Моя прекрасная барыня

— «Урод рода человеческого» — именно так и величала сию барыню Екатерина Великая. В первом пункте последней версии приговора говорится: «Лишить её дворянского названия, и запретить во всей Российской империи, чтоб она ни от кого, никогда, ни в каких судебных местах и ни по каким делам впредь именована не была названием рода ни отца своего, ни мужа». Считается, что она причастна к смерти ста тридцати восьми крепостных! В основном это были молодые красавицы, которые вот-вот должны были пойти под венец. Бóльшую часть она истязала лично, а те, кто не удостаивался такой «чести», были убиты по её распоряжению верными приближёнными — гайдуками. Уже в то время о ней ходило множество слухов! Поговаривали, будто барыня купалась в крови молодых девушек, ела жареных младенцев и не только! Вы, может быть, слышали, что долгое битьё жертв было намеренным, ведь тогда мясо не только лучше отходило от кости, но и становилось мягче? Смотря на переписанную и увеличенную иллюстрацию Курдюмова, я пыталась сдержать гнев. На полотне был изображён апофеоз жестокости. Грузная женщина лет сорока в белом чепчике и неглиже, с искривлённым в ярости лицом, замахнулась увесистой плетью на прикованного к столу мужчину. Её крепостные с ужасом в глазах держали его, не смея выказать наглость и пойти против своей барыни. На фоне этого зверства одни искали спасения в молитве, опустившись на колени, другие в слезах прятали лица. От полотна буквально веяло страданиями, паникой и жестокостью. Казалось, будто все люди, пришедшие на эту выставку, кроме меня самой, не воспринимали всерьёз ни ужасающий смысл этого произведения, ни отвратительных слов экскурсовода. — Умом тронулась, — парень усмехнулся, и я поморщилась от его небрежного тона. — Чего мы застряли на ней? Может, дальше пойдём? — Шутишь? Она вырезала почти всё село! — стукнула его по плечу рыжеволосая девушка. — Как приедем домой, хочу кровавых подробностей. Надо будет найти что-нибудь на Ютубе. — Тебе лишь бы про твоих маньяков. — Я так расслабляюсь! — И всё же, — продолжил наш экскурсовод, стараясь не замечать их маленькую перепалку, — даже такие изверги, как она, достойны того, чтобы их истории были рассказаны до конца. Так вот, спустя шесть лет расследований и судебных разбирательств, её арестовали. Понимаете, при Екатерине Великой, быть может, и запретили на законодательном уровне жаловаться на своих помещиков, вот только этот закон приняли лишь после ареста нашей барыни и суда над ней. Власть Екатерины держалась на поддержке дворян, поэтому она понимала, ей невыгодно идти против помещиков и потакать крепостным во всех их жалобах. Но размах сей барыни был такой, что игнорировать это было уже попросту невозможно. Говорят, те Троицкие пруды, окружавшие её поместье, были заполнены трупами. Я сам в это не верю, ведь там находились колодцы, а в те времена уже знали, что такое трупный яд. Но факт того, что она убивала и приказывала убивать, был неоспорим. — Почему? — я спросила тихо, хотя хотелось кричать во всё горло. За целый час из его рта вылетело столько откровенного вранья, что мне физически стало плохо. Причём эта ложь могла бы быть оправданной, будь она сознательной, но она происходила лишь от невежества и безграмотности. — Простите, что? — он наклонился. — Почему неоспорим? Это ведь восемнадцатый век. Правду никогда не узнаем. — Задокументированные протоколы, хранящиеся в архивах. «Которые ты так никогда и не поднял!» — зло пронеслось в моей голове. Он снисходительно улыбнулся и продолжил: — Да и подумайте сами! Екатерина была очень лояльна к помещикам и максимально негативна к крепостным, так какой прок обращать внимание на знатную барыню и вообще арестовывать её? Я вам отвечу! Ей просто пришлось это сделать! Наша госпожа разошлась в таких масштабах, что вот-вот и крестьяне бы подняли восстание. А это, сами понимаете, не было на руку тогдашней властительнице. А ведь Салтыкову даже не казнили, что тоже говорит о добром расположении Екатерины. — Почти сто сорок человек, представляешь? — раздался шёпот из толпы. — Серийная маньячка. И даже не казнили! Прям как сейчас, да? Убил человек тридцать и сиди себе в тюрьме на налоги обычных людей. Чай там пей, ешь, спи, наслаждайся. Что изменилось-то? — А так как она явно была психопаткой, — прозвучало в ответ. — Сейчас бы ещё и лечили её, как ты выразилась, на налоги наши. — Удивительно здесь то, что все убитые ею являлись молодые девушки, — экскурсовод снова поднял голос, дабы все замолчали. — Юные и красивые, они все были зверски изуродованы и замучены. Чем же они ей насолили? Плохо вымыли пол? Или же ужин приготовили, скажем, пресноватый? Яйцо на завтрак плохо сварили или же чайная ложка лежала на блюдечке слева, а должна была справа? В чём же причина? — Эпи.. кхм, эпилептоидный психопат? — спросила та рыжеволосая девушка, любящая маньяков. — Я просто читала про неё, что... — Ты читала про неё? Тогда зачем ещё смотреть чернуху-то? — возмутился её парень. — И, действительно, это имеет место быть. Видите ли, это сейчас мы знаем обо всех типах личности, типах психопатии и даже методах их лечения или купирования. А тогда, в восемнадцатом веке? Когда они всё ещё сжигали на кострах ведьм, могли ли они знать, что у людей бывают отклонения с рождения и не по их вине? Я более чем уверен, что наша барыня страдала подобным недугом, ведь те вещи, которые она так безжалостно и бесцеремонно совершала, нельзя назвать действиями здравомыслящего человека. — Она ведь не одна была такая, — кто-то ещё присоединился к дискуссии. — Это называется — дай человеку власть. Вы почитайте о других. Проблема Салтычихи заключалась в том, что она перестала скрывать свои зверства за дверьми. Само общество в то время, менталитет, вот что потакало людям с властью упиваться ею. — И это верно! — экскурсовод хлопнул в ладоши. — Собственно, можно отталкиваться от воспитания тех же господ-помещиков. С самого детства им внушали, что они голубых кровей, всемогущие боги и настоящие люди, а вот крепостные — вещи. Имущество. Им не просто внушали, их учили этому, понимаете? Сегодня наших детей учат в школах многим вещам, которыми они впоследствии будут руководствоваться по жизни. Они будут знать, что рабство и насилие — плохо, что земля круглая, Россия — великая страна и всё в этом духе. А что же знала наша госпожа Салтыкова? Что она — барыня, остальные — вещи. Что у её деда есть шестнадцать тысяч душ. Что души — это души, а не люди. — А, может быть, там ещё и зависть была? Ну, плюсом ко всему. Посмотрите, она ведь уродка, со странными формами и каким-то отвратным лицом. Просто, если она убивала только молодых девушек, то точно завидовала. Может, ещё возраст роль сыграл? Типа, седину у себя увидела, и всё — двинулась. — Увы, этого мы не узнаем, — гид развёл руками и покачнулся на пятках. — Это иллюстрация написана через столетие после смерти барыни, так что доподлинно не описывает её. А, как вы наверняка знаете, Екатерина Вторая приказала сжечь все изображения с нашей сегодняшней героиней, ведь мир не должен был запомнить такого изверга. Да и, на самом деле, ей было лет двадцать шесть, когда она вошла в свой кровавый кураж, так что о большóм возрасте здесь нет и речи. — Я где-то читал, что она была красивой и именно поэтому Екатерина не хотела, чтобы сохранились её портреты. Типа, завидовала, — кто-то из толпы усмехнулся. — И верно! В некоторых уже поздних трудах поэтов и историков есть информация, что она была недурной внешности, но довольно бледна и стройна. Но, опять-таки, сейчас мы говорим о стандартах красоты времен тех, кто описывал её, а это уже девятнадцатый век. В те времена девушки с широкими бёдрами и богатым декольте, с румяными щеками и здоровым цветом кожи, уже заведомо являлись эталоном красоты, ведь это говорило об их способности родить много хорошеньких наследников. Но что говорили о нашей барыне? Во многих источниках можно встретить, что Дарья Николаевна обладала недурственной наружностью и на этом всё. — Худая, бледная и богатая? Ну, как сейчас и модно. — Была бы красивой убийцей, это тоже сейчас модно, — ворчала женщина. — Как тот парень, который сбил на машине девушку и маленького ребёнка, помнишь? В Ютубе потом вся лента была в шортсах, где он в чёрной маске, волосы кудрявые, глаза голубые. И в комментариях девки пищали «освободите его!». — А ещё, — снова заговорила рыжеволосая, — есть предположение, что она была латентной лесбиянкой. И девушек избивала, потому что они ей нравились, а она набожная была и считала, что всё это неправильно. И злилась на них из-за этого. Они ведь все молоденькие и красивые, полы там мыли на коленях перед ней. — Треш, Насть, — брови её парня взлетели вверх. — Хватит с тебя интернета. — И такая теория имеет место быть, — экскурсовод улыбнулся. — Хоть в то время и не было строгих законов, которые касались таких, скажем, отклонений от традиций в интимных предпочтениях, всё-таки это считалось грехом. Пётр Первый пытался внедрить такое суровое наказание за мужеложство в армии, как сжигание на костре. Вот только мало того, что оно не сработало, в дальнейшем же Екатерина и вовсе его отменила. Более того, она даже отменила все телесные наказания, которые полагались представителям нетрадиционных отношений. Она считала, что стыд и позор сами по себе уже являлись наказанием. Но наша барыня была, действительно, довольно набожной. По одной из версий её биографии, она и вовсе росла в монастыре по настоянию отца. Когда её супруг был ещё жив, наша героиня слыла добротой и милосердием. Она щедро подавала беднякам у монастыря, да и церкви тоже жертвовала большие суммы. Она даже совершала паломничество к святым местам. — Просто потом двинулась кукухой. — Или встретила красивую служанку, влюбилась и потом уже двинулась кукухой. Я опустила голову и зажмурилась, не в силах больше выносить эти бестолковые разговоры. Причина дурноты внутри меня была совсем не в том, что у меня чересчур хорошее воображение и слабый желудок. Нет, я просто знала правду. Знала правду и никому не могла её рассказать. Не выдержав больше и минуты нахождения в этой галерее, я развернулась и, расталкивая толпу, быстро направилась к выходу. Вслед мне неслись возмущённые замечания тех, кому я отдавила ноги. Это была временная выставка «Помещики и крепостные», проходившая в Третьяковке, и я вообще не знала, кой чёрт меня потащил сюда. Наверное, думала, найду что-то новое или услышу что-то полезное, но лишь зря потратила и без того ценное время. Возможно, мне стоило снова попытаться жить, как и все люди двадцать первого века и забыть о самом важном в жизни? Отпустить ситуацию и похоронить воспоминания там, в Донском некрополе? Вот только я была уникальна и нет, речь не о суперспособностях или высоком самомнении. Просто мой мозг, после всего того, что случилось с ним, стал по-другому воспринимать это мироздание. Все мы с вами живём в эпоху грандиозных перемен, но редко кто из нас останавливается, чтобы подумать над мироустройством и достижениями человечества. Многие вещи, к примеру, бытовые, которые мы используем каждый день, ещё недавно были за гранью реальности, но разве кто-то придаёт этому значение? Вот, послушайте же. Утром современный человек заправляет кофемашину свежайшими зёрнами и взбивает альтернативное молочко, если же он гурман, чтобы сделать себе вкуснейший бодрящий напиток. Фоном слушает мировые новости, пока неспешно кушает бутерброды с созревшим авокадо и малосолёной красной рыбкой. Просит Алису завести будильник на завтра и включить тусклый свет в восемь вечера, чтобы черепашке в террариуме не было темно. Потакая современной повсеместной лени, спускается на лифте вниз с третьего этажа, слушая приятную лёгкую мелодию. Желает консьержу хорошего дня и выходит на улицу большого мегаполиса, морщась от запаха бензина и очередного близлежащего ремонта. В шумном метро, дабы не разболелась голова, надевает наушники с функцией активного шумоподавления. Включает себе любимые песни или же смотрит видео на любой вкус, не удивляясь тем сюжетам, которые видит, а лишь листая ленту всё дальше и дальше. В навороченном вагоне он может спокойно зарядить телефон, расслабиться и оставить свои переживания о том, что пропустит нужную станцию из-за наушников, ведь электронное табло не просто подсказывало следующую остановку, но и в каком он вагоне, и в какую сторону лучше идти на тот или иной выход. Если уж совсем станет скучно, он может зайти на маркетплейс и заказать всякие нужные и не очень безделушки, чтобы закрыть эту потребность тратить деньги, о нужности избавления которой кричат нам как психологи, так и родители. Перед тем, как перейти на другую ветку, можно пожелать близким людям, которые живут в другом городе или стране, хорошего дня в сообщении или видеокружочке, зная, что оно будет доставлено мгновенно. На работе этот современник спокойно устраивает себе пятиминутку отдыха, не переживая, что ему отобьют пальцы или же высекут спину за такую вольность. На обеде выходит в ближайшую кофейню и заказывает лáтте, возмущаясь, что снова сделали слишком горячий. Там же можно взять не очень вкусный сэндвич с начинкой на выбор или же сладкую выпечку, а потом в сторис сообщить всем подписчикам, что это лучшая кафе-пекарня в Москве. Вечером, уже дома, принимает горячий душ или же вкусно пахнущую пенную ванну с массажной солью, дабы снять накопленный стресс. Можно изощриться и каждый день пользоваться разнообразными пахучими шампунями и кондиционерами, а ещё гелями для душа и скрабами, параллельно лепя на лицо разные патчи. А после, чтобы не перетрудиться, можно спокойно заказать доставку еды. Ночью, лежа в мягкой тёплой кровати с ортопедическим матрасом, наш человек возмущается, что том-ям был недостаточно острый, да и процедили его настолько плохо, что во рту до сих пор стоит привкус раскушенного галангала. Теперь понимаете или всё ещё нет? Все эти незаметные блага цивилизации вы принимаете как должное? Или же всё-таки в вас проскакивают искры удивления, когда телефон в очередной раз оказывается в ваших руках? Последнее время я удивляюсь всему, но больше всего меня удивляет то, что всему этому не удивляетесь вы. Уйдя с паршивой выставки, я решила снова пройтись по исчезнувшим следам и, наконец, попрощаться. Изначально, по возвращении сюда, это была такая маленькая традиция: искать знакомые вещи там, где они уже никогда не могут быть найденными. Маячить перед линией с названием «клиническая депрессия», грозясь всё же переступить её, но всё ещё теша себя надеждой на что-то другое. Сидя с краю, в старом вагоне метро, я провела рукой по прохладному поручню, ощущая какой он скользкий от грязи и пота чужих ладоней. Сколько же рук его касалось за одно московское утро выходного дня? Сколько же историй хранят эти руки? Посмотрите на свои ладони и подумайте: сколько же они пережили? Сколько слёз утирали ваших и чужих? Сколько людей обнимали, родных и оказавшихся не очень. Сколько дверей открывали и сколько бились в закрытые? Сколько крови вы с них смыли, своей или вражеской? — Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — Кузнецкий Мост. Вздрогнув, я вынырнула из своих мыслей. Когда двери звучно захлопнулись, я перевела взгляд на маленький экранчик, где транслировались последние новости. «В Московский зоопарк привезли трёх спасённых львят». «Наземная линия метро будет построена до Тулы». «Открыли новую выставку в метро к 155-летию Куприна». Гул вагона оглушал так, будто из тёмного тоннеля кричали призраки умерших там людей. Сжав кейс с наушниками, я откинулась на сиденье, предпочитая эти «крики» грустным песням, которые обязательно бы играли в «Моя волна». Напротив сидела влюблённая парочка. Девушка с пышными пшеничными волосами смеялась над шутками симпатичного парня, прикрывая рот ладонью. Я, по всей видимости, так пристально наблюдала за ними, что они начали шептаться и поглядывать в мою сторону. В один момент, девушка прямо посмотрела на меня, и я остолбенела. «— Анкою меня звать. А вот тебя как — не поминаю! Да и не желаю, знаешь ли! Столько из-за тебя шороху! Теперь вот смотреть за тобой надобно, а оно на кой мне, скажи?» — Анка, — прошептала я, смотря на пышноволосую девушку, но видя совсем другого человека. Каждый день я проваливалась в другой мир, оставшийся в хрупкой памяти, которая теперь будто назло спутывала две реальности. В последние два дня это так участилось, что я стала врезаться в людей, проливать кофе и застывать в людных местах. Парень с нахмуренным лицом помахал рукой, привлекая моё внимание. Очнувшись, я резко подскочила и выбежала из вагона, морщась от боли, когда двери, захлопываясь, защемили половину тела. Вслед послышался смех. За прошедшую неделю я ездила сюда раз пять, когда мне требовался отдых от моей поисковой операции, которая длилась вот уже дней десять. Меня тянуло к этому месту с такой силой, что становилось просто страшно. Пройдясь по улице Кузнецкий Мост, я снова оказалась перед двадцать вторым домом. Табличка рядом с обычными дверьми гласила «Приёмная Федеральной службы безопасности Российской Федерации». Я уже наизусть выучила каждую плитку под ногами. Мимо проходили люди, иногда задевая меня. Я повернулась посмотреть на тротуар и дорогу, но увидела совсем другое место. «— Смотри не пропей барскую провизию-то, дурной! Бороду обстригут и будешь таков! — смеялся большой коренастый паренёк, опёршись на повозку. Лучи солнца падали на двух запряжённых чёрных коней, заставляя их шерсть блистать. Большие ноздри раздувались в предвкушении поездки, а копыта били с такой силой, что куски земли под ними разлетались в разные стороны. — А тебе чего дело до моей бороды?! Следи лучше за кобылами своими! – ответил проходящий мимо дедок, заметно пошатываясь. — Хи-хи, кобылами! — Это ты на кого намекаешь, пятигуз?! — Да уж не прикидывайся дурачком, Ваня-я! — Да я ей скажу, — Ваня встал в стойку и покраснел от злости, — и она тебя в рогатку закуёт, слышишь?!». — Алло! Смотри куда идёшь! Придя в себя, первое, что я увидела — недовольное лицо мамочки с коляской. Ребёнок завыл, и, благополучно сделав из меня виноватую, она наклонилась к нему с причитаниями о плохих тётях. Снова повернувшись к зданию, на свой страх и риск, я приложила ладонь к каменной стене, не особо переживая, что подумают прохожие. Не то. Это место больше не было прежним и уже никогда не будет. Другое здание, другой камень и даже этот чёртов асфальт, которого не было прежде. — Господи, — пробормотала я, прикрывая глаза, — ну, дура. «— Сначала в церковь сходим, — голубые глаза въедались в самую душу, — отчитку сделаем, да бесов изгоним, которые тебя всякую ерунду говорить заставляют. А потом, когда душа твоя чиста будет, да язык от чертей свободен, ты мне правду и расскажешь. Верно я говорю, Женя? — Верно, барыня. Верно». Я вздрогнула, отдёрнула ладонь от прохладного камня и резко открыла глаза. Туманные воспоминания стали плавно рассеиваться, оставляя после себя привкус горечи. Я переступила с ноги на ногу и устало потёрла переносицу. Глаза, смотревшие на меня секунду назад, снова всплыли в больной памяти. Не выдержав их прохладного взора, я резко зашагала обратно в метро. Конечно, я могла бы снова поехать в Мосрентген, вот только было ещё рано для задуманного мной плана. Да и возвращаться туда было намного больнее, чем на Лубянку. «— Любовь в наше время непозволительная роскошь. — Она такая во все времена, барыня. Просто кто-то её себе всё-таки позволяет, а кто-то предпочитает одиночество и трезвый ум. — А что же ты? — светлые глаза внимательно осмотрели меня. — Там, в своё время, что ты предпочитала? — Одиночество. Но времена имеют свойство меняться». Перед глазами пронёсся её призрак: волосы воронова крыла, бледная кожа, светло-голубые глаза, бескровные губы, прямой нос, впалые щёки, чёткие высокие скулы. Призрак когда-то богатой и красивой барыни, которую теперь весь мир знает как настоящего изувера. Нет, возвращаться в Троицкое было не просто рано, но и означало испытать эту маленькую смерть, после которой ты обязан проживать эту безрадостную жизнь дальше. Дойдя до метро, я передумала и развернулась в сторону площади Воровского. Центр Москвы во все времена являлся самым оживлённым местом, которое я когда-либо видела. Сердце столицы, где время течёт по-особенному. В лучах воскресного солнца поблескивали витрины дорогих бутиков. Их зеркальные фасады отражали снующих туда-сюда москвичей, наслаждающихся стаканчиками кофе и музыкой в наушниках. Я застыла на светофоре в ожидании зелёного. Взгляд зацепился за рекламный щит с девочкой и медведем: «Дружить по-RUSSки». Стоило мыслям плавно потянуться за ускользающим смыслом этой рекламы, как раздался сигнал для пешеходов. Сев на скамейку на самой площади, я снова осмотрелась. «— Вот моя бесноватая, отче. Надобно б всякую чертовщину изгнать из души сей. — Вижу, Дарья Николаевна, вижу. — В долгу не останусь, отец Иван. — Да что ж вы такое-то говорить вздумали! Это мы, слышите, мы перед вами в долгу! Посмотрите туда! Видите, колокол другой, звонче и лучше! А всё кому благодаря? Вам, матушка наша! Благослови вас Бог, святая вы! Святая! — Вы уж позаботьтесь о холопке моей, больно душа хорошая, нужна мне. — Всех чертей и бесов изгоним!». Я вспомнила немного безумные глаза батюшки Ивана Иванова. Прекрасный человек, до ужаса преданный своему делу и прихожанам. Особенно одной, благодаря которой его дело и развивалось. Смотря на стоянку с дорогими машинами, я видела перед собой совсем другую картинку. Ни один нынешний москвич не застал Церковь Введения во Храм Пресвятой Богородицы. Ни один, кроме меня. Когда-то, когда он ещё не мешал автомобилистам, храм стоял на пересечении Большой Лубянки и Кузнецкого моста, храня в своих стенах многовековую историю. Не скажу, что была частым посетителем данного заведения и вообще ему подобных, но как-то пришлось. Один раз случился по настоянию дамы из высшего общества, которой отказать я не могла. Это было, действительно, красивое место, если вы ценители такого. Произведение искусства архитектора Алевиза Нового пережило многое. Не буду рассказывать вам всю историю, ведь вы можете посмотреть её в интернете. Про польское нашествие начала семнадцатого века, последующий пожар, перестройку середины восемнадцатого столетия — вы всё найдёте в Википéдии. Немного позже я поведаю вам о другой стороне этой церкви, более тёмной и затронувшей меня лично. Чем дольше глаза осматривали стоянку, тем быстрее меня начали захватывать мрачные воспоминания. Когда же крики и хрипы из прошлого достигли ушей из настоящего, я резко встала и направилась в метро, решив вернуться домой. Жила я в районе Отрадного, и, благо, там у меня не было никаких воспоминаний из другого мира. Зайдя домой, в свою небольшую съёмную квартиру-студию на окраине Москвы, я посмотрела на часы. Одиннадцать часов вечера. Как бы я не старалась, какую бы архивную информацию не нашла, это всё равно был ещё один бессмысленно прожитый день. День, наполненный неживыми декорациями, электронными таблоидами, бездушными разговорами и такими же пустыми людьми. Я взяла блокнот с ручкой и села за кухонный стол, не включая свет. Жалюзи были подняты и комнату мягко освещали уличные фонари. Под окнами шумно веселилась молодёжь, слышались крики, смех и пение. Вдруг проехала скорая или полицейская машина, заглушив голоса сиреной. Вскоре сработала автомобильная сигнализация и кто‑то с балкона окликнул юношей, пригрозив, что если они не угомонятся, то машина с мигалками вернётся за ними. Слеза скатилась по щеке, расплываясь по бумаге мокрым пятном. Знаете, несмотря на типичные семейные проблемы, разрушающие детскую психику, о которой так любят все сейчас говорить, я всё же любила своих родителей. По-своему, с раздражением и усталостью от их навязчивости. Да, моё детство прошло ужасно, я не отрицаю этого, как и они. Когда-то давно мне приходилось бороться за внимание мамы и за любовь папы. К чему же я? Потому что именно благодаря им я стала той, кем есть. Во мне присутствуют именно те страхи, которые обязаны быть у человека, брошенного в детстве. И именно благодаря родителям, у меня сложился такой характер, от которого я страдала довольно часто. Почти каждый второй психолог обязательно скажет, что все наши проблемы из детства. Вспоминая то, что я делала, что терпела и даже чем наслаждалась, я соглашусь с этими умными специалистами. Ибо объяснить то, что я творила, по-другому не могу. Может быть, мне было так проще? Спихнуть все свои проблемы и не всегда хорошие поступки на то, что «ну воспитание такое» или «ну детская травма». Но, знаете, я признаю свою ответственность. Оскар Уайльд писал в книге «Портрет Дориана Грея» следующее: «В детстве мы очень любим родителей; взрослея, начинаем их осуждать, но прощаем их крайне редко». Это правда. Я же, натворив много бед, простила их, надеясь, что и они простят меня. После многих испытаний мы пришли к шаткому миру. Они любили меня, а я старалась чувствовать к ним то же самое, и все мы пытались не оглядываться на прошлое. А если же такое случалось, мы старались прощать друг другу всё, что имело смысл прощать. У меня и работа была замечательная, поверьте. Прекрасная коллега, хорошая зарплата и дело, которым я когда-то горела. У меня было всё, что нужно современному человеку для полного счастья, даже чёртова кофемашина и альтернативное молоко. Не строилась только личная жизнь, но, как и рекомендуют те же специалисты по ментальному здоровью, нужно быть счастливым в одиночестве. Нужно достигнуть той точки умиротворения, когда тебе не нужны другие люди для того, чтобы чувствовать себя хорошо. Я и была счастлива. Когда-то я была счастлива в своём прекрасном одиночестве. Когда-то. «— Конечно, барыня. Всё, как скажете. — Как скажу? Смотри, Женя, много чего сказать я могу. Смотря на тонкие бледные губы, внутри заводился моторчик под названием «желание». Как заколдованную, меня манило к ним со страшной силой. — Как же грешно ты смотришь на меня, как же порочно, Женя. — Что ж мне теперь, — я сглотнула, — покаяться?» В реальность меня вернул топот соседского ребёнка сверху. Я утёрла слёзы, думая лишь о том, как хочу вернуться туда, где у меня не было ничего из современных удобств, но было кое-что другое. Кое-кто, из-за кого теперь всё когда-то дорогое мне до сердца более не имело никакой ценности. Кое-кто, кто показал мне, что я больше никогда не буду счастлива в своём одиночестве, как бы ни старалась. Несмотря на знание, что я точно собиралась вернуться, я не могла избавиться от этой всепоглощающей тоски. Моя душа изнывала от боли и скорби по человеку, который сломал меня и починил одновременно. Которого здесь, в это время, даже не считали за человека. — Да что они знают! — я злобно утёрла слёзы. — Да что они знают! Этот заключительный в этом времени день, эта выставка, эта иллюстрация и пустые разговоры ничего не знающих людей, всколыхнули во мне то, что я даже не пыталась заглушить. И моё терпение лопнуло, как последняя струна на старой гитаре. Если вы думаете, что я собралась писать предсмертную записку, то вы глубоко ошибаетесь. Прошло всего десять дней, как я вернулась. И за всё это время по маленьким крупицам я собирала нужную информацию и строила планы. У меня, может быть, и есть всё, что нужно для счастья современнику, но я стремилась к другому. Я видела вокруг лишь счастливые картины: бабушки, шагающие рука об руку с внуками по пути в детский сад; молодые мамы и папы, наслаждающиеся прогулкой по парку со своими малышами в колясках; пожилые влюблённые, где хрупкий дедушка с достоинством вёл под руку свою элегантную спутницу в шляпке. Чем я отличалась от них? Наверное, тем же, чем и люди, которые были рады совсем другим вещам. Понимаете, у каждого оно своё. Счастье. Прожить свою жизнь в состоянии тоски и грусти мне не хотелось. И пусть я буду человеком с самым «странным счастьем», зато оно будет моим личным. Идя на эту чёртову выставку, я, честно, думала, что история моей кровавой барыни будет хотя бы немного иная. Что хотя бы один человек просто подумает мозгами или же поднимет настоящие архивные файлы, но, как и когда-то давно, я услышала всё то же самое: зверь, изверг, ирод, маньячка, убийца. Но поверите ли вы мне, если я скажу вам, что всё не так просто и не всё то правда, что вам пытаются донести? Думаете, я сошла с ума? Тихо затрещал холодильник. Я больше не хотела так жить. Кто-то из соседей застучал по трубам. Я больше не могла так жить. Время пришло, а значит — пора. В приливе решимости, я открыла блокнот и принялась заполнять его историей, которая приключилась со мной. Историей, которая была намного логичней, чем легенда об обезумевшей барыне, хотя и не менее кровавой. А после того, как у меня получится исполнить задуманное, все будут искать меня. Будут обзванивать морги, больницы, обыскивать канавы, прочёсывать парки и обследовать реки. И они не найдут. Простите меня, мама и папа, но вы не найдёте. А когда не найдёте, вам придётся снова перечитать этот текст и всё же принять правду такой, какой я её описала. Принять и поверить. Вам всем придётся поверить.