, он бы не сказал этого так легко… Если бы Сонхва сказал правду… Он мог бы навсегда потерять его. Или, что страшнее, мог бы однажды причинить ему боль… И всё же часть Сонхва — человеческая, отчаянно уставшая, тянулась к этой протянутой руке помощи, как к свету. Он тихо, почти невнятно выдохнул: — Я… Не знаю… И в этом «не знаю» было всё: страх, стыд, бессилие и тонкая, едва живая надежда — что если Хонджун останется ещё чуть-чуть, ему не придётся встречать следующую ночь в одиночестве. Тишина в хижине была хрупкой. Сонхва стоял опустив голову, чувствуя на себе взгляд Хонджуна — тёплый, встревоженный, полный той упрямой заботы, от которой хотелось одновременно и убежать и принять её. Слова «я не знаю» ещё висели в воздухе, растворяясь в запахе сырости и старых трав… И тогда он почувствовал это. Сначала едва уловимо, как будто кто-то провёл ледяным пальцем вдоль позвоночника, от копчика к затылку. Потом — жар. Тот самый, знакомый, ненавистный. Он вспыхнул под рёбрами, как уголёк и начал расползаться по груди, по рукам, по горлу… Сонхва вздрогнул. Нет… Не сейчас… Только не сейчас… Он сжал кулаки так сильно, что ногти — обычные, человеческие ногти — впились в ладони. Боль должна была помочь ему… Должна была отвлечь… Но жар продолжал подниматься, и вместе с ним пришло шипение — не снаружи, а изнутри… Он здесь, рядом, беззащитный, доверяет тебе. — Уходи… — голос Сонхва изменился. Стал низким, более хриплым, с тем самым сухим призвуком, который он слышал в ту первую ночь. — Хонджун… Уходи… Сейчас же… Хонджун нахмурился, сделав полшага назад — не от страха, а от неожиданности. — Сонхва, что… — Я сказал — уходи! — Сонхва резко поднял голову, его голос прозвучал так же резко. И Хонджун увидел… Глаза Сонхва горели. Не отражали свет, не блестели — именно горели, как два фиолетовых факела в глубине глазниц. Свет был неестественным, пульсирующим, он отбрасывал лиловые тени на стены хижины, потолок, и лицо самого Хонджуна. Зрачки Сонхва сузились в вертикальные щели — змеиные, чужие, нечеловеческие. Хонджун отпрянул. Его спина ударилась о дверной косяк. Рука инстинктивно потянулась к поясу, где обычно висел меч, но меча сейчас не было — он оставил его у коня, не ожидая опасности в доме друга. — Сонхва… — его голос дрогнул. Впервые за всё время их знакомства Хонджун выглядел испуганным. — Что… Что с тобой творится? Твои глаза… Сонхва не ответил. Он не мог ответить. Внутри него что-то сломалось: тонкая стена, которую он возводил все эти дни, рухнула под напором тёмной волны. Ярость затопила разум, вытеснив все мысли, вытеснив страх, вытеснив его самого. Осталось только одно: горячее и пульсирующее желание действовать. Он смотрит на тебя. Он видит, какой ты на самом деле. Он расскажет другим. Они придут. С факелами, с вилами. Они сожгут тебя, словно ведьму… Голос в голове Сонхва был ядовитым, скользким и убедительным. Останови его, пока он не ушёл. Пока не стало слишком поздно… Сонхва сделал шаг вперёд. Движение было плавным, текучим, нечеловеческим. Его тело двигалось иначе, словно суставы стали гибче, словно мышцы перестроились за доли секунды. На шее, под воротом рубашки, проступила чёрная чешуя — она расползалась вверх к подбородку. — Сонхва, стой! — Хонджун поднял руки в примирительном жесте. — Это я! Это Хонджун! Мы… Он не успел договорить. Сонхва бросился. Не как человек — как змея: стремительно, бесшумно, смертоносно. Его рука, ранее укушенная, покрытая чешуёй до локтя, метнулась вперёд. Когти — чёрные, острые, выросшие за секунду — полоснули воздух. Хонджун успел отшатнуться, но недостаточно быстро. Когти прошлись по его лицу — от виска до скулы, задев глаза. Боль была такой внезапной, такой ослепительной, что рыцарь не сразу понял, что произошло. А потом мир погас. Хонджун упал на колени, схватившись за лицо. Между пальцев потекло что-то тёплое, липкое. Он больше ничего не видел, только красную пульсирующую темноту, только чувствовал вспышки боли, взрывающиеся в черепе. — А… ай. — из его горла вырвался хриплый звук. Сонхва замер над ним. На долю секунды — всего на долю секунды — сквозь багровую пелену ярости пробилось что-то другое. Он увидел: Хонджун на коленях, кровь на его руках. Кровь на когтях Сонхва. Рыжие волосы рыцаря, потемневшие от влаги. Скрюченные пальцы, прижатые к лицу. И тишина. Страшная, оглушительная тишина. Что я наделал? Мысль была его собственной — слабой, человеческой, тонущей в море тьмы. Что я наделал?! Сонхва отступил на шаг. Потом ещё на один. Его дыхание стало рваным, хриплым. Чешуя на руках начала бледнеть, втягиваться обратно под кожу. Фиолетовый огонь в глазах замерцал, угасая. Но было уже поздно. Хонджун не двигался. Только его плечи вздрагивали — мелко, беззвучно. И кровь продолжала капать на деревянный пол, впитываясь в щели между досками. Этот звук был сейчас громче, чем любой крик… Это был удар прямо в сердце Сонхва. Он рухнул на пол рядом с другом. — Хонджун… — прошептал он, и голос был его — человеческий, дрожащий, полный ужаса от содеянного. — Боги… Нет… Нет, нет!.. Кровь… Было столько крови… Она сочилась между пальцами Хонджуна, капала на пол, смешиваясь с пылью и опилками от сломанного стола. Рыцарь корчился, его тело изгибалось в агонии, а руки судорожно прижимались к лицу. Из-под ладоней пробивался красный ручеёк, стекая по щекам, по шее, пачкая куртку. Что я наделал? Монстр… Я монстр. Прости, прости, прости… Но Сонхва не дал отчаянию взять верх. Не сейчас… Время для слёз и самоуничижения придёт позже, если оно вообще придёт. Сейчас прямо перед ним Хонджун истекал кровью. Его лучший друг. Единственный, кто всегда верил в него. И Сонхва, травник, сейчас знал, что ему делать. Руки, всё ещё дрожащие, но точные метнулись к полкам с травами. — Держись, — бормотал он, перехватывая чистые тряпки, флаконы, ступку. — Держись, друг… Я все исправлю. Я… Я должен исправить… Сначала — остановить кровь. Сонхва схватил нож и разрезал рукава своей рубашки на широкие бинты. Слёзы жгли глаза, капали на руки, но он не вытирал их. Идиот. Убийца. Ты клялся лечить и спасать. А вместо этого… Сонхва тут же отогнал мысли, сосредоточившись на работе. Хонджун стонал от боли, пытаясь сесть, но травник мягко, но твёрдо прижал его плечо к полу. — Не шевелись… Доверься мне… Он осторожно отодвинул окровавленные ладони Хонджуна. Раны были страшными: глубокие борозды от виска до скулы, пересекающие брови, веки, щёки. Когти задели глаза — оба. Хонджун не видел. Он больше не мог видеть… Сердце Сонхва сжалось в комок, но руки не остановились. Он растёр в ступке зверобой, тысячелистник и кору дуба — лучшее, что было под рукой для остановки крови и очищения, а после добавил настойку арники и смешал в густую пасту. Припарка шипела, пропитывая бинты, источая резкий травяной запах, перебивающий медный привкус крови. Сонхва накладывал повязку слой за слоем: сначала на глаза, плотно, но не слишком, чтобы не давить на раны, потом на виски, на щёки. Пальцы двигались быстро, профессионально — годы обучения не прошли даром. Хонджун затих, только его дыхание оставалось тяжёлым и прерывистым. Боль отступала под действием трав, но шок оставался. Когда повязка была готова — белая ткань, быстро пропитывающаяся красным, но держащаяся крепко, Сонхва откинулся назад. Его руки были в крови, а лицо мокрое от слёз. Он смотрел на Хонджуна — неподвижного, слепого, израненного, и его мир рушился. — Прости меня, — прошептал Сонхва, и голос сорвался. Слёзы покатились сильнее, горячие, неудержимые. Он схватил руку друга — ту, что была чистой, — и прижал к своей щеке. — Хонджун... я не хотел. Клянусь, я не хотел. Ты... Ты мой друг... Лучший друг... Единственный, кто... — он всхлипнул, задыхаясь от слёз. — Я сам не знаю, что со мной... Укус... Гадюка в Лощине. С тех пор... Это началось... Чешуя... Фиолетовые глаза... Ярость... Я еле держу это в узде... Днём — терпимо... Ночью... ночью оно берёт верх... Я запирался, прятался. Боялся навредить тебе... Всем... А ты... Ты пришёл... Доверился мне.. — Сонхва зарыдал открыто, плечи тряслись. — Прости... Я монстр... Я не хотел вредить тебе... Никогда... Хонджун шевельнулся под его рукой. Повязка на глазах не позволяла ему видеть, но он сжал пальцы Сонхва — слабо, но осознанно... — Сон... Хва... — голос рыцаря был слабым и хриплым от боли и шока. — Мне больно... Но... Я жив... Ты... Спас.. Сонхва зарыдал сильнее, прижимаясь лбом к руке друга. Спас? Я ослепил тебя... Изуродовал... Из-за меня... И в этот миг, сквозь слёзы и горечь, вспыхнуло воспоминание. Чёткое, как удар. Свиток. Тот самый. Строчка, которую он читал вчера, сегодня, часами... Ледяная Роза тает лишь от тепла чистого сердца. Её лепестки исцеляют проклятых, а шипы возвращают зрение слепым... Слепым. Не просто слово... Это предзнаменование, судьба... Как будто древняя магия выбрала Хонджуна заранее — как лучшего друга, верного, чистого сердцем. Чтобы именно его слепота стала ключом... Или же проклятием... Сонхва замер, слёзы застыли на щеках. Ужас сжал горло холодной рукой. Это не случайность... Та змея, укус, та ярость... А теперь он слепой... Из-за меня... Роза для слепых... Боги, это значит... Я должен был это сделать?... Или всё это часть проклятия?... Он поднял голову, глядя на повязку, пропитанную кровью. На неподвижное теперь лицо Хонджуна. Надежда и отчаяние смешались в груди — Ледяная Роза существовала... И она могла исцелить не только его. Она могла исцелить их обоих. Но цена... Цена была заплачена кровью его лучшего друга. — Держись, — прошептал Сонхва, вытирая слёзы своим разорванным теперь рукавом. — Я найду способ для нас обоих... Клянусь! За окном усилился дождь, барабаня по крыше, смывая следы ночи. Но в хижине травника тени сгущались — и в них зарождался план и путь в неизведанное. Путь внутри, где монстр должен был стать союзником, а не врагом...