Моя прекрасная барыня

Я засмеялась. Громко и надрывно. Все зашептались, пока так называемая барыня приходила в себя от моей дерзости. А вот меня же понесло. — Вы что, люди, совсем с ума сошли?! Все в этой толпе, действительно, были словно из той эпохи. Это пугало. Кучка самых настоящих крестьян собралась вокруг меня. Мужики в домотканых рубахах и портках, бабы в цветастых сарафанах и платках. Дети в серых рубашонках, худые и чёрные от грязи, будто цыганята. И все они шокировано пялились на меня. — Вам не кажется, что вы в своей шутке далеко зашли, а? Похищение, угрозы, избиение и ночь в сарае в придачу?! Я ведь вообще к госорганам принадлежу! Вы понимаете, по какой тонкой веревочке ходите? Любой, кто встречался со мной взглядом, тотчас крестился. — Салтыкова? — моя бровь вздёрнулась сама по себе. — Ты, типа как, Салтыкова? Серьёзно? Вы нормальные вообще? Я вспомнила свои рассуждения накануне о ней и вдруг меня озарило. — Квест, да? Думаете, я дура? Думаете, не догадалась бы? Только я не подписывалась на это! — я начала искать в толпе знакомые лица. — И кто меня так «любит», а? Кто заказал этот цирк на деревянных колёсах? Здесь он?! Старики щурили выцветшие глаза, пытаясь разглядеть, что происходит. Парни вытягивали шеи, а женщины невольно прижимали к себе детей. На всех лицах одно и то же выражение: смесь страха и непонимания. Никто не решался шагнуть вперёд и заговорить со мной. Не найдя «заказчика», я схватила «барыню» за рукав. — Кто это придумал? Ну, говори! Она нахмурилась и посмотрела на наглую руку, сжимающую ткань её платья. — Или его тут нет? — я и вовсе заговорщически наклонилась: — Снимаете всё на камеру, да? Ты ж понимаешь, у меня реальные побои на теле. Это всё слишком далеко зашло. Я этого, как вы его называете, Трофима, упеку за решётку, слышишь? Лучше по-хорошему закончим этот спектакль, да? Говори, кто всё это заказал и вызывай мне такси до любой станции метро. — Велите казнить? — спросил Трофим так просто, будто я и не распиналась тут всё это время. — Думаете, я поверю в то, что вы реально меня убьёте? Или... — я сделала удивлённый вид, осознав, что это и будет завершением этой игры: — Куда голову класть, дорогой мой? Глаза стали искать залитый кровью пенёк, чтобы подыграть им и, может быть, на этом закончить квест. — Нет, Трофим, — раздался тяжёлый вздох, — пусть она груба и божедурка, но мы не знаем, чья она. И смотри, штаны на ней позорные, что диковато. Может, из Петербурга она к нам прибыла? Там ведь мода каждый день меняется — не удивлюсь. С ней было чего? Она, как и те чудаки на озере, тоже специфично произносила букву «г». Я даже предположила, что это ростовцы или же украинцы. — Мешок сей, — девушка, якобы Анка, подняла мой рюкзак. — Эй! — я было кинулась к ней, как Трофим схватил меня за плечи и снова опустил на колени. Боль напомнила о себе, пронизывая всё тело. — Грамота, может, проезжая у неё имеется или отпускная, — «барыня» кивнула Анке. — Поройся там. — Дак ведь промокло всё, барыня! — Ищи, — прозвучало бы грозно для моих ушей, вот только даже буква «щ» была произнесена как «счи». И не только она так разговаривала, нет, все они болтали так, будто русский намешали с европейским и украинским акцентами. Стоило мне увидеть, как Анка перевернула рюкзак, намереваясь всё вывалить, я закричала: — Внешний кармашек! Маленький! Паспорт там! Когда заветная красная книжечка была найдена, её сразу же передали какому-то старцу из толпы. Пышная длинная борода блестела на солнце, пока он задумчиво вчитывался в документ. — Странно. Не видал я такого, не видал. Он подошёл ко мне и толстым пальцем с грязным ногтем, указал на цифры. — Эт чего? — Это паспорт! — я закатила глаза. — Боже, хватит голову морочить! Казните уже, да всех благ, и бывайте! — Довольно, — «барыня» сощурилась. — Голова от тебя болит. Молчать умеешь? Я демонстративно закрыла рот на ключик и выкинула его за плечо. — Ну что тут, Терентий? Она подошла к старцу и заглянула в паспорт. Секунда, две, три. Голубые глаза удивлённо смотрят на меня, а затем снова переходят обратно на документ. Терентий почёсывает бороду и хмыкает. — Не соврала. Орловой Евгенией Олеговной звать, да и Москва её место рождения. — Странно это, не находишь? — «барыня» прикоснулась к паспорту. — Портрет как настоящий. Что за бумага такая? — А даты-то какие странные, — он посмотрел на меня. — Объяснишь? — Родилась я двадцатого февраля одна тысяча девятьсот девяносто восьмого года, — покорно ответила я, понимая, что они окончательно вжились в роль, — а цифры выше, это когда мне выдали паспорт. Уж код подразделения, думаю, объяснять не надо? Повисла звенящая тишина. Вся толпа смотрела на меня, как на сумасшедшую. — Так, может, всё-таки казнить? — Трофим был единственным, кто выглядел заскучавшим. — Ну, умалишённая, и что с неё взять-то? Барыня вдруг отошла от Терентия так быстро, будто он держал не паспорт, а зажжённый динамит. Я всмотрелась в нее, и, не поверите, она стала ещё белее, чем была. Сия дама не просто удивилась, нет. Она что-то знала. — Верно, — в итоге произнесла она, собравшись с духом, — умалишённая Орлова. Ежели мы её сейчас жизни лишим, а потом окажется, что она из тех самых Орловых и по дурости своей не знает или же не помнит этого, то головы полетят уже наши. Трофим, выглядя расстроенным, согласно кивнул, а я же позволила себе облегчённо выдохнуть. — Закрой её в сарае. — Что?! — меня тут же схватили. — Эй! Отпустите меня! Хватит! Вы что, на полном серьёзе это всё?! Мне больно! Отпустите! Под крики толпа начала расходиться, а Трофим же утащил меня в тот сарай, из которого и достал. В тот день я билась в деревянную дверь, кричала и угрожала, но всё было без толку. Ко мне лишь подбегали дети, которые кричали что-то вроде «Божедурка!» и убегали. В свете дня я осмотрелась. Сарай состоял только из деревянных голых стен и такой же крыши, где на балках перекрытия расположилось птичье гнездо. Это было совсем небольшое помещение, маленький квадратик, наполненный хрустящим сеном. Я вздохнула. Пришлось признать, что передышка необходима, а побег исключён. Тело болело так сильно, что мысль о пути до Москвы выглядела абсурдной. В телеге, когда меня везли сюда, я вырубалась, отчего и не знала, какой путь мы проделали и сколько он занял по времени. На протяжении всего дня я пыталась осознать, кто эти люди и зачем втянули меня в этот кошмарный квест. Кто-то, видимо, испытывал ко мне «особую любовь», раз решился на столь жестокую забаву. Однако всё это вышло за рамки безобидного веселья, ведь происходящее быстро превратилось в преступление. Самое обидное, что мой телефон канул на морское дно вместе с той изуродованной девушкой, а часы на руке, пусть и были влагостойкие, но теперь знатно глючили и не могли словить сеть. Неужели эти «крестьяне» настолько продумали сюжет для меня, что даже опустили в воду тот ужасный манекен? И всё, чтобы напугать? Разве это не странно? Перед глазами всплыла паутинка крови, вытекающая из трещины в черепе. Всё это выглядело до чёртиков реалистично. Пытаясь оставаться профессионалом, я прикрыла глаза и составила в уме цепочку событий, которые привели меня сюда. Я шла по шоссе до метро, уже увидела букву «М» издалека, как услышала визг. Повернула голову, там, в пруде, тонул котёнок. Быстро зашла в пруд, начала тонуть, затем увидела этот манекен или настоящий труп. Всплыла уже в другом месте, а котёнок жив, да убежал. Так, я всё же умерла? Всё происходящее лишь проекция угасающего мозга? Но нет, я чувствовала своё тело. Ощущала вязкую грязь под ногами, удары Трофима по телу, хватку барыни, ставящей меня на ноги. Я застонала, схватилась за голову и опустилась на кучку сена. А родители? Они уже начали поиски? Я ведь не отзвонилась маме, а, значит, воздушная тревога уже должна была звучать над всей Москвой. Весь день я ломала голову над вопросами, на которые ответов, казалось, не предвидится. Только вечером ко мне зашла девушка, которую я помнила с самого пруда. Ей было лет восемнадцать, если не меньше. Среднего роста и не совсем худая, она была красивой, несмотря на неухоженные ногти и прыщи, покрывавшие лицо. Особенно выделялась пышная светлая коса, свисавшая по пояс. — Анкою меня звать, — она пыталась не смотреть на меня, пока раскладывала еду на подносе, — а вот тебя как — не поминаю! Да и не желаю, знаешь ли! Столько из-за тебя шороху! Теперь вот смотреть за тобой надобно, а оно на кой мне, скажи? — Так отпусти, — умоляла я, — что тебе стоит-то? — Что стоит мне моя жизнь? — она рассердилась. — А тебе твоя что стоит? — Пожалуйста, пошутили и хватит! Что сделать нужно, чтобы закончить этот квест? — Будешь продолжать в том же духе, — всё расставив, Анка встала и собралась уходить, — в церковь тебя барыня свозит. — И что? — не поняла я. — Что страшного-то? — Отчитка всегда страшно, — она перекрестилась. — Зато бесноватость покинет тебя. Экзорцизм? Я сглотнула. — И одежду тебе велели принести нормальную, — она положила свёрток на кучку сена. — В озере! — быстро сориентировалась я. — Там была девушка. Она выглядела... — Машка, — Анка вдруг заплакала и снова перекрестилась, — упокой Господь её душу. Сестричка моя, не заслужила она! Слышишь? Не заслужила! — Что с ней случилось? Ответ я так и не дождалась. Она вышла из сарая в слезах и соплях. Еда на подносе состояла из куска чёрствого хлеба, будто со вчерашнего барского стола, и кувшина с водой. Я не стала отказываться от пищи. Не особо вкусно покушав, я переоделась в такую же рубаху ниже колен и сарафан, что у всех местных девушек. Не любила такой, так сказать, стиль, предпочитая брюки и удобство, но выхода не было. Ходить и вонять в одежде, которая была вымочена в пруде и не снималась пару дней, не хотелось. Мысли же роились в голове, вспоминая детали прошедшего дня. Я выглянула из щёлочки между досок. Ни одного фонарного столба. Ни одного столба с электричеством, да и проводов даже на горизонте не наблюдалось. Никаких звуков шоссе и автомобилей. Сельская тишина. Я сглотнула, вспоминая вросший в кожу грязный уголок ногтя Терентия, гнилое дыхание Ивана, мозолистые ладони Анки и побелевшее лицо барыни. Когда и вечер не принёс никаких новостей, я легла на кучу сена и попыталась заснуть. Меня не выпустили и на следующий день. Анка снова принесла еды, а затем и тазик с ледяной водой. С огромным трудом я привела себя в подобие порядка, без мыла и полотенца, превозмогая ноющую боль во всём теле, которая постепенно сходила на нет. Я даже пыталась словить лучик солнца, проникающий сквозь доски, чтобы хоть как-то побыстрее высохнуть. Целый день это было всё, чем я себя развлекала. Я пыталась не думать о родителях, которые уже, наверняка, сходили с ума. Но очень глубоко внутри всё же порадовалась, что теперь им придётся из кожи вон лезть, но искать меня так же сильно, как это делала когда-то и я. Понадеявшись на них, я и сама думала над планом побега, да только всё играло против меня. Хождение по сарайчику из угла в угол и мозговой штурм результатов не принесли. Я только пришла к выводу, что убивать они никого не собирались. Раз кормят, значит, я для чего-то им нужна. День прошёл в бессмысленном ожидании: ни людей, ни намёков о том, что ждёт меня дальше. Я уже собиралась лечь спать, но внезапно из‑под двери медленно выросла тень. Вскочив, я замерла, готовясь к чему бы то ни было. — Подойди, — раздался мужской голос, — ну же! Если меня кто здесь увидит — по голове получу! Я послушалась и вдруг увидела глаз из-за щели между досок. — Не сопротивляйся им! Я, как и ты, тоже попал сюда хрен знает как, но это не шутки, понимаешь? Всё это не шутки! Мы реально в том времени! — Ты вообще кто? — Серёга я! Серёга Гольцов! Знаешь такого? Ищут меня там? — Не слышала, — я отошла от двери, думая, что сумасшедшему просто скучно и он так решил развлечься. — Не смешно всё это. — Я тоже думал, что это шутка такая! — продолжал он. — Но мы реально не в нашем времени, слышишь? Я сюда попал, когда Троицким управлял Николай Автономович! Это был одна тысяча семьсот двадцатый год! Сейчас уже пятьдесят пятый идёт! Меня в наших двухтысячных убить хотели, избили и в пруд кинули, а я всплыл! Еле дошёл до села этого, а тут ни электричества, ни радио, ни цивилизации! Даже чёртовых дорог не было. Так они меня за сумасшедшего приняли, повезли в Москву на отчитку. Знаешь, что это такое? Если будешь много им о своём времени рассказывать — узнаешь! — Да хватит бред нести! — я разозлилась. — Я не шучу, дура! Послушай меня или же сожгут тебя! Ты ещё и на Салтыкову наорала, а она же барыня! Не зарывайся! Тут у нас прав нет, понимаешь? Убьют и даже не отпоют! — Не она это, — я даже покачала головой, убеждая себя. — Что за чушь?! — Она! Она это! Ты помереть хочешь или выжить?! Лучше верь мне! Если не веришь, то Москва тебя убедит! — А Москва что? — выдавила из себя я, чувствуя, как и недоверие к его словам, так и толику нежеланной правды в них. — А вот это меня и убедило, — он вздохнул. — Село, а не город. Несуразная деревня. Везде барские усадьбы понапиханы. Просёлочные дороги то узкие, что боком не пройдёшь, то широкие, что четыре кареты проехать смогут. Храм Блаженного ещё не настолько разноцветный. Царь-колокол в яме лежит после пожара Троицкого. Никаким метро и близко не пахнет. Только Кремль стоит, как и всегда, хоть и не красный ещё. Нищие толпами ходят, а богатые эти в париках на конях гарцуют с крепостными своими на хвосте! — Ты шутишь, — я осела на пол. — Этого не может быть. — Я даже Петра видел! — его голос задрожал. — Ты можешь себе представить? Петра Первого! Эти Ивáновы, которые предки барыни нашей, к нему приближёнными были, отсюда и богатства! Ей же почти половина Москвы сейчас принадлежит, ты же знаешь это? — Знаю, — я сглотнула, чувствуя, как в глазах начинает темнеть. — Прекрати. — Знаешь, как я Петра увидел? — продолжал он. — Слыхала о Московском маскараде? — Боже, заткнись! — не выдержала я. — Закрой рот! Враньё! Всё враньё! Кто тебя подослал?! — Одумайся! — он отошёл от двери. — Одумайся, пока не поздно! Меня, как мужика, может и отправили в церковь на исправления, а вот тебя и убить могут! Думаешь, в ведьм сейчас не верят? Сожгут тебя, Женя, сожгут! — Лучше вали! — я подскочила и ударила по двери. — Подобру-поздорову! — Как поверишь — ещё поговорим с тобой! Поговорим! На этом он ушёл, а я же схватилась за голову, просидев так до самого утра, иногда проваливаясь в чуткую дремоту. — Ну хоть зубную щётку дайте, — уже без особой надежды на лояльность попросила я, когда Анка вошла на следующее утро. — Принесу тебе угля древесного. Знаете, когда она, действительно, принесла древесный уголь и палочку, похожую на зубочистку, я резко вскочила и схватила её за плечи: — Какой год сейчас?! Какой год, ответь! — Дак пятьдесят пятый! — она почти плакала. — Полностью скажи! — Тысяча семьсот пятьдесят пятый идёт-то! Девушка оттолкнула меня, упустив все «современные» принадлежности для чистки зубов, и убежала, не закрыв дверь. Воспользовавшись шансом, я быстро вышла и начала двигаться в сторону густой зелёной растительности, предполагая, что где-то там и будет выход на дорогу. Мой мозг отказывался воспринимать всё то, что я услышала, за чистую правду. Нужно было лишь добраться до телефона или ближайшей трассы, чтобы попросить у кого-то тот же телефон и позвонить родителям. Но в тот день, да и в последующие, мне не очень-то и везло. Да, я выбралась на просёлочную дорогу и да, за мной никто не осмелился пойти, хотя мой побег видело почти всё село. Сначала я бежала, затем просто шла. Не знаю, сколько прошло времени и куда я забрела, но цивилизацией и не пахло. Когда ноги уже казались ватными, сзади раздался приглушённый цокот копыт. Обернувшись, я увидела чёрную карету. Она была будто из фильмов про восемнадцатый век. Чёрное блестящее лакированное дерево с белым обрамлением, высота под два-три метра, большие колёса, почти с меня ростом. Два белых коня, страшный большой кучер, одетый в чёрные одежды, как у церковного батюшки. Я отошла от дороги, желая их пропустить, ибо моя интуиция подсказывала, что это не те люди, к которым можно обратиться за помощью. Но карета остановилась, а из окна высунулся мужчина в белом парике. На нервной почве мне хотелось засмеяться. — Куда путь держите? Средний возраст, множество морщин, плохо замаскированных пудрой, серые глаза, большой нос, тонкие губы и странная одежда. Я медленно отошла от кареты. От греха подальше. — Сбежала ты, холопша? — вдруг его лицо искривилось в отвращении. — Слышь, Игнат, а ну-ка девку эту ко мне сюда давай! В Москву повезём и о побеге донесём! И по дороге развлечёмся, и пропажу-то вернём! С хозяином познакомимся, да, может, новых друзей заведём! Новость о поездке в Москву потерялась между других строк, обещавших мне что-то совсем плохое, и я развернулась бежать. Вот только ноги, не отдохнувшие за целый день ни минуты, уже подкашивались. Игнату ничего не стоило схватить меня и закинуть в карету. Знаете, много я читала и смотрела о насильниках и о том, как защититься в случае угрозы такого вида. Агрессия и драка только бы раззадорила такого человека, вот что я знала точно. Мужчины по своей натуре были охотниками, поэтому любое сопротивление могло быть воспринято как вызов. — Спасибо! — сказала я, надеясь, что смогу потянуть время до Москвы. — Спасибо вам, дорогой мой! Спасли вы меня, ох как спасли! Вы ведь даже и не представляете, что вас ждёт-то за спасение моё! — Чего? — он было потянул ко мне свои бледные толстые ладони, как остановился и нахмурился. — Чего несёшь? — Дак Орлова я! — я и сама схватилась за его руки, тряся их в приступе благодарства. — Похитили меня, представляете? А вы вот и вернёте меня батюшке моему дорогому! Надеюсь, от горя он не схватился-то приступом сердечным! Боже, какой же вы милосердный! Как вас величать, дорогой мой? Ну, знаете, если он принадлежал к той своре странных сектантов, то нужно было разыграть подходящий спектакль. — Трубицын я, — он отвернулся, расстраиваясь, что его веселье не удалось. — Мой батюшка вас наградит, барин! Ох, как наградит-то! — голос срывался от напускных стараний. — Ну, будет! — он постучал по стенке кареты и прикрикнул: — Давай, поднажми! Надо бы поскорее сдать сию барышню отцу её! Куда вас везти-то? — Дак к Лубянке, если не трудно! — Не помню я там никаких имений Орловых, — он нахмурился. Честно? Я тоже не помнила. Только знала, что название «Лубянка» существовало в то время, и то, что именно там, в центре Москвы, были разбросаны дома всех сливок общества того времени. И всё это я знала лишь потому, что хорошо изучила биографию «Салтычихи». Это знание в тот день меня и спасло. — Там же Салтыковы живут. Я у них гостила, покуда меня не похитили! Мой батюшка-то, наверняка, там сейчас и ждёт меня! — Кто похитил-то? — Дак я почём знаю? Мы, значица, с уважаемой Дарьей Николаевной поехали в Троицкое, — сочиняла я, — чтобы земли её посмотреть, да душ проверить. А то сами знаете, какие они бывают! Кот из хаты — мыши в пляс! Так вот приехали мы, день прекрасно провели, усадьбу показали мне, а я возьми, да и выйди из дома ночью! Ну, знаете, звёзды, поле — красота! Думаю, дай погляжу-то на природу, пока за город выехали. Там же в Москве, сами знаете, звёзды уже не те! Так вот вышла я, и, вроде как, отошла далеко. Вот так меня и похитили! Мешок на голову, да в сарай упёрли! Еду через дырку в стене давали и только! Ни помыться, ни в туалет сходить! Думаю, барин, знали они, кого похищают! Может, выкуп хотели какой? — А я вас спас, — в глазах напротив засветилось осознание. — Надо же! — А вы спасли! — я натянуто засмеялась. Трубицын хмыкнул и с довольной улыбкой перевёл взгляд в окошко. Дрожащий вздох облегчения вырвался из моих губ. Хорошо, что я была не только начитанная, но и фантазёрка. Быстро сообразила, как с ними разговаривать: «то» через словечко-другое вставляла, вздыхала, восклицала. Даже акцент под них подстроила, прям как у тех чудиков. Меня мучил только один вопрос: когда мы въедем в Москву, как же это будет выглядеть? Это ведь смешно! Я осмотрела свой сарафан, накинутый поверх рубахи, и вздохнула. Странно одетый кучер, эта доисторическая карета, взрослый напудренный мужик в парике — испанского стыда было не избежать. Тряслись мы долго, часа два. За это время я почти что поседела. Можете ли вы представить, что всё это время я находилась в пределах Москвы? Более того, то самое село, где собрались чудики-косплееры, располагалось точно на том месте, где в будущем возникнет посёлок с названием «Мосрентген». Мы ехали по такому месту, которое я никогда не смогла бы себе представить, как бы школьные учебники не старались описать это. Издалека виднелся огромный город с блестящими куполами, крестами, церквями и монастырями. Знаете, что я увидела на подъезде к некой красной каменной стене, что заставило меня засомневаться в собственном здравомыслии? Колокольню Ивана Великого. Я почти вылезла из окна, чтобы посмотреть на два золотых купола, которые своим сверканием на солнце подмигивали мне. Так не могло быть. Не могло. — Это… — я указала на неё пальцем, вдавливаясь обратно в сиденье и поворачиваясь к Трубицыну, — это же... — Звонница Ивана Великого, — он удивлённо посмотрел на меня. — Что-то вы, голубушка, побелели! — Как же она здесь стоит, если в Москве должна? — прошептала я и вытерла со лба выступивший холодный пот. Благо, он не услышал. Мы выехали на каменную мостовую, которая шла чётко в направлении места, похожего на Кремль. Я сглотнула. Это не могло быть правдой. — Надеюсь, — мужчина и сам выглянул в окно, — этот пожар научит нашу царевну всё же отказаться от дерева. Весь камень в столицу увезли, а Москва пускай горит! И правда, стоило нам приблизиться к городу, как он вдруг переменился. Издалека он выглядел величественным, с блеском многочисленных куполов и позолоченных крестов, устремлённых в небо. Но при приближении сразу обнищал и превратился в село. Все постройки здесь стояли, действительно, деревянные. Всё выглядело хаотично: казалось, дома возводили там, где вздумается их владельцу. Улицы то узкие, то широкие, как и говорил тот дед Сергей. А дома шли чередой — то простая изба с огородом, то роскошные господские хоромы. Попрошайки и мальчики в рваной крестьянской одежде бежали за нашей каретой крича что-то о милостыни и сиротах. Рядом проезжали всадники в старинной одежде и злосчастных белых париках. Обычные крестьяне орали, галдели и перекрикивались. Цокот копыт раздавался со всех сторон, а в нос внезапно ударил запах дровяного дыма и конского навоза. Мост был, казалось, тем же самым, по которому метались туда-сюда машины, хотя являлся совершенно другим. Кремль, Колокольня и даже, казалось, сама река: всё располагалось так же, как и в привычной для меня Москве. Но всё вокруг настолько было непохоже на современный неоновый и напряжённый от электричества мир, что, казалось, будто я попала в параллельную вселенную. Уже на середине моста мне захотелось спрыгнуть с кареты и побежать обратно. Тот дед, который пытался вразумить меня, получается, был прав? Я попала в прошлое? Когда мы приблизились к массивным каменным воротам, к нам подошёл мужчина в странной одежде, похожей на полицейскую того времени. Пока он осматривал карету, Трубицын свесил руку и сверкнул монетой. — Знаю я, — он цокнул, щёлкнул пальцами, и вдруг монеты оказалось уже две, — налоги ваши. На камень или на бороду, не упомню уж только? — На табак, — мужик усмехнулся. — Возите? — Ну зачем-то же я тебе монеты тяну, дурень. Когда нас пропустили, мы заехали в окружённый каменной стеной центр. Здесь уже кипела другая жизнь, более богатая и роскошная. То тут, то там, были построены усадьбы разных цветов с античными скульптурами. Парки, сады и церкви, почти всё каменное. Центр Москвы, как всегда, был центром богатейших во все времена. А затем я увидела Кремль. Соборная площадь предстала передо мной во всём своём древнем величии, которое на то время только лишь набирало обороты. Успенский собор возвышался над остальными постройками, а его купола золотились в лучах солнца. Рядом стоял Архангельский собор, а напротив — Благовещенский. Не узнать эти творения мог лишь тот, кто никогда не жил в Москве. Вдоль стен Кремля раскинулись внутренние дворы, где кипела жизнь простых крепостных. Кузнецы стучали молотами, мастера чинили оружие, а служанки развешивали бельё. В воздухе витал запах свежей древесины, металла и горячего хлеба. Повсюду виднелись следы как недавнего пожара, так и последующих попыток восстановления достоинства будущей столицы России: новые крыши и свежевыкрашенные стены. Последней каплей для меня стало Лобное место, которое виднелось на значительном расстоянии от нас. Там же стоял глашатай и зачитывал приказ. — Опять, небось, ни ругаться нельзя, ни волосы носить, ни курить, — ворчал Трубицын. — Может, нам ещё брови сбрить и, как бабам, корсеты натянуть? Не сдержавшись, я выскочила из кареты. — Куда, малахольная?! Кровь стучала в висках, перед глазами сгущался туман. Я мчалась, не разбирая дороги, расталкивая людей и спотыкаясь на каждом шагу. В один миг реальность попросту растворилась. Очнулась я от ощутимых пощёчин и, разлепив веки, увидела кучера. — Ну и нагоняй ты получишь от барина! — прошептал он. — За такой позор-то его имени! Грубо оттолкнув его, я вскочила на ноги. Меня вдруг схватили из-за спины сразу четыре руки и повалили на землю. Я съёжилась и закрыла голову руками. И не для того, чтобы меня не ударили по ней, а чтобы больше не видеть того, что меня окружало. — Разберёмся, — прозвучал голос Трубицына. — Бить не надо, парни! Послышался уходящий звук сапог и смешки. — Вставай, — приказали мне, — оставим тебя у Глеба Алексеевича! Пусть сам разбирается! Сразу ты мне бесноватой показалась! Кучер завалил меня на плечо, затем усадил на козлы. Я как была скрючена в позе эмбриона, так и осталась, обнимая свою голову и держа её между трясущихся колен. До ушей отдалённо доносились разные звуки. Вот кучер сплюнул и шмыгнул носом, лошадь заржала и цокнула копытом, Трубицын постучал по кабине сзади. Всю оставшуюся поездку я провела с закрытыми глазами и ушами, которые заткнула пальцами. Когда пришло время спускаться, я медленно подняла голову и осмотрелась. Здесь стояли дома, которые будто бы уже были знакомыми. Голубая и белая облицовка покрывала большинство построек, в то время как на поместьях красовались декоративные ангелочки, лозы деревьев и греческие фигуры. Осмотревшись, я увидела усадьбу, которую, могу поклясться, знала. — Чья? — дрожащий палец указал на неё. — Нарышкин там обитает, — кучер возился с лошадьми. — Но, поговаривают, Салтыковы хотят её выкупить. Когда вы прогуливались на Лубянке, видели ли вы такое старинное здание голубого цвета, прям рядышком с книжным «Библио-Глобус»? Могу поклясться, это было оно. Только вот я смотрела на одинокий корпус, без двух дополнительных по бокам, будто его только-только обустроили. Это была та самая усадьба Салтыковых-Чертковых. — Барин дома? — спросил Трубицын у служанки, мнущейся на пороге огромной богатой усадьбы. — Доложи, кто беспокоит его. И что сюрприз у меня имеется! Спустя немного времени на порог вышел Глеб Алексеевич, как я теперь его знаю. Выглядел он вполне заурядно. Среднего роста, полноватый, с очередным глупым белым париком на голове. Его лицо выражало недовольство, и если тогда я думала, что у него просто не задался день, то потом поняла, что это его обычное состояние. Густые, почти сросшиеся, брови, как у Брежнева, нос с расплывшимся кончиком, полные розовые щёки, нависавшие таким грузом, что тонкие губы еле виднелись, и двойной подбородок, нескрываемый никакими кружевными воротничками. Мне казалось, если бы он улыбнулся, то его лицо осталось бы таким же кислым. Вот только он никогда не улыбался. — Трубицын! — воскликнул он. — Сто лет бы тебя так же не видать! — Как всегда добр и вежлив, — мой временный барин сплюнул и достал табакерку, надменно выковыривая себе щепотку табака оттопыренным мизинчиком. — А я, между прочим, с добрыми вестями к тебе, Глебушка! — Ты и с добрыми? Ха! Вздор! — он нахмурил брови. — Ну, говори! Не весь же день мне тут с тобою торчать! — Вот Орлову тебе привёз. Пропащую вашу. И тут я поняла, что к этому как раз-таки и не подготовилась. От общего состояния шока отойти я не могла, а значит и что-то придумать на ходу тоже оказалось проблематично, отчего стояла молча и неподвижно. — Это с чего это нашу? — нахмурился Глеб. — Впервые вижу дамочку сию! — Ну как же, — Трубицын закатил глаза, — Орловы у вас сейчас? Вот дочь их! Похитили её, а я... Он вдруг посмотрел на меня с осознанием в глазах. — Ах ты мелкая... Я думала, он убьёт меня прямо там, но мне повезло. Мне, действительно, повезло в тот день. — Барин! — кричал вдалеке человек, мчащийся к нам на чёрном коне. — Барин, не троньте! Это оказался тот самый дед из села — Сергей, пытавшийся донести до меня истину, которую моё сознание всё это время упорно отвергало. — Это с какого?! — сквозь напудренные щёки пробивалась краснота. — Да я её... — Приказ барыни! Приказ Дарьи Николаевны! — он спешился и быстро оглянулся. — Эх! За такую скорость голову отсекут! — Ну, ежели ты приказ жёнушки моей исполнял, то не отсекут, — Глеб лениво почесал своё большое пузо. — А вот за то, что орёшь, язык сам отрублю! Говори нормально, с какими вестями? Что приказала супруга моя? — Божедурка она, — дед ткнул в меня пальцем, держа взбаламученного коня за уздцы. — Бесноватая! Но барыня сказала — исправим! Служить ей будет! Бесов изгонят, да приютит девку эту! Я не знала, действительно ли барыня так приказала, но было стойкое ощущение, что этот дед всё придумал. На кой ей была нужна я? — А вам, барин, — мой спаситель обернулся к Трубицыну, — вот, держите! Передала она! С эти он протянул небольшой позвякивающий монетами мешочек. У меня возник единственный вопрос: откуда она могла знать, что в момент побега меня подхватит именно этот мужчина в парике? Или, возможно, награда предназначалась тому, кто в общем сумеет меня задержать? — Ну, Дарья Николаевна! — Глеб нахмурился даже больше. — Ну, добрая душа ты моя! Богомолица ты наша святая! Как же ж, всё богатство спускает то на церковь, то на спасение пропащих! Так, гляди, и без золота останемся, зато с именем добрым помрём! И знаете, что поставило точку во всех размышлениях: она ли это? Тут же прибывшая карета, из которой вышла и сама барыня. — Ох! Нашли! Она трагично схватилась за сердце, но этот спектакль я раскусила сразу. Только совсем глупый человек не заметил бы фальшь. — Нашли блаженную мою! Напугала ты меня, Евгеша! Я поморщилась. — На кой она тебе сдалась? — Глеб жадными глазами прошёлся по фигуре жены. — Ты ещё этих дурных начни подбирать! Вон, у церкви гляди сколько! Что ж теперь, всех домой тащить и прокармливать? — Особенная она, — вздохнула барыня. — Не могу я такую душу потерять. Не прощу себе. — Ну, тогда проследи, чтобы Иван Иванов из неё чертей выгнал! И только потом в дом пускай! — на сим Глеб ушёл, хлопнув дверью. — Ну, господин Трубицын, спасибо за спасённую холопшу, — она подошла к нему с распахнутыми глазами, будто и сама была умалишённой. — А теперь ступайте, дорогой. Ступайте. Хладнокровие — вот что отличало её от всех, с кем мне сегодня довелось встретиться. Ни малейших эмоций, лишь абсолютное спокойствие. Когда Трубицын, фыркнув, сел в карету и умчался, она и дед повернулись ко мне. — Ежели ты правду сказал, Сергей, — обращалась она к нему, но глаз не сводила с меня, — тогда жить оба будете. Соврал — головы сама лично поотсекаю. — Наша барыня, — дед сглотнул и настороженно посмотрел на меня, — наконец, поверила мне. И тебе поверит, если правду расскажешь. — Какую? — тихо спросила я, чувствуя такой страх от её пустого взгляда, что хотелось просто взять и опи́саться. — А ты коней не гони, — она подошла ближе. Хоть рост у нас и был одинаковый, вот только одним своим присутствием она заставила меня скрючиться. Скрючиться, но не отвести взгляд, ведь страху всегда нужно смотреть в глаза. — Сначала в церковь сходим. Отчитку сделаем, да бесов изгоним, которые тебя всякую ерунду говорить заставляют. А потом, когда душа твоя чиста будет, да язык от чертей свободен, ты мне правду и расскажешь. Верно я говорю, Женя? И в тот момент простая истина замаячила передо мной. Это была та самая «Салтычиха». Та самая «мучительница и душегубица». Та, кто убила больше ста человек. Я смотрела в глаза ещё не состоявшейся серийной убийце. — Верно, барыня, — прошептала я, признавая эту новую реальность. — Верно.