Моя прекрасная барыня

— Ты просто позвони мне вечером, ладно? — в трубке раздался обеспокоенный голос мамы. — Я ведь переживаю. — Мам, — я закатила глаза, защёлкивая ремешок наручных часов, — прошу тебя! Я звоню каждое утро и каждый вечер, а вам всё мало. Зачем постоянно напоминать, если я помню? — Ты же меня знаешь. — Да уж, знаю, — я взяла телефон и ушла на кухню, включая кофемашину. — Знаю, что вам с папой это понадобилось лишь тогда, когда мне уже не надо. Я любила напоминать родителям о том, что меня уже поздно воспитывать. Пока папа ходил налево — мама бегала за ним, а я же бегала за ней, пытаясь ухватить край её юбки, скрывающейся за поворотом. В семнадцать лет я бросила эту бессмысленную эстафету. А через почти десять лет — о чудо! — родители вдруг вспомнили о моём существовании. Папа, видимо, понял, что все его «трофеи» на склоне лет уже не повод для гордости. Мама же осознала, что гоняться за неверным мужем занятие пустое. И вот в один прекрасный момент эстафетную палочку передали мне и теперь оба бегали за мной. А мне же было уже двадцать семь лет от роду, не поздновато ли? — Женя, — мама вздохнула. — Забей, — я снова почувствовала себя виноватой и рассердилась. — Как там Полковник? Хочу забрать его через неделю. — Ловит мышей и приносит их в дом. Иногда живых. Не представляю, что будет, когда ты лишишь его этого счастья. — Я лишила себя счастья, когда отдала его вам на передержку. Когда я перебралась из родной квартиры в крохотную московскую студию, то оставила своего кота у родителей, пообещав вскоре забрать его. Но уже спустя семь дней буквально изнывала от одиночества, ведь для меня компания четвероногого пушистого друга всегда была ценнее человеческой. — Смотри, когда решишься его забрать, как бы тебе не пришлось забрать ещё одну даму, которая его тут обхаживает. Красивая, рыженькая с белым. Как видит этого кавалера, так сразу стелится перед ним. Я засмеялась, разбавляя дымящийся кофе молоком. — Придётся рассказать ей правду о его маленьких секретах, которые мы когда-то обрезали. — Бедное животное. — Нет, бедное животное — это твой муж. Вот кому нужна была кастрация, — непроизвольно вырвалось из меня, и я тут же пожалела о сказанном. — Всё, прости. Не лучший я собеседник сегодня. — Ну, как и всегда, — мама тоже рассердилась. — Ладно. Хорошего дня тебе и вечером жду звонка! — Ага, — со психа я кинула телефон на кухонный стол, — тоже люблю вас. Пусть мы и не были близки бóльшую часть жизни, но сейчас постепенно старались наверстать упущенное. И такие условности со звонками, хоть и напрягали мою внутреннюю независимость, но были обязательны к нашему примирению и семейному сближению, которое, как вы уже поняли, проходило не совсем гладко. Я обулась и с предвкушением достала кейс с наушниками. Но то утро самою судьбою было заготовлено неудавшимся, ведь и кейс, и сами наушники оказались полностью разряжены. Отголоски надежды на хорошее настроение помахали ручкой и медленно, как Карлсон, улетучились куда-то в ночь. И как мне было теперь мириться с этим шумным, громким и назойливым миром? Сейчас же я думаю, это было такое Божье провидение. Включив музыку, я настолько глубоко уходила в мир своих грёз, что часто не помнила дорогу и своё окружение, куда бы ни шла. Я была довольно мечтательным человеком и мои любимые песни являлись теми самыми проводниками в миры, недоступные другим. Но в тот день, в тот последний день перед роковым событием, которое произошло со мной, я насладилась реальностью двадцать первого века сполна. Не успев выйти из подъезда — услышала ругань двух престарелых женщин, делящих скамейку. В автобусе очередной герой потребовал внеплановой остановки, а после отказа тут же взялся снимать видеожалобу. На эскалаторе мой невинный жест — убрать «Тройку» в рюкзак — обернулся конфликтом, ведь спешащий мужчина наткнулся на мой локоть и выдал красочное ругательство. В метро я, конечно, попыталась найти тихий уголок, но меня до хруста в костях стиснули в углу. И только пересев на Троицкую линию я, наконец-то, выдохнула, ведь здесь всегда было мало людей. Откинувшись на сиденье, я разблокировала телефон. Самые разнообразные и свежайшие новости ждали меня в «Телеге». «Рецепты вкусных пятиминутных бутербродов на завтрак». «Голый мужчина зашёл в Пятёрочку на юге Москвы». «Землетрясение на Камчатке». «Сегодня международный день дружбы». «Высокий уровень пыльцы в Москве — ужас для аллергиков». «Парад крыс в Царицыно». Почти закатив глаза, я заблокировала телефон и, смотря в тёмный тоннель за окошком, погрузилась в мысли о работе и о вчерашнем дне, который в очередной раз пытался подорвать мою психику, но безуспешно. Убийство молодой сотрудницы Сбербанка недовольным коллегой. Всё было весьма прозаично. Мужчина с высоким уровнем тестостерона попал в уже давно сплочённый женский коллектив. Не проработав там и полугода, его попросили уволиться, а он, в отместку, убил начальницу этого отделения. Наверняка, многие люди, читая эту новость, подумают или же напишут комментарий о том, как же они понимают его, ведь и сами часто чувствуют эту несправедливость от своих господ. Пардон, работодателей. Но мало кто из них узнáет, что этот мужчина, исполнивший давнюю мечту многих жителей России, всего-навсего психопат, который считает, что женщины не заслуживают высоких должностей. Читать комментарии в духе «Жаль мужика — довели» мне не хотелось, отчего я уже давно, с самого начала своей работы криминалистом, перестала вести социальные сети и подолгу заседать в интернете. Лишь сидя в вагоне метро, я заходила на пару минут посмотреть глобальные новости, а затем снова возвращалась в суровый реальный мир. А работала я уже как пять лет в своей нелёгкой и местами просто ужасной профессии, отчего моя зависимость от телефона снизилась к нулю. Отличная работа, если спросите меня. После того, как насмотришься на некоторые места происшествий, понимаешь, насколько хрупка наша жизнь, чтобы тратить её на мелочи. Наверное, именно работа окончательно отучила меня преследовать вечно убегающую маму и начать жить самостоятельно. И именно эта работа, которая день за днём показывала, что жизнь может оборваться в любой момент, дала мне сил встать на путь прощения родителей и хотя бы попытаться принять их заботу. Но мешало этой цели то, что теперь я была сформировавшимся человечком, который уже сам выбирал, что ему носить, ходить ли в больницу или нет, кем работать, заводить ли кота или не стоит. Они пытались переделать меня на свой лад, вот только учить давно потерянную дочь уже не предоставлялось возможным. «— Опять чёрное! Вся одежда чёрная, не надоело?!» — кричал папа каждый раз, когда видел меня. Я молчала до поры до времени, но знаете, когда на мозг капают и капают, в один момент внутри что-то щёлкает. «— А ты где был, когда меня воспитывать надо было? Что-то я не помню твоего лица!». И, знаете, помогло. Лучше чувствовать я себя не стала, ведь он замолчал и стыдливо опустил глаза, а мама рядом утёрла слёзы. Они сожалели о прошлом, но не могли его изменить. В тот день я почувствовала себя монстром и пообещала дать им шанс. Выйдя на Тютчевской, я спешно направилась в офис. К вечеру нужно было успеть закончить составление протокола и подготовить улики для их транспортировки в главное подразделение. Поселок Мосрентген — вот где располагался мой офис. Каждый раз, когда я проходила мимо красивейших прудов и жёлтой церквушки, то обязательно вспоминала историю бывшей хозяйки этого места. Именно тут, в храме Троицы Живоначальной, по слухам, священник не успевал отпевать жертв Дарьи Николаевны Салтыковой, настолько их было много. Сейчас это место казалось, действительно, живописным, как и когда-то его описывал Тютчев. Напротив храма раскинулись пруды, отражающие синеву неба. Их гладь, обрамлённая зеленью берегов, дышала умиротворённостью и спокойствием. Вот только знавших историю этого места, то есть почти всех его жителей, было не обмануть. Все знали, сколько крови увидел этот участок земли. Это, конечно, если верить историкам. В любом случае, я всегда замедлялась, стоило мне увидеть храм. Благодаря работе я не была впечатлительной, но всё-таки знание, что здесь орудовала серийная маньячка-психопатка, прикапывая изуродованные трупы то тут, то там, не давало покоя моей натренированной жестокостями психике. Ведь это было интересно. Ходить здесь каждый раз было таким же интересным ощущением, как и смотреть тру-крайм на Ютубе. Честно признаюсь, я прочитала много материалов по делу «Салтычихи», ведь такие зверства всегда будоражат нас. Что говорить, даже по бурной юности я уже любила читать про известных убийц и про то, что толкает их на такие жестокости. Предпочитала криминальные каналы кондитерским, а психологию маньяков развлекательным программам. Всё это и вылилось в то, что «уголовка» стала моим быстрым и твёрдым выбором в профессии. Из всех историй, которые я когда-либо читала, лишь две оставили в душе чувство сомнения и недостоверности. «Салтычиха» и Батори. Женщины были особенно жестоки и бесчеловечны в своих преступлениях, нежели мужчины. Ведь мужчины часто делали мерзкие вещи лишь по одной извращённой причине и все мы знаем какой. А вот у женщин был совсем другой мотив. И если это не месть и не кража, то что же? Извращённое удовольствие от самого процесса? Намеренные и жестокие убийства, где приоритетом ставится наслаждение от страданий, а не удовлетворение своего обделённого вниманием либидо? В этих историях, где сказано, что одна графиня убила шестьсот человек, а вторая — под сто тридцать, что-то было нечисто. С профессиональной точки зрения я сомневалась в подлинности этих рассказов, которыми теперь пугают детей. И если с Батори всё в итоге встало на свои места, когда недавно вышла статья, что на самом деле она не виновата, то с Салтыковой же такого не просто не случилось, но и, казалось, не предвидится. Пару лет назад у меня даже был порыв всё же выяснить правду и поднять архивы по её делу. Но когда мне достали действительно огромный том с рукописными записками следователей XVIII века, я посидела над ним, почесала затылок и ушла ни с чем, пообещав вернуться. Но факт оставался фактом: в её чрезмерную кровожадность я не верила. — Ты сегодня рано, — Юлия Игоревна нежно улыбается мне, — так спешила ко мне? Коллега‑следователь. Прекрасная женщина. Да, наши отношения с ней, скажем так, были довольно интересные. И нет, если вы уже успели сделать неправильные выводы, то скажу сразу, между нами ничего не было за те пару месяцев, которые мы работали вместе. Просто бывает такое, что между людьми, у которых нет будущего, искрится напряжение. Она была старше меня на десять лет, но это не мешало нам флиртовать и заигрывать друг с другом. Нас устраивало такое интересное и не совсем обычное положение дел. Ей нравилось, что я довольно способная и, как она сама говорила, умная девушка, которая всё схватывала на лету. Ведь мне было всего двадцать семь, а я уже являлась довольно опытным криминалистом. Мы проработали вместе всего ничего, зато успели раскрыть два преступления. Точнее, раскрыла она, а я же скромно помогла ей в этом. По характеру я вполне любознательна ко всему, что меня окружает, а она же разносторонняя личность, благодаря чему, в нашем отделении всегда велись разговоры на самые разные темы. Юлии нравилось, как мои зелёные глаза туманились при виде неё, а мне же — как человек постарше признаёт меня равной себе. Человек не просто старше, а выше положением. Мне нравилось то, что она была моим, можно сказать, руководителем. Той, кто не просто советовал и направлял в нужное русло, но и сам принимал помощь от скромного криминалиста. И как бы сейчас откровенно это не звучало, но я, действительно, всегда восхищалась женщинами с властью. На каком-то животном инстинкте, мне хотелось подчиняться и быть ведомой. Являлось ли это проблемой или, о боже, она опять завела эту пластинку, психологической травмой? Увы, диагноз не поставлен. Я только знаю, что всегда думала, будто заботу и любовь можно получить лишь тогда, когда ты этого заслужишь. А вот заслужить ещё нужно было уметь, ведь без боли и страданий — счастья не получишь. И я говорю про общий принцип, который присущ моей жизни, а не только про отношения и секс. Собака может заслужить любовь хозяина лишь тогда, когда выполнит его команды, какими бы унизительными они не являлись. Ещё мне нравилось её финансовое положение, и если вы сейчас начнёте делать обо мне плохие выводы, то знайте, я никогда не пользовалась этим. Я не зависима от чужих богатств. Просто само осознание того, что тобой увлечена красивая, богатая и уверенная в себе женщина, заводило меня с полуоборота и тешило внутреннего самовлюблённого эгоиста. Со своей внешностью и положением в обществе, она могла заполучить кого угодно, а обратила свой взор на меня. Но, повторюсь, между нами никогда ничего не было. Мы лишь флиртовали и подолгу смотрели друг на друга, пытаясь глазами передать всё то, о чём думали. Я не могла сделать первый шаг, да и не посмела бы. Личная жизнь у меня всегда была скудной. В прошлом я встречалась с двумя парнями: с одним пару недель, с другим месяц. Этого хватило, чтобы окончательно убедиться в своей нетрадиционной ориентации, о которой я всегда подозревала, но пыталась «быть нормальной». С девушками же у меня и вовсе не было отношений. Это был главный фактор, который опускал рычаг «Стоп!» во мне каждый раз, когда появлялся шанс сделать первый шаг в отношении с Юлией. Моя неопытность не смущала бы меня так сильно, если бы не тот факт, что она была старше и, в принципе, знала намного больше о таких вещах. Я просто боялась опозориться, а потом ещё и потерять работу из-за глупой неловкости, ведь в правоохранительных органах такое было недопустимо. Рабочий день, как всегда, прошёл в бешеном темпе. Но видя, как вырисовывается логичная схема преступления и как систематизируются улики, во мне играли фанфары. «Полковник снова поймал серого преступника и принёс его живого в наш дом. Так что можешь забирать своего госслужащего и его зека» — прочитала я смс от папы и засмеялась. Как ни крути, юмор у него был отменный и, несмотря на обиду, я всегда непроизвольно улыбалась его шуткам. Если отношения с мамой налаживались хоть и со скрипом, но день за днём, то с отцом же это был осторожный танец, где каждый наступал друг другу на ноги и обижался на это. — Что смешного? — Юлия посмотрела на меня из своего кабинета, а я же вытянула шею, чтобы лучше видеть её прекрасный лик. — Папины шутки. — Поедешь к ним на выходных? — мне показалось, что она даже сложила губы бантиком. — Хоть и не хочется, но придётся. Там Полковник им покоя не даёт, надо бы забрать его, — я вздохнула, ощущая лёгкую тоску. — Да и скучаю по нему. Уже готова на стены лезть в этой пустой квартире. — Пустота заполняется не только животными, Женя, — она улыбнулась и подмигнула. — Но доверяю я только им. — А как же я? Она кокетничала и шутила, я знала это. Ведь о каком доверии речь, если мы были знакомы так мало? — Если общение с вами продолжится в таком же духе, то придётся и вас забрать, — я засмеялась. — Буду доверять только вам двоим. — Я не против, — она подошла ко мне и сложила руки на принтере, стоящем на моём столе, — Только чувствую, что придётся соревноваться с Полковником за твоё внимание. — Так как я не зоофил, то... — я тут же осеклась и покраснела. — Всё, забудем. Она звонко рассмеялась. — Тот ресторан на Никольской, про который я тебе говорила, помнишь? — прочистив горло, смущённо спросила Юлия. — Это тот, куда вы ходили на день рождения своего бывшего? — Просто хороший знакомый, сколько раз повторять, — она закатила глаза, а я подпёрла подбородок и счастливо улыбнулась. — Не суть. Я же обещала, что мы с тобой куда-нибудь выберемся. Как насчёт завтра? — А там будет ваш хороший знакомый? — Зараза ты, Орлова. Уходя с работы, я была счастлива. Нет, я чувствовала счастье даже тогда, когда с утра выходила из дома, идя на неё. Это ведь более значимо, да? Идти по Мосрентгену тёмным вечером было довольно жутко, но я всегда наслаждалась этим, ведь пощекотать нервы было одним из моих любимых занятий. Почему жутко? Нет, не из-за призрака Салтычихи, а потому что стоило здесь стемнеть, как улица становилась безлюдной. Лишь редкие автомобили сновали туда-сюда на высокой скорости. А я слишком часто выезжала в качестве криминалиста на такие безлюдные улицы. На горизонте показалась красная буква «М», и я было обрадовалась, вот только дойти туда в тот вечер мне не удалось. Мама так и не дождалась звонка от грубой дочери, а Юлия на следующий день отправилась в ресторан в гордом и, наверняка, обиженном одиночестве. Идя по краю шоссе, я старалась держаться ближе к прудам, чем к дороге, ибо машины там ездили с такой скоростью, будто стояли в пробке целый день и, наконец, вырвались. Благодаря тому, что мои уши в тот день были свободны от наушников, я услышала кошачий визг. Думаю, уже к этому моменту вы понимаете, что животных я любила. Я остановилась и начала оглядываться. Мяуканье доносилось со стороны пруда, и оно было настолько жалобным, что я, не думая, сразу же спустилась к воде. Там, дальше, метрах в трёх от меня, плавал котёнок. Стоило мне посмотреть на него, как он, захлебнувшись, стал тонуть. Я бросилась в воду, не помня ни о телефоне в кармане, ни о тяжёлом рюкзаке. Сработали первобытные инстинкты и молниеносная реакция, но они не предупредили меня о другой опасности. Рюкзак, набитый вещами, быстро напитался водой и начал неумолимо тянуть вниз. Если бы я умела плавать, то это не помешало бы мне схватить котёнка и поплыть к берегу. Но этот рюкзак добавился «приятным» бонусом к моему и без того плачевному состоянию. А затем же штанина и вовсе зацепилась за что-то в воде и положение оказалось просто безвыходным. Паника охватила сознание. Меня, чёрт возьми, стало тянуть на дно. Я пыталась скинуть рюкзак, вот только котёнок в руке, да и общее положение, всё играло против меня и сковывало движения. Я не могла позвать на помощь, потому что всё моё внимание было сосредоточено на дыхании, ведь от паники оно участилось и стало сбиваться. Нехватка воздуха сковала горло, и я начала урывками уходить под воду, но толчками выбивала себя обратно, хоть и всего на несколько секунд. Я делала вдох, вот только он совсем не помогал. Руки хаотично дёргались во все стороны. Я стала топить и себя, и котёнка. Когда же в глазах начало туманиться, а голова полностью ушла под воду, я увидела черноту там, где должно было быть небо. Расплывающиеся волосы, будто в космосе, загородили взор моих, наверняка, уже стеклянных глаз. Всё это происходило как в замедленной съёмке. Проносилась ли жизнь перед глазами в эти минуты или сожалела ли я о чём-то в тот последний момент своей жизни? Нет. Пустота. Обычная пустота, будто я оказалась в космосе. И это ощущалось недолго, ведь уже будто бы через минуту я снова начала приходить в себя. Моё тело загудело и начало медленно загружаться, словно старый системник, который запускали целую вечность назад. В меня снова вкачивали жизнь. Пустота начала сменяться тёмными движущимися очертаниями, которые расплывались перед глазами. Я стала осматриваться, двигаясь плавно, как в невесомости. Лёгкие будто бы очистились от воды, и тело зарядилось энергией для того, чтобы в этот раз не профукать шанс на жизнь. Когда всё вокруг стало более-менее ясным, я ужаснулась и выпустила изо рта много необходимых пузырьков. Рядом погружалась на дно мёртвая изуродованная девушка. У неё не было ни ушей, ни волос, и даже ноздри, казалось, отсутствовали. Голова проломлена, отчего из этой трещины паутинкой вытекала кровь. Я так испугалась, что со всей силы дёрнулась вверх. Уже почти задыхаясь, я всё же выплыла на поверхность, жадно глотая воздух и поднимая котёнка над головой. Чёртов рюкзак отягощал, но я настолько была рада подаренному судьбой второму шансу, что, скрипя зубами, кое-как начала плыть к берегу. И уже буквально через метр почувствовала дно под ногами, будто до этого тонула на мели. — Батюшки! — послышалось с берега. — Господи, что же это творится-то?! Встав на ноги и восстановив дыхание, я медленно побрела к берегу, оглядываясь и всматриваясь в тёмную гладь, боясь, чтобы та девушка не поплыла за мной. Трупы меня не пугали, но в тот вечер всё было настолько странным, как во сне, что я бы не удивилась, восстань она из мёртвых. Да и утопленников я не любила, как и не любила те самые водоёмы, где они погибали. Сердце отбивало такую чечётку, что, казалось, вот-вот остановится. — Это не Машка, — сказал уже мужской голос, а затем и вовсе воскликнул: — Это не Машка! — Что творится-то, Иван? Что же творится? — причитала девушка. Дойдя до берега, я бросилась на колени и на карачках подползла к двум ошарашенным людям. Не особо посмотрев на них, стала откашливаться и отплёвываться. Котёнок рядом со мной занимался тем же самым делом. Когда же я немного пришла в себя, то сняла рюкзак, а затем стала хлопать по карманам в поисках телефона. Первая реакция человека двадцать первого века, не находите? — Твою ж... — я оглянулась на озеро и откинула мокрые волосы со лба. — Он же стоил почти сотку! — Сударыня, вы кто такая? Как вы там оказались? Русалкой что ль были, да человеком обернулись? — Чего? — я осмотрела чудаков. И, действительно, чудаки. Одеты они были, словно собрались на шоу косплейщиков века так семнадцатого-восемнадцатого. На мужчине висела простая белая рубаха по колено, с какой-то еле заметной вышивкой на рукавах, широкие штаны по щиколотку в синюю полоску, а под ними обмотанные бинтами ноги. У девушки повязан белый платок на голове, из-под которого выглядывала светлая коса. Поверх её рубахи был накинут сарафан, такой, знаете, древнерусский. Вы можете увидеть такой в любом историческом музее Питера или Москвы. А обувь была у них одинаковая. Сейчас я знаю, что это называется «лапти», а тогда же, простите, не ведала. Такие лодочки, будто плетеные корзинки. — Неужели удобно? — я указала пальцем на них и встала. — Вы чего это так разодеты? Опять где-то сходка костюмированная? — Умалишённая! — прошептала девушка, прячась за парня. — Господи, помилуй! Разговаривали они довольно странно и чем больше слов вылетало из их рта, тем больше я сомневалась, что они обычные косплейщики. Даже не сами слова, а их акцент и говор звучали необычно. К примеру, «Господи» произносилось как «Хоспаде». Я прищурилась и осмотрелась. Тёмный пруд стал намного обширнее, чем тот, в который я прыгала по собственной воле минут десять назад. Луна полная, хотя я знала, что сегодня новолуние, ибо телефон всегда сообщал мне об этом. Растительности стало намного больше и гуще. Никакой жёлтой церквушки напротив. И самое главное: никакого шоссе и никаких машин. Только густой лес и тропинка, ведущая в его чащу. Даже никаких электрических столбов с щитками и ни одного уличного фонаря. В ушах стоял скрип сверчков и уханье совы. Лишь странное озеро, два чудака, котёнок и труп девки в озере. — Это прикол? — я прошлась по берегу, чувствуя, как мокрая обувь всё сильнее застревала в противной, липнущей к подошве глине. Это было совсем другое место, представляете? Постояв с минуту, я вернулась к чудакам и спросила: — Это вы что-то сделали? Они удивлённо переглянулись. — Что происходит? — я посмотрела на спасённого котёнка и отошла от него, будто в нём заключалась причина всех бед. Затем осмотрела себя и даже ощупала, убеждаясь, что не умерла и всё это не плод воображения угасающего сознания. Одежда неприятным холодом облепила тело. На ногах причмокивали любимые оксфорды. Котёнок снова жалобно мяукнул. Время застыло, мир раскололся надвое. Сердце заколотилось как птица в клетке, а разум вдруг отказался верить. Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица, руки задрожали, а слова застряли в горле. Всё вдруг показалось нереальным, будто сквозь мутное стекло. Я снова глянула на горизонт и поняла, что фонарей не было и там. Было просто темно, как будто в этом мире произошёл апокалипсис и теперь здесь больше не было электричества. Я осела на землю. — Оставим её здесь? — шептались они сзади. — Барину доложить надобна, сама знаешь. — Не хочу даже глядеть на него! Не после того, что с Машкой случилось! — Ежели не доложим, а они прознают, что по ихним землям левые шляются, нам же хуже! За ней последуем! — Как же теперь жить, Ваня? — Надо жить, Анка, надо! Теперь только друг у друга есть мы. Костьми лягу, но не позволю более такого! Слышишь? Не позволю! К чертям их поубиваю! — Ванечка, прошу тебя! Они ж нас первые! Казнят нас, казнят! — Что же с ней-то делать? Надобно к госпо́дам вести. — Но как же мы её поведём-то? Не потащим же? Снова мяукнул котёнок. — Ну не будем же мы опять топить его, Ваня! Давай заберём? Спрячем! Это же всё что осталось от Машки-то! Скажем, сбежал или поплыл на берег другой! Ну не могу я так, не изверги же мы! — Да с этой скотиной усатой попроще будет, нежели с барышней умалишённой. Эй, барышня! Корзинки-лапти образовались перед моими глазами. Я медленно подняла голову. — Подобру пойдёшь или тащить придётся? — Куда? — прошептала я, чувствуя, что на большее не способна. Тело дрожало, то ли от холода, то ли от шока, а, возможно, от того и другого. — Хозяевам представиться. — Хозяевам? Вы рабы? — Крестьяне мы, — он присел на корточки, и я ясно увидела впалые щёки, пухлый кончик носа, тёмные волосы по плечи и карие глаза. — А ты хоть кто? Как там оказалась? Или же с другого берега плыла? Почему по землям нашего барина ходить вздумала? — Барина... Его слова достигали ушей, но не мозга. — Давай отпустим, Ваня! Ну её! Гляди яка дурная! Нас по головке не погладят за то, что душу без ума притащили! — Не погладят и ежели отпустим. Натворит бед ещё, а ты господ знаешь, узнают, что вина наша, дак следом за Машкой ко дну пойдём. Слушая их, у меня не было разумных мыслей. Я ощущала лишь шок. Мой мир рухнул в один момент, и я не понимала, как же это случилось. Неужели сон? Или просто умерла и теперь находилась в другом мире? Разве можно было тонуть, а потом вдруг воскреснуть? При смерти почувствовать прилив сил, будто в тебя вкачали воздух, пока ты под водой? — Ну, притащим мы эту блаженную к барину и что, думаешь, он нас похвалит-то? — начались очередные баталии. — А вдруг она придуряется! Ну, Анка, подумай! Запудрить мозги нам так хочет! А сама потом, под покровом ночи, когда мы уйдём своею дорогою, злодеяние учинит какое-нибудь! — Ты же знаешь барина, Ваня. Посмотри теперь, где сестра наша! Посмотри теперь! Туда, где была их сестра, глянула и я. Тёмная гладь, отражающая полную луну, будто смеялась надо мной. — Тогда к барыне! Всё! — Она ж хуже! — Прекрати, Анка! Я решил! Нам же проще! И эту чужачку в барские руки отдадим, чтобы не навредила, и барыня развлечётся на ней, девок наших не трогая, если уж захочет её барская сущность! — Да захочет, как пить дать захочет! Она же Машке-то, — тут девушка начала реветь взахлёб, — ноздри и повырывала! Мне же Федосья всё рассказала! Всё село теперь знает! — А ты будто не ведаешь, как Федосья врать горазда! Знаешь же, что от барина все беды, а не от госпожи нашей! Ну, всё, будет тебе! Мои уши, может быть, и заполнялись их разговорами, вот только суть их оставалась загадкой. От шока я не могла думать и вникать в то, что они говорили. — Эй, малахольная! — парень пощёлкал пальцами перед моим лицом, — Ну всё! Пошли уже! Я не отреагировала. Тело само опустилось в состояние, когда уже неважно, что с тобой будут делать. Губы застыли, словно вмёрзшие в лёд, язык прирос к нёбу, а воздух застрял в горле тяжёлым комом. — Отрадное, — еле выдала я. — Чего там бормочешь? — он наклонился ниже, обдавая меня зловонным дыханием. — Отрадное. — Ну, Анка, зови Трофима. Думается мне, что один не справлюсь. — А как же мы, выходит, барыню будить будем? Ох, не к добру это! С Машкой на дно пойдём! Ох, пойдём! — Можем её до утра в сарае подержать. — Мне нужно в Отрадное, понимаете? — я вдруг осознала эту истину. — Просто отвезите меня туда! — Отвезём, отвезём! — он утвердительно кивнул, и мне даже стало легче. Немного времени спустя пришёл второй парень. Одет он был так же, только с шапкой на голове и более враждебным лицом. Они посадили меня в еле дышащую телегу, которая грозилась развалиться на каждой ямке, и вдруг повязали руки. — Эй! Вы чего?! — я возмутилась и попыталась встать, вот только меня сразу же опустили обратно, — Развяжите! Просто отвезите в Отрадное! — Да Господь с тобой! Что же это такое? — девушка, Анка, наклонилась ко мне и встряхнула за плечи: — В Троицкое везём тебя, дурнушка. К барыне нашей. Она уж поди знает, что с такими, как ты, делать. — Не Отрадное? — я прямо посмотрела на неё и чуть не задохнулась. — Какое Троицкое? Какая барыня? Вы что, сумасшедшие?! Отвезите меня к ближайшей станции метро! — Во даёт! — Трофим повернулся и сплюнул мне в ноги. — Орать будешь — язык вырву! — Вы что, придурки?! Похитить меня вздумали?! Я вскочила, телега нарвалась на камень и покачнулась, отчего меня сбросило на землю. Быстро встав на ноги, я побежала обратно к озеру. Разогнаться помешали повязанные руки, но и без них я бежала довольно резво. Но, как оказалось, жизнь в деревне учит людей быть более проворнее и ловчее. Трофим повалил меня на землю и стал осыпать ударами. Я скрючилась, боясь, чтобы он не сделал более мерзопакостную вещь. Но он лишь бил меня. По голове, плечам, рёбрам, бёдрам. В один миг он схватил мои руки, рывком убирая их от лица, а затем дал пару таких затрещин, что, казалось, кожа лопнула в тех местах. — Пожалуйста, — шептала я, — Хватит.. хватит, пожалуйста. — Я с тобой покончил, — он схватил меня за волосы, привлекая к себе, — Молись, чтобы барыня была снисходительней. В следующие полчаса я молча сидела в телеге. Думаете, я, так сказать, сыкло? Да, в тот момент это была истина в первой инстанции. — Зря позвали тебя, — сказал Ваня. — Зачем отделал её так? Мы что, звери? — Сопротивлялась, — Трофим зыркнул на меня. — Ещё хочешь? Я вздрогнула, а он засмеялся. — Ну, хорош, — Ваня грубо отвернул его, — зря ты так! Уже в телеге меня начало вырубать. Избитое тело хотело покоя и восстановления, а шокированное сознание жаждало отключиться хотя бы на чуть-чуть и забыться в неведении. Куда меня привезли, я не знала, ибо было так темно, хоть глаз выколи. Грубо сняв бренное тело с телеги, два парня так же грубо закинули меня в какой-то сарай, заполненный сеном. Отключилась я почти сразу. Утром следующего дня я поняла, что теперь-то и начиналось самое весёлое время, к которому жизнь меня не подготовила. Именно в то утро я должна была начать ходить под себя из-за страха, а ещё потерять аппетит и спать с открытыми глазами. Вот только за последние сутки я пережила столько эмоций, что страх оказался последним в этом списке. Меня вывели на улицу, которую нормально осмотреть было невозможно, ведь глаза, привыкшие к темноте, слезились и ничего не видели. Затем кто-то ударил по внутренней стороне моих коленей, заставляя преклониться. После резко ткнули в затылок, опуская голову вниз. Лишь мельком я успела заметить очертания пышного бордового платья. — Барыня, милосердная наша, — лепетал Трофим, — вот эта девица! Как Анка с Иваном говорят, из озера выплыла! Как русалка! Я вам скажу, мало того, что хабалка она, так ещё и баламошка! Ну это, с придурью в головушке! Всё что-то лепетала про Отрад.. Отр... Эй, что там дальше-то было? Он ткнул меня в спину. — Отрадное, — вибрации собственного голоса доставляли боль всему телу. Кожа моих рук, как я успела заметить, была покрыта синяками, будто в чернилах. А вот что именно все видели на моём лице в то утро — не знаю. Знаю только то, что болело оно нещадно. — А отходил ты её так по причине какой? Голос их госпожи был ровный, безэмоциональный, но с какой-то особенной глубиной. В нём звучала женская сила. Именно такой голос должен был повелевать и приказывать рубить всем головы. — Сбежать пыталась, барыня. — А ты знаешь кто такая? — Никак нет, барыня. — А ежели она дворянка какая? А, Трофим? Чего тогда делать будем? Он молчал. Я же усмехнулась тому, как его удачно заткнули. Услышав это, новый пинок не заставил себя ждать. — Цирк, — я поморщилась и застонала. Они ведь не могли всё это воспринимать настолько серьёзно, да? Я попала к сектантам или что? Что за барыня? Холодные пальцы прикоснулись к моему подбородку, резко поднимая голову. От яркости неба и солнца я сощурилась, немного различая тёмное пятно, возвышавшееся надо мной. — Как звать тебя? — Женя. — Хватит голову дурманить, — она вдруг схватила меня за шкирку и рывком поставила на дрожащие ноги, — полностью назовись. Мир вдруг замер. Девушка напротив была необычайно красива. — Вы... — я замялась, открывая и закрывая рот, как рыба на суше. — Что? В голубых глазах заиграло раздражение. Мои уши вдруг наполнились окружающими звуками. Смешок Трофима сзади, тихий плач Анки, ржание коня, шёпот неожиданной толпы вокруг и вздох нетерпения от «барыни». — Орлова Евгения Олеговна, — быстро пролепетала я. — Орлова? — она опешила и взглядом указала Трофиму на мои связанные руки. — Олеговна? Не помню в роду Орловых никакого Олега. — Однофамильцы может? Мне откуда знать? — выдала я и сразу же об этом пожалела. Трофим, который хотел поспешно развязать руки, сразу же бросил эту идею и нахмурился. Надо было тогда настоять, что она просто забыла о моём несчастном папеньке и всё, меня бы отпустили с Богом. Но, поймите, я ведь до последнего думала, что они все просто издеваются надо мной. Думала, что всё это какой-то цирк с уродами, которые переоделись в крестьян и просто играли нужную им сценку. Может быть, они снимали такой фильм, где мои реалистичные эмоции играли для них важную роль? — Откуда родом ты? — она нахмурилась, подозревая, что где-то я вру. — Родилась в Москве. — Кто твой хозяин? — Что? — от вырвавшегося смешка губа запульсировала от боли. — Ну, знаете ли! У меня таких нет! — Будет, значица. Раз говорить не хочешь. — Я, конечно, дико извиняюсь, — я сделала шаг вперёд, отчего все вокруг насторожились, как цепные псы, — но вы вообще кто? — Барыня твоя. Она склонила голову, словно ворон, а затем бросила фразу, от которой у меня волосы встали дыбом: — Салтыкова я. Дарья Николаевна.