Моя прекрасная барыня

Медлить с обрядом отчитки никто не стал. Уже через десять минут я стояла перед церковью Введения во Храм Пресвятой Богородицы, что когда-то располагалась на площади Воровского. Деревянная, совсем небольшая, всего с двумя маленькими куполами и кое-где сожжёнными досками, она всё равно угрожающе возвышалась надо мной. Не сказать, что я была верующая и уповала на помощь обрядов экзорцизма против нечисти, но вот историю про Аннелизу Михель знала наизусть. Если вы вдруг не знаете, кто это, и слишком слабы духом, то не советую вам интересоваться этой девушкой. А если же любите пощекотать себе нервы, то прочитайте историю несчастной немки. — Повезло нам, что батюшка наш чистый и безгреховный. Я повернулась на прохладный голос, который теперь уже не смогла бы спутать с чужим. — Почему же? Барыня перекрестилась, смотря на вход в церковь, а затем переключилась на меня. — Как же, нет у вас там, в мире вашем, бесогонов-то? Знаете, я могла бы убежать. Ноги и руки были свободны от верёвок, охраны в виде Трофима и рядом не стояло, а дороги во все стороны простирались открытыми. Вот только куда бы я побежала? Обратно к Трубицыну? А, может, сразу к нему в постель? А сколько тут ещё таких «хороших» помещиков? — В нашем мире? — переспросила я. — Или, сказать лучше, во время ваше? Она сложила руки перед собой, сплетя пальцы, как настоящая барыня, и по-птичьи наклонила голову. Пышное бордовое платье, сшитое из бархата с атласными вставками, облегало стянутую корсетом тонкую талию. Из высокой причёски выглядывали серебряные шпильки. Тонкие запястья украшали массивные браслеты со сверкающими камнями, а на пальцах поблёскивали кольца. Её движения отличались медлительностью и словно были выверены заранее. Каждое слово, каждый взгляд и каждый жест казались неспешными и вдумчивыми. Она, может, и выглядела как социопат-психопат, вот только я ошиблась в ней с самого начала, отчего и сделала много неправильных выводов. Впрочем, как и наши историки. — Бесогонов? — я испустила дрожащий выдох. — Звучит стрёмно. Хотя я не считаю, что во мне сидят демоны, поэтому всё должно пройти более-менее нормально. Ну, знаете, если к моему лбу не будут прикладывать раскалённые кресты и окроплять меня святым кипятком. Она не изменилась в лице и мои плечи опустились. Жить без чувства юмора — не жить и вовсе. Но я ведь уже сказала, что поспешила с выводами о ней? — Матушка наша! Пресвятая! К нам выбежал мужчина, одетый в церковную рясу. Он был тощий, отчего вся одежда на нём выглядела нелепо и совсем не по размеру. Высокого роста, с длинными грязными волосами и запавшими глазами. От него пахло ладаном, отчего я поморщилась. Если кого-то этот запах успокаивал, то не меня. Особенно, после той последующей «отчитки». — Здрав будь, святой Иван, — Дарья перекрестилась, поклонилась и поцеловала его протянутую руку. — Вот моя бесноватая, отче. Надобно бы всякую чертовщину изгнать из души сей. — Вижу, Дарья Николаевна, вижу, — он цокнул и осмотрел меня, а я в ответ его. Это был, действительно, странный батюшка. Не то чтобы я знала «нормальных» и вообще имела право их оценивать, но он казался каким-то уж слишком хитрым. Улыбался так, будто уже знал, каким испытаниям меня подвергнет. А перед барыней лебезил со всей душой. Люди, святые и не очень, были падки на деньги во все времена. — В долгу не останусь, отец Иван. — Да что ж вы такое-то говорить вздумали! — он воскликнул это так наигранно, что мои уши почти что свернулись в трубочку. — Это мы, слышите, мы перед вами в долгу! Посмотрите туда! Видите, колокол другой, звонче и лучше! А всё кому благодаря? Вам, матушка наша! Благослови вас Бог, святая вы! Святая! Даже на лице бездушной Салтыковой попыталось сформироваться отвращение к этой лести, вот только она вовремя себя остановила. — Вы позаботьтесь о холопке моей, больно уж душа хорошая, нужна мне. — Всех чертей и бесов изгоним! — он бегло осмотрел меня, а затем понизил голос и добавил: — Пост держали? — Не столько, сколько надобно, — барыня преклонила голову. — Знаю, что с месяц надо, да только нету времени столько, батюшка, нету. — Ну будет, будет! — он хлопнул в ладоши. — Вы изволитесь присутствовать? — Дел по горло, отче. Так что забирайте душу, токмо верните её чистую. Барыня снова поцеловала его руку и направилась в своё поместье, которое было совсем недалеко от церкви. — Как же переживает за тебя госпожа! — Как же, — вторила я, — если сбегу, то многое она теряет. — Интересно мне знать, — он прищурился, — что же ты такого умеешь, что за тебя сама Салтыкова вступилась. — Читать и писать, — сориентировалась я, вспоминая её якобы доказанную безграмотность. — Книги её учётные веду, секреты храню. — Не похожа ты на дурную, — он развернулся к церкви и поманил меня рукой. — Сама заходи или же помощь позову, но она тебе не по нраву придётся. Я спокойно зашла и скромно встала в уголке, рядом с пустой скамьёй. Иван Иванов, как его звали, приказал мне сесть. Я знала, что со мной всё в порядке в плане демонов. А вот с головой, может быть, и нет. Но церковь? Каждый год на Пасху мы по традиции, как и почти все россияне, ходили в храм, святили куличи, ставили свечи и молились. Святой водой меня окропляли раз в год стандартно, и ни разу я не падала на четвереньки и не рычала на кресты. Чем дольше я стояла тут, в церкви, которая должна была приносить в душу покой и умиротворение, тем больше накрывали сомнения. Всё-таки развратный двадцать первый век никого не оставил святым. Моя душа являлась такой же грешной, как и у тех же батюшек и матушек. Боязнь одержимости каким-то демоном, после сотни просмотренных фильмов, основанных на реальных событиях, и документальных видео, всё-таки присутствовала на подкорке сознания. Да и слово «экзорцизм» никогда не ассоциировалось у меня с чем-то хорошим. Думаю, как и у вас. Пытаясь отогнать тревожные мысли, я начала осматриваться. Это была скромная церковь, совсем непохожая на все наши современные. Позолотой внутри и не пахло, только стены со скудными узорами в стиле барокко, иконы, небольшие кресты и множественные лампадки. Может быть, конечно, именно этот храм и был такой скромный, но отчего-то мне думалось, что и все остальные тоже. Ведь сколько раз их реставрировали, добавляя всё больше икон и золотых обрамлений по потолкам и стенам. Спустя примерно час, когда я уже успела успокоиться и даже заскучать, ко мне подсели двое. Молодой парень с застывшей на лице злобной ухмылкой и девушка, которая то и дело вытирала слёзы. — Стройтесь, — приказал нам батюшка, окуная кропило в сосуд со святой водой. Что произошло дальше, вы можете увидеть в любом голливудском ужастике. Никогда не забуду тот день. День, когда я и сама чуть не поверила в одержимость демонами. Мы построились так, что первая шла я, затем зарёванная девушка и только потом, на расстоянии от нас, тот самый странный парень. Священника было два, Иван и ещё один незнакомый мне. — Живый в помощи Вышняго в крове Бога небеснаго водворится, — начал читать молитву первый, обильно окропляя меня святой водой. — Речет Господеви: заступник мой еси и прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него. Яко Той избавит тя от сети ловчи, и от словесе мятежна, плещма Своима осенит тя, и под криле Его надеешися, оружием обыдет тя истина Его. Он читал так быстро, будто делал эту отчитку каждый день. Я же с огромным трудом улавливала смысл произносимого. Церковные тексты всегда отличались сложностью восприятия, но в древнерусском варианте они становились почти что непостижимыми. Стойко, буквально как на Пасхе, я выстояла всю молитву, которая длилась довольно долго. Меня почти окунули в чан со святой водой, затем заставили поцеловать икону, надеть крест и много раз перекреститься. Я и сама выдохнула, когда не стала корчиться на полу, изрыгая всякие непотребные словечки. Девушку за мной так же «отчитали» и всё бы закончилось мирно и дружно, вот только затем батюшка подошёл к парню, который уже почти что забился в угол. Он стоял с жуткой ухмылкой, растянувшей его полные губы, и насыщенными чёрными глазами. Мне стало не по себе. Волосы на затылке начали медленно подниматься, чувствуя явный подвох. — Избави мя, Господи, от обольщения богомерзкаго и злохитраго антихриста, близгрядущего, и укрой меня от сетей его в сокровенной пустыне Твоего спасения. На сим Иван окропил парня водой, отчего тот свалился на пол и неистово зарычал. Мы с девушкой подпрыгнули, а батюшка же как ни в чём не бывало продолжил: — Даждь ми, Господи, крепость и мужество твердаго исповедания имени Твоего святаго, да не отступлю страха ради диавольского, да не отрекусь от Тебе, Спасителя и Искупителя моего, от Святыя Твоея Церкви. Тусклый свет свечей вдруг задрожал на стенах церкви, отбрасывая причудливые тени, которые извивались словно живые организмы. Я сглотнула, и хотела было отступить, вот только идти уже было некуда. Зал, где мы стояли, был совсем маленький, а дверь закрыта. Не успела я моргнуть, как тело парня скорчилось в судорогах. Лицо исказилось гримасой нечеловеческой боли — кожа побелела, скулы заострились, а рот раскрылся, показывая стиснутые зубы. Глаза резко закатились, обнажая белки, а на висках вздулись пульсирующие вены. Из его горла стали вырываться хриплые, нечеловеческие звуки, а мышцы под кожей ходили так хаотично, словно сам ад пытался вырваться наружу. — Но даждь мне, Господи, день и ночь плач и слезы о грехах моих, и пощади мя, Господи, в час Страшнаго Суда Твоего. Аминь! — не останавливался Иван, всё брызгая воду на человека, который уже даже таковым и не казался. Второй же священник попытался быстро накинуть на него свою епитрахиль, вот только этот парень вдруг взбрыкнулся и оттолкнул его с нечеловеческой силой. Батюшка со всего размаху влетел в икону, которая с треском упала на деревянный пол. Стёкла со звонким звуком разлетелись во все стороны. — Держите его! — закричал второй священник, — Держите! — Отрицаюся тебя, сатана, гордыни твоей и служению тебе, и сочетаюсь Тебе, Христе, во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь! — не останавливался Иван. Я и эта хиленькая девушка кинулись к батюшке, помогая ему встать. — Бери! — он всучил мне небольшой крест. — Приложишь ко лбу его, когда велю! Затем дрожащими руками он быстро достал из кармана небольшую книжечку и протянул её девушке со словами: — К затылку приложишь, поняла?! Сам же он снова поднял епитрахиль и сделал глубокий вдох. — Вы чего, — я вдруг осознала, чего от меня хотят, — шутите?! — Делай, что велю! — Да он мои пальцы сожрёт с крестом твоим! — заорала я. — Крест Христов на весь Ир освященный благодатию и Кровию Господа нашего Иисуса Христа, дан нам оружием на всех врагов наших видимых и невидимых во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь! — Давай! Навались! Мы, может быть, и навалились на бедного паренька, у которого случился явный приступ психоза с церковным помешательством, вот только он разом всех нас и осадил. Первый снова улетел батюшка, затем с ноги в живот получила девушка, а мне и вовсе прокусили место над большим пальцем, отчего крест упал вниз, присоединяясь к разбитой иконе. Парень с рыком вцепился в мою ладонь зубами, а я же завыла от боли, и, не растерявшись, заехала ему кулаком в переносицу. Не сказать, что это сильно помогло, ведь он раззадорился ещё больше, но руку выпустил. — А также кропи на все четыре стороны святой водой и говори: Во имя Отца и Сына и Святаго Духа окроплением воды си священныя в бегство да претворится все лукавое, бесовское действо. Аминь! — на последних словах Иван и вовсе вылил воду на сумасшедшего, а затем, пользуясь его заминкой, приложил ко лбу крест и прижал его так, что кожа вокруг побелела. Девушка не растерялась и опустила на его макушку маленький молитвенник. Парень обмяк. Через двадцать минут мы с Иваном уже стояли на улице. Я держала на весу руку с уже краснеющей от крови тряпкой, а он рясой вытирал пот со лба. — Покурить бы, — я глубоко вдохнула, наполняя лёгкие свежим воздухом. — Вообще не курю, но сегодня пачку-две втоптала б. У меня всё ещё была надежда, что, выйдя из церкви, я наткнусь на современную площадь Воровского, но нет. Глаза осмотрели большую трёхэтажную усадьбу Салтыковой по правой стороне, а затем прошлись по тому месту, где когда-то будет построено метро «Лубянка». Широкая сельская дорога, купола множественных церквушек, понастроенных в каждом уголке города, спешащие люди в дорогих одеждах, самые разнообразные кареты и усадьбы. И всё в этом красивом старом европейском стиле. Моей любимой современной арт-хаусной Москвой здесь и не пахло. Ни бензином, ни Летуалем, ни кальянной. Вдруг перед лицом образовалась маленькая табакерка из меди. Я вспомнила, как примерно такую же видела в государственном музее Москвы. — Как бы не сойти с ума, — я взяла горсть табака. — А разве вам можно этим баловаться? — После такого? Упаси Боже! Я дажеть вечером на грудь приму! Прости, Господи! — он перекрестился. Захотелось рассмеяться, но после такого тяжелого дня хватило лишь на вымученную улыбку. Рассматривая сыпучий табак и думая, что же с ним делать, я не заметила подошедшую к нам мою новую хозяйку. — Вижу, улыбается блаженная моя. Мы с Иваном подпрыгнули, одновременно пряча табак за спиной. — А с рукою чего? Брыкалась? — Да что вы, матушка! — батюшка снова залебезил, и я поморщилась, — Душа-то у вас чистая! Помогала нам, хороша деваха! Видите, от чужих чертей пострадала! Да во благо всё, во благо! — А с другим что? Помогло? С другим? Тот парень был её холопом? — Всё плохое повыходило, госпожа! Сейчас в порядок приведём, да к вам обратно направим! — Иван помялся, а затем всё же добавил: — Боюсь, матушка, слишком уж душа у него грешная — всю нечисть притягивает. Мы, конечно, постарались, всё по Божеским законам совершили, вот только что дальше будет — не ведаю я, госпожа. — Прошло всё так же, как и в прошлый раз? — она нахмурилась. — Да вот хуже, матушка, — Иван указал на мою руку. — Ну что ж, — Салтыкова вздохнула, — эту я забираю. Спасибо, отче, в долгу не останусь. Она поклонилась ему, перекрестилась и развернулась уходить. Мне не оставалось ничего, кроме как пожать руку Ивану, которую он протянул для поцелуя, и засеменить за барыней. — Ну что, правда твоя изменилась после отчитки? Мы вышли на подобие тротуара. Я, на всякий рабский случай, шла немного позади неё. Она выглядела, как и все те барыни, шедшие мимо нас. Самая обычная богатая дворянка, а не кровожадная убийца. Салтыкова. Передо мной шествовала та самая Салтыкова. Я, наверное, теперь являлась единственным современником, который знал, как она выглядела. — Да с чего бы ей меняться. Я, между прочим, чиста была. А разве вы не со слугами ходить должны? — Я и иду с тобою, — на секунду она обернулась. — Вот как, — мне хотелось засмеяться, — офигеть, приплыли. Москва, не изменяя себе, была шумная и энергичная, особенно ближе к вечеру. Все вокруг торопились по своим делам, перекрикивая друг друга, будто сельские соседи. Этот город являлся таким, по всей видимости, во все времена. — Что бормочешь? — Говорю, в правде моей, — я повысила голос, дабы меня услышали в этой суматохе, — крепостное отменили. — Что?! — резко остановившись, она схватила меня за грудки и встряхнула. — Врёшь! — Нет, барыня, — я сделала акцент на обращении и попыталась вырваться, но хватка была стальная, — свободная я, как птица. Непривычно мне будет в клетке вашей, ведь мир-то уже изменился. — Как скоро? Паника — первая искренняя эмоция, появившаяся на непроницаемом лице. — Не скоро. Не застанете, не переживайте, — я постаралась разжать её ледяные пальцы, но безрезультатно. — Отпустите, ну! Разве ж прилично на людях разборки устраивать? — Указывать мне будешь? Её дыхание коснулось моих губ, а нос уловил нежный шлейф цветочного аромата. В ней было безупречно всё. Кожа, словно тонкий фарфор, голубые глаза с пышными ресницами, тонкие чёрные брови и бледные губы. Такую красоту воспевают в стихах и песнях, пытаются уловить кистью на холсте, но никто, слышите? Ни один великий мастер не смог бы воспроизвести её совершенство. Мне вдруг расхотелось вырываться. Мир вокруг растворился в дымке. Звуки кричащих крестьян и проезжающих мимо карет стихли, как будто кто‑то убавил громкость. Остались только её глаза и это странное, но приятное чувство внутри. Я попыталась что‑то сказать, но голос застрял в горле. Вместо слов из груди вырвался лишь тихий выдох, почти стон, словно тело стремилось высказать то, чего разум ещё не осмыслил. Всё это, по всей видимости, отразились в моём взгляде, ибо глаза её в удивлении расширились, а руки грубо оттолкнули меня. В неловкой тишине мы продолжили путь. Сердце стучало даже не в груди, а в висках, в запястьях, в кончиках пальцев. Чтобы отвлечь себя, я снова начала осматривать Москву, подмечая всё больше новых деталей, и пытаясь не сойти с ума. Она же крепко задумалась о чём-то. Наверняка, о жизни без рабов. Слева от нас, вдоль дороги, стояла огромная трехэтажная каменная усадьба Салтыковых, а справа же контрастировали невысокие деревянные дома, будто избушки. Над входами покачивались выцветшие вывески. Сначала шла харчевня, где из распахнутых окон доносились запахи жареного лука и ржаного хлеба. Далее расположилась лавка скорняка, а ещё дальше — постоялый двор. По улице неторопливо двигались люди в длиннополых кафтанах и сарафанах. А вот их слуги и обычные крестьяне почти что бегали. Мимо прошмыгнул старик‑торговец с тележкой в руках. — Крепче горшков вы не найдёте! — кричал он, но завидев Салтыкову, вдруг испугался и попытался поскорее ретироваться с места. — Паразит, — она покачала головой. — Сколько можно, Потап? — Уже ухожу, барыня! — он поклонился и энергично затрещал тележкой с глиняными горшками. — Помилуйте, госпожа! Не увидите меня тут больше! — Где хочешь торгуй, но не напротив усадьбы моей, — несмотря на явное недовольство, она не кричала. — Ещё раз увижу — сама лично за уши к твоему хозяину притащу тебя. Вдали за поворотом мелькает мундир гвардейца — синий кафтан с золотым шитьём, треуголка под мышкой, красные штаны и белые гольфы. Он о чём‑то переговаривается с городским стражником, тот кивает, и указывает на острый конец алебарды. Ветер поднимает клубы пыли, неся обрывки разговоров, смех, лай собак. Чувствуя себя как во сне, я специально надавливаю на раненную ладонь, чтобы вернуться в реальность и осознать, что это всё взаправду. И что привело меня в чувство, так это разговоры на французском. Почти все вокруг, даже люди низшего сословия, трещали на нём. — Вот блин! — я усмехнулась. — Французов здесь, как у нас там выходцев из средней Азии. — Что? — Москва никогда Россией не была, — я покачала головой, пропуская мимо брюзжащего что-то европейца. — Вот вообще отдельное государство. Это правда, что вас сначала французскому учат и только потом русскому? — Oui. Я споткнулась об булыжник. — А кто этот парень, что руку мне прокусил? Ваш он? — Мой. Мы остановились на пороге усадьбы, где примерно час назад стоял и почёсывал пузико Салтыков. — Будешь пока при мне, — сказала она, явно закрывая тему с одержимым. — Никому не рассказывай эту правду свою, покуда я не скажу. — Как же вы поверили? — В мешке твоём столько всего было, что впервые видела. Да и не одна ты такая. Сергей то же самое кричал, доказывал, что не дурень он и не божедурок. Только при нём не было ничего, чтоб верить ему. А теперь же вас и вовсе двое. Разве ж можно теперь не уверовать? — Собственно, поэтому мне и нужно поговорить с ним. — Его я отослала обратно в Троицкое, — барыня нахмурилась, — дела у него там неотложные. — Ну, спасибо, что хоть на костре не сожгли. — Так запретили же людя́м по улицам спички носить, — она странно посмотрела на меня, будто чего-то ожидая. Секунда, две, три. — Вы что, — я прищурилась, — пошутили сейчас? — Как видишь, никогда этого не умела, — поджав губы, барыня развернулась и вошла в усадьбу. Тяжелые дубовые двери, украшенные искусной резьбой, одним своим видом приглашали войти и узреть красоту дворянского убранства. Едва переступив порог, я оказалась будто в музее усадьбы XVIII века. Сразу же передо мной раскинулась широкая и довольно длинная лестница из дорогого массивного дерева. Перила были исполнены в разных резных узорах. Стены отштукатурены белым цветом с различными голубыми узорами и белой греческой лепниной, а пол выложен светло-коричневым щитовым паркетом. Барыня медленно поднималась. Пышное платье шуршало по ступеням, а смотрелось это и вовсе так, словно она была призраком. Она вдруг застыла и повернулась ко мне, держась рукой за перила. Я как будто бы уже видела где-то такую картину. Госпожа в своей усадьбе. Мы застыли, смотря друг на друга. — Девки там, — пальчик указал на еле заметную дверь, расположенную справа от ступеней, — С ними пока будешь. — Лестница только для господ? В голове всплыла сценка из «Девушки в униформе». — Как ты уже поняла, шутки со мной плохи, так что советую быть более серьёзной, когда предстаёшь передо мной. Я сглотнула, представляя, как она быстро спускается, достаёт из-за пазухи полено и замахивается. Не меняясь в выражении лица, барыня ушла. В тот вечер я попыталась обустроиться и запомнить расположение комнат, которых было ох как много. Благо, мне помогала Фёкла, приближённая барыни, что было довольно удивительно. В её обязанности, наверняка, входило круглосуточное наблюдение за хозяйкой и сдувание с неё пылинок, а не следование за другой холопшей. Я сделала вывод, что Салтыкова доверяла этой девушке больше всех, отчего и приставила её ко мне. Фёкла была среднего роста и плотного телосложения, с русой косой по лопатки, кустистыми бровями и запавшими карими глазами. От неё не исходила аура мягкотелости, которую я чувствовала от Анки, и если бы я снова удумала сбежать, то она бы точно меня остановила. — Ты красивая, — первое, что она мне сказала. — Держись от барина подальше, ежели не желаешь себе зла. — Я думала, это барыня зло, — прощупала я почву на историю про «Салтычиху». — Барыня, — Фёкла нахмурилась, — ну, люди разное говорить будут, какая она, на то и госпожа наша. — Не бьёт вас? — Боже упаси! — она перекрестилась три раза и посмотрела на меня без тени улыбки. — Приказывала, дак за дело ведь. По пустой причине не припомню. Только вот в Троицком, говорят, на днях что-то творилось, да не ведаю я, правда ли. Хмурая, серьёзная и очень преданная барыне. Вытаскивать из неё информацию было сродни кидать горох о стену, который обязательно отскакивал тебе в лоб. — Что говорят? Убила кого? — Убила или нет, тебе какое дело? — Страшно же, — я даже понизила тон, — убийцы обычно на одном не останавливаются, а во вкус входят. — Она барыня, — размеренно произнесла Фёкла, будто общалась с умственно отсталой, — надо ей убивать — пускай. Мне главное ей служить верой и правдой, а остальные проблемы не мне принадлежат. Но раз волнуешься ты так, то поклясться могу — чисты её руки. Ну, так как до скотобойни время ещё не подошло, я позволила себе немного расслабиться. Тем более, что с самого начала не особо верила во всю эту историю с людоедством и закапыванием живьём. Фёкла быстро провела меня по двум этажам, показывая комнаты, в которые нельзя было входить, и наказала держаться подальше от третьего. Всегда любила побродить по музеям, знаете. Когда экскурсовод ведёт вашу группу по роскошным залам, рассказывая о быте наших дальних предков, всё вокруг оживает. Я любила отстать от толпы и рассматривать различные витрины и предметы обихода. Мне нравилось вдыхать запах древности и пыли. В тот вечер Фёкла стала моим гидом. Кротким, хмурым и недовольным, когда я задерживалась, осматривая что-либо. Разительное отличие от музеев заключалось лишь в том, что мне можно было дотрагиваться почти до всего, что стояло в этих комнатах. Что я и делала с превеликим удовольствием, ведь если не сейчас, то когда? Но всё быстро подошло к концу, когда мы наткнулись на хозяйку этой усадьбы. Девушки сновали по коридорам туда-сюда, и когда вдруг резко отворилась мощная дубовая дверь, все замерли и выстроились в ряд подле стеночки, будто желая слиться с расписным полотном. Я взяла пример с остальных и на всякий случай тоже постаралась сделаться невидимой. Из комнаты вышла барыня, медленно направляясь по коридору. — Ежели Ермолай в себя пришёл, то пошли его в Троицкое, — приказывала она мужчине уже солидного возраста. — Пусть возьмёт тушу свиную и трёх гусей да матушке моей отвезёт. Ежели нет готовых, то пускай скотину на убой ведут, потому как обещалась я ей поскорее всё привезти. А потом пускай сразу обратно вернётся, нельзя его надолго без присмотра оставлять. — Слушаюсь, барыня! — К Пафнутьеву трёх рукастых парней отошли. Плотники ему нужны, дом он строит. Да ещё извинения мои принеси. — Барыня? — За дворового того, — она резко остановилась и нахмурилась, — как же его звали-то… Андрей? Гаврил? Которого продала я тётке жены его, Леонтьевой. Кто ж знал, что вором он окажется. Да и сумму приличную стащил ведь, хмыстень поганый. — Понял, барыня! — Ну, живо. Он поклонился и ушёл в другую сторону, а она же продолжила идти прямо по коридору. Тёмный силуэт, подсвеченный дрожащим огнём свечей, приближался, отчего сердце начало учащённо биться. Завидев нашу колонну из четырёх служанок, светлые глаза бегло осмотрели их и замерли на мне. Боковым зрением я подметила, что все девушки стояли с опущенными головами, будто боялись смотреть на неё. Я же не могла оторвать взгляд от прожигающего меня напротив. Затем она встала так близко ко мне, что в темноте это казалось совсем интимным. Фёкла незаметно дёргала мой рукав, чтобы я перестала так открыто пялиться. Но мне показалось, что Салтыковой это даже нравится, ведь её рука взметнулась и жестом приказала Фёкле подвинуться в сторону. — Простите, барыня! — та поклонилась и тихо залепетала. — Странная она, не ведает ещё, как с господами себя вести надобно. — Я могу и сама за себя говорить, — ответила я. Салтыкова смотрела только на меня, будто мои глаза притягивали её, как светлячки в темноте. Другие девушки пусть и стояли рядом, но она их не замечала. Мы обе не решались моргнуть, ведь это могло разорвать невидимую нить между нами. Затем барыня неспешно нащупала на груди брошь, отсоединила её и «случайно» упустила. Фёкла тут же ринулась на колени. — Не смей, — барыня сделала шаг, почти прижимаясь ко мне, и брошка скрылась под подолом её пышного платья. — Хочу, чтобы Евгеша её подняла, раз смелая такая. — Вот если бы вы, барыня, её случайно упустили, то по доброте душевной подняла бы. Девки ахнули, а Фёкла же и вовсе тихо пискнула. — Видишь, какая барыня твоя рассеянная, — шептала Салтыкова, как дьявол искуситель, — помоги же ей по доброте своей душевной, раз имеется в тебе таковая. Скрепя вольное сердце, я опустилась на колени и принялась шарить рукой под платьем. Пальцы наткнулись на брошь. Я инстинктивно сжала её и тут же ощутила укол. Поморщившись от боли, начала подниматься, вот только чужая рука вцепилась в мои волосы, рванула назад, и я, не удержавшись, снова осела. — А теперь слушай меня, — в глубоком голосе зазвучали стальные нотки. — Закон и власть здесь только я. Ещё одно слово поперёк — и ты у меня на коленях будешь ползать, пощаду вымаливая. Запру в погребе на хлеб и воду, чтоб знала, каково это, без милости моей. Или велю так выпороть, что с месяц сидеть не сможешь. Ишь ты, язык свой поганый распустила. Забылась ты, иль не знаешь, где место твоё? Это я по доброте душевной прощу тебя на этот раз, и молись, чтобы следующего не настало. Барыня держала меня как непослушного нашкодившего ребёнка. Перед лицом возникла ладонь и, скорее от неожиданности создавшейся ситуации, чем от внутреннего желания послушаться, я вложила туда брошь, размазывая капельку крови по бледной коже. Слов у меня, конечно, не нашлось. — Завтра буду учить тебя правилам, — она отпустила меня и посмотрела на испачканную ладонь. — Может, обойдётся и без крови. Будто опомнившись, она снова окинула меня взглядом и, так и не удостоив вниманием остальных притихших служанок, ушла. Я выдохнула так громко, будто не дышала с того момента, когда увидела её. — Вот те раз, — Фёкла нахмурилась, а девки зашептались. — Умолкните вы! А ты давай за мной, пока ещё дел не натворила! В тот вечер она отвела меня во флигель и показала мою кровать. Флигелем называлось небольшое здание-пристройка к основному барскому строению. Чтобы попасть туда, нужно было преодолеть узкий тёмный проход. Во флигеле располагалось две комнаты: лакейская и девичья. Ну, знаете, М и Ж, если на наш лад. В одной жили мальчики, а в другой девушки, как в общежитии. Мебель здесь стояла простая, без узоров или каких-либо удобств. Обычное строго выструганное дерево. Кровати, без подушек и матрасов, с виду казались такими жестокими, что спина начинала болеть лишь при одном взгляде на них. Обычные отштукатуренные белым цветом стены без картин давили морально, будто ты находился в больнице или тюрьме. Даже окна оказались крошечными, и впоследствии я поняла, что их специально сделали такими для удержания тепла. — Вы здесь живёте? — я сглотнула, смотря на кровать, которая должна была стать моей в ближайшее время. — Я нет, — Фёкла гордо задрала подбородок. — Сенная я. Сплю наверху рядом с господами нашими. — С господами? — мои глаза чуть не выкатились от удивления. — В одной кровати? А это, типа, можно так, что ли? — Ты что! — она прикрыла рот ладонью. — Совсем дурная?! На кушетке рядом я сплю! Так, чтобы барыня позвала, и я тут как тут! Фёкла ушла и я прилегла на то, что язык не поворачивался назвать кроватью. Неужели теперь и я стала крепостной? Человек быстро привыкает ко всему, но рабство? Головой я понимала, что именно таковой и являлась реальность XVIII века на Руси, отчего и не должна была судить. Но как же тяжело далось осознание, что я чуть ли не единственная из всех ныне живущих, кто понимал ущербность данного устоя. Я понимала, что лучше склонить голову и молчать. Но, во-первых, язык являлся моим врагом и часто случалось так, что сначала слова вылетали изо рта, а мозг обдумывал их смысл и нужность лишь потом. А, во-вторых, власть этой барыни переворачивала внутри меня всё вверх дном. Чувства, о существовании которых я не знала, ожили и теперь дико смущали. Я повернулась на другой бок и вздохнула. Там, на отштукатуренной стене, появилась призрачная Салтыкова, снова возвышаясь надо мной. Её надменный взгляд, цепкие пальцы, приказной тон. Всё это пугало и восхищало одновременно. Снова повернулась на другой бок. Сон не шёл. А должен был? Столько всего случилось, что глаза просто отказывались закрываться. Мозг боялся, что прикрой веки сегодня, завтра уже откроешь их в психиатрической больнице, где рядом будет лежать Наполеон, да и Салтыкова в соседней палате обнаружится. Я села на кровати и вздохнула. То, что все койки пустовали, могло говорить о том, что либо было слишком рано для сна, либо отдых им только снится. И стоило мне мысленно решиться на тайное исследование усадьбы, как во флигель завалились три девушки. Они смеялись и перешёптывались, а завидев меня сразу же поменялись в лице. Ладить с незнакомцами у меня получалось плохо и в моём веке, что уж говорить об этом. Я улыбнулась, а они прошествовали в дальний угол, где стояла икона, и начали молиться. И только спустя минут десять каждая заняла свою койку, но все переглядывались между собой и посматривали на меня. — Слыхали мы, — обратилась ко мне самая бесстрашная, — что из пруда ты в Троицком выплыла, как русалка. — Как же я по суше-то хожу тогда? — я указала на ноги. — Что ж мы дурные, по-твоему? — усмехнулась другая девушка и сразу же натянула одеяло до подбородка. — Все же знают, что нет у вас хвостов! В лесах вы живёте! — Верно-верно! — присоединилась третья. — И волосы твои, пусть и не длиннющие, но распущенны ведь! А, значит, точно русалка! Я почесала затылок, думая, как всё это связать. Русалки с ногами и в лесу? Распущенные волосы? Моё представление об этих существах в тот день разбилось вдребезги. Но именно так, как оказалось, их и представляли в то время. Не знаю, как они смогли дойти до нашего времени с хвостами, но тогда же считалось, что русалка — утопленница с дьявольской душой и обманчивой внешностью. — Но, если я выплыла, а русалки живут в лесу и с водой не соприкасаются, где взаимосвязь? Я ж не из леса вышла. — Дак ведь так русалки и рождаются! Тебя, видимо, утопили и ты вышла из воды, чтоб в лесу жить! Вот так жизнь и столкнула меня с логикой крепостных девиц того времени. — Да нет же, — решила я гнуть свою линию, — просто повезло, понимаете? Будто невидимая рука меня спасла, когда уже в глазах потемнело, а воздуха не осталось. Будто сама судьба или.. Боженька помог, вот. А потом просто не в себе была от случившегося, да память как отшибло. Ну дак ведь я почти с того света спаслась! Три пары глаз уставились на меня не моргая. На секунду мне даже показалось, что я вообще зря открывала рот. Уже приготовившись молча лечь спать и больше никогда не разговаривать в своей жизни, я вздохнула и повернулась, но не тут-то было. Они все вдруг повскакивали и уселись на своих койках в расслабленных позах. — Расплети мне косу, Аксинья! — Свечу зажги! — Оконце приоткрыть? Душновато! — Раз у нас остаёшься, то для здоровья знать полезно, чего делать надобно, а чего не очень, — сказала мне Аксинья, расплетающая волосы своей подруге. — Расскажи ей, Авдотья! — Барина остерегайся, уж охочий он у нас на девиц красивых, — та, кому расплетали косы, начала по-деловому загибать пальцы. — При барыне тише будь, не любит она громкую болтовню. У нас тут не бегают, даже когда спешат, так что следи за ножками своими русалочьими. Еду Лаврушки всегда доедай, не то кормить от обиды перестанет. На экономку и дворского слишком не пялься, не любят они этого, сразу барину доложатся, что за тобой глаз да глаз нужен. С мужиками со двора дел не веди, гайдуки эти хуже варяг поганых! — Только не Трофим! — мечтательно вздохнула Аксинья. — Кучерявый-то какой! Кареглазый, эх! Вот тебе ещё указ — не влюбляйся в Трофима! Я криво улыбнулась, вспоминая его тяжёлые удары по рёбрам. — Ой, Аксинья! — заговорила третья, стараясь уберечь свечу от сквозняка. — Кому ж он нужен-то, Трофим твой? Грубиян и дуботолк! — Кто бы говорил, Федосья! — Аксинья дёрнула рукой, и Авдотья поморщилась от боли. — Ты вообще удумала влюбиться в господина! Господина! Будто посмотрит он тебя, ха! — Яров? — встрепенулась Авдотья. — Видела я, как ты, Федосья, глазки ему строила из окна! Он с барыней прощался, а ты окна всё якобы намывала, паразитка, ха! А сама ведь улыбалась ему да краснела! — Вот-вот! — Аксинья даже забыла про волосы. — А он, между прочим, с барыни нашей глаз не сводил! Да и она к нему неравнодушна, я так думаю! — Ой, права ты, права! С месяц назад он захаживать к ней стал, да почти каждый день, представляешь? Всё кланяется и кланяется ей, да руки целует! Вот скандал бы был, ежели бы Глеб Алексеевич в такой час зашёл к ним! Две девушки засмеялись, а вот мы с Федосьей взгрустнули. — Ой, не говори! Она ж дажеть покраснела-то один раз, представляешь? Стою я в углу, жду, когда прикажет чай разливать, а они-то про меня забыли! Он наклонился, да что-то ей на ушко прошептал, а барыня-то наша зарумянилась, запыхтела, да почти улыбнулась! — Быть того не может! — Всем чем хочешь клянусь! Было-было! Ну, а чего удивляться-то, верно? Он же высокий, красивый, всегда в лице меняется, завидев её! А ведь и она у нас под стать такому господину! Вот бы нам такого барина, эх! — Тогда Федосья с Анкой б поменялась, да барскую постель самолично б согревала! Девушки громко засмеялись. Федосья же громко захлопнула оконце, потушила свечу и улеглась спать, отвернувшись от девушек. Я последовала её примеру, стараясь не думать, отчего же меня так взбесил этот Яров.