Моя прекрасная барыня

— Неужели ваша барыня любит мужа своего? Я спустилась на кухню и застала там только Лаврушку. В обед и ужин, здесь собиралась почти вся прислуга, но я избегала многолюдных сборищ. К тому же не знала, как отвечать на их вопросы, что тоже побуждало держаться особняком. До сих пор не знаю, поверили ли те девушки в то, что я не русалка. Мы сидели и кушали утренние остатки недоеденных калачей, запивая их холодной водой. — Мне почём знать, — она откусила кусок побольше, чтобы прекратить разговор. — Я никому не скажу. Лаврушка молчала, забивая рот едой всё больше. Я же рассуждала, какой подход к ней будет наилучшим. Любила ли она барыню или же наоборот? — Нравится мне барыня ваша, — в ход пошла тактика «хорошего полицейского». — Недолго я тут, так уж видела и Глеба, и Трубицына. Лучше барыни вашей никого нет, как я думаю. Но, чтобы служба моя радость доставляла, нужно узнать её получше, понимаешь? Что ей нравится, что терпеть не может. Она нахмурила свои кустистые брови, дожевала кулич и тихо заговорила: — Я тут со времен Николая Автономовича, упокой Господь его душу. Маменька моя была в услужении у деда барыни, а я же к его потомкам перешла вот. Дочек у Николая пять, в разные возраста их всех как на ярмарке крепостных распродали за мужей нелюбимых. Как у других не ведаю, но вот нашей госпоже не повезло. Познакомились они с Глебом Алексеевичем за неделю до свадьбы, когда её на смотрины повели. Понравилась она ему, вот только не он ей. Печальная она стала после свадьбы, печальная. Помилуй её Господь, мученица наша. Я нахмурилась от того, насколько отвратительная это была история. — Волю-то её и сломали тогда, — продолжала Лаврушка. — У неё свет в очах в семнадцать лет так и погас. Пустота там теперь и смирение. Жалко мне её. У нас, конечно, жизнь тяжёлая, но ведь и у господ не легче. Рада я, что к ней попала, а не к сёстрам еёным. Понимает она покорность нашу, потому как сама такая же. Наше смирение крепостное, а у неё баринское. Разделять участь того, кто твою разделяет — проще, вот я к ней с добром и отношусь. — Какой ужас, — я отложила недоеденный калач, чувствуя пропажу аппетита, но тут же схватила его обратно, вспоминая наставления Авдотьи. Та самая сцена голодовки из «Оранжевый — хит сезона» мелькнула перед глазами, и я стала быстрее жевать. — Сложно не заметить то, какой она стала, — Лаврушка быстро засобиралась, складывая остатки еды в тряпочку. — Зато была какой, представить себе не сможешь! Весёлая девочка померла в ней в тот день, когда они с Марфой, сестрицей еёной, решили пошутить над маменькой. Всегда они пакости делали, но в тот день маменька их совсем уж не в духе находилась. Шалость-то мелка была, невзначайна. Выпрыгнули маленькие детки из-под стола и закричали, напугав Анну Ивановну, а она в ответ им не порки, а хлеще. Заставила двух девок в ушки Дарьи-то кричать где-то с часик, да так громко, что она вон до сих пор тихо разговаривает. А Марфе и вовсе горящими щипцами уши-то прижгли. Я настолько погрузилась в историю, что буквально услышала крики сестёр рядом. В этот момент огоньки свечей заколебались от прохладного сквозняка, и я вздрогнула, возвращаясь в реальность. Так вот почему она так размеренно и безэмоционально разговаривает? Тогда, может быть, ей в детстве ещё и пятки прижгли? Ходит-то она тоже неслышно и медленно. — Всё гадаю, — продолжала Лаврушка, — от того ль наказанья у барыни нашей боли в голове начались или же от другого чего? — Чего? Боли в голове? — Того, мигрени! Вот сейчас думаю и не могу вспомнить, когда же у неё это повелось. Видит Бог, будто бы всегда страдала она. Запрётся в спальне у себя и стонет, ох как стонет! Мне же девки-то рассказывали, как страшно им по хоромам господским в такие дни ходить! Не дай боже упустят чего звонкое рядом с покоями её! А по ночам ещё страшнее, ведь тишина гробовая стоит, а стоны-то её громче становятся, да лишь они одни слышны! — Боже мой, — в шоке, я отклонилась на стуле и снова позабыла про еду, — от чего же у неё так? — Мне почём знать, — она вздохнула. — Благо, не часто приступы случаются, но токма вот чаще, чем положено, как мне того кажется. Мы помолчали. А я ведь даже и не знала этого. Да и вообще кто-либо это знал в моём мире? Сомнительно. — Я в такие дни отвары из ромашки и мяты варю, да толку-то? Ох, не знаю. Вот что тебе скажу — ей бы помогло, ежели бы муж еёный не кричал в такие дни. А он как завидит, что лицом она кривится да за виски хватается, дак сразу же начинает голос поднимать, будто у себя в гвардейском полке! — Тогда всё понятно, — прошептала я, получив ответ на свой вопрос. Они, видимо, не просто не любили друг друга, но и ненавидели. — Зато какие мальчики получились у господ наших! — Лаврушка вдруг нежно улыбнулась и на её лице это выглядело довольно странно. — У других вон хамьё одно и капризы, а у нас барины! Самые настоящие барины! Так и матушку свою должны за это благодарить. Она же с ними с самого рождения возилась, хотя это против правил! Любят они её, а она их. — Что тоже против правил, — пробурчала я, а затем громче произнесла. — Они в неё пошли. Оба красивые, с её глазами и чертами лица. — Да уж, — она вдруг остановилась и помялась перед тем, как продолжить, — барин, конечно, не так уж и красив. — Не красив? — я фыркнула. — Просто отвратительная свинота. А она? Красивей девушки я, конечно, не видала. Волосы, как чёрный шёлк, кожа белая, как фарфор, брови густые, аккуратные и ровные, талия-то осиная, а глаза… — А что глаза? — Лаврушка открыла рот, ожидая продолжения, как сказки. — Глаза... — я вспомнила эти два светлых омута и отчего-то ёкнуло внутри, — знаешь, после дождя, когда солнце выходит, небо становится такого насыщенного голубого цвета? — Только погасли они, — она загрустила. — Может быть, воспрянет ещё? Ох, не знаю, Евгеша. Не знаю. Хорошая она барыня, да вот судьба сложная. — Значит, не хотела бы ты себе других господ? — Да нет же, Боже упаси! Меня ведь ни разу и не били даже! Вон, у сосед наших, Нарышкиных, слуг секут каждый день! Ну, Глеб Алексеевич ещё может иногда распорядиться о порке чьей-нибудь, конечно. Но он ведь у нас немного с придурью его военной, ведь в конном полке служил. Но чтобы Дарья Николаевна наша за просто так кого-то била? Боже упаси! — А за не просто так, это за что же? — Жил у нас псарь один, Андрейка. Дак как-то ему в голову стукнуло, что он возьми по пьяни и отца своего убей. Но дажеть не это страшно было! Страшнее, что он барыню в этом обвинил, представляешь? В голове у него ветер-то гулял, ой, ужас! Он ведь с собаками вместе пил, ел и спал. Видимо, осточертела жизнь его собачья, да решил он опорочить барыню! Пошёл в Коньково к друзьям своим, псарям госпожи Зиновьевой, да растрепал им, что барыня его последней кровушки родной лишила! Так слухи и поползли. А когда Дарья Николаевна узнала об этом, так приказала ему язык вырвать и высечь! Да и поделом ему! На неё ведь потом госпожа Зиновьева косо смотрела, а слухи дальше поползли! — Предательство от своих никто не любит, — я кивнула, не чувствуя жалости к Андрейке. — Дива дивлюсь, что она с тобой вот так поступила, — Лаврушка указала на мой живот, и я опешила от того, что она уже всё знала. — Барыня из себя редко выходит. И вообще, как ты появилась, так она места себе найти не может. Фёкла говорит, вечно о тебе спрашивает, в глаза твои смотрит пристально. Задела ты её своей непокорностью, Евгеша. — Если это значит, что теперь меня будут пороть и обливать кипятком, то не вижу повода для радости. — Может, видит в тебе себя молодую? Ты ведь похожа на неё пылкостью этой, душой несломленной. Ох, не ведаю я! Лаврушка побежала в погреб, а я же долго ещё сидела и переваривала этот нелёгкий разговор. А ведь, действительно, это имело смысл. Возможно, она видела во мне отголосок собственной вольной юности и потому стремилась сломить? Или, напротив, испытывала мою стойкость, втайне желая, чтобы я сохранила непокорность вопреки всему, как когда-то хотелось и ей самой? Вечер приближался, а во мне всё сильнее сплетались в единый клубок предвкушение и страх, и я не могла понять, какое чувство преобладает. Меня провели на второй этаж и велели ждать, пока барыня освободится, а затем сразу войти. Не удержавшись, я заглянула в приоткрытую дверь, желая поскорее увидеть её и то, как она выглядит в своих делах. Кабинет уж больно походил на мужской. Но там, за большим массивным столом из тёмного дерева, сидела хрупкая Дарья Николаевна. Она хмурилась и держалась за лоб, а перед ней стояли два здоровенных холопа. — Говорю вам, барыня! — тот, кто постарше, сложил руки в умоляющем жесте. — Уж поверьте мне! Всё поместье вам угробит! — Разве смог он? — в её голосе звучало недоверие. — Я ведь его десять лет знаю, как и он меня. Неужто предал? — Я сам видел, — ответил другой, сжимая шапку и переминаясь с ноги на ногу, — сам видел, госпожа! Агапко этот тот ещё пёс! Мало того, что разбогател он, пока в ваших владениях командовал, так ещё и почти всё распродал! — Как же так? — не верила она. — Как же мог? — Отчёт он вам пишет, тьфу! — дед сплюнул невидимую слюну. — Да подделывает он их! Думал, я терпеть буду? А шиш ему и поделом! Вы уж извините меня, уважаемая госпожа, но когда он ваши картины подменять начал — это уже слишком! Висела же большая такая на входе, помните? Что вашему батюшке подарил Иван Степанович! Агапко картину-то продал и заменил на похожую! Сказал, не заметите вы! Да что ж у вас глаз-то нет?! — Дак ведь мы-то там ваши глаза! Вот и докладываем! — поддержал его помоложе. — И вообще, с людьми тоже как со скотом обращается! На днях Ваньку так избил, что тот без сознания до сих пор! Так ведь и не только Ваньку-то бьёт постоянно! Вон, Ленку же с крыльца столкнул, а та насмерть лоб и расшибла! Барыня, дак ей ведь от роду лет одиннадцать всего было! Что ж творится-то?! — Дак ведь и Ваньке-то лет десять! — дед почти плакал. — Сменить бы приказчика, барыня! Он же не токма распродаст всё вашецкое, дак ещё и всю ребятню нам поубивает! — Да уж, — она вздохнула, потёрла лоб и вдруг заметила меня, — я бы и сама съездила посмотреть на наглеца сего, да вот только в Костромскую губернию путь неблизкий. Поди сюда, Женя. Моё сердечко зашлось в ускоренном темпе, а ладони вспотели. Я встала между мужчинами и прямо посмотрела в светлые глаза напротив. Конечно, это воспрещалось, но паника и предвкушение подавляли осторожность. Тонкая бровь вздёрнулась в ответ на мою наглость, а бескровные губы исказились в хищной улыбке. — Раз услышала ты россказни слуг моих, то выкажи мнение своё. На скотный ль двор приказчика мне поселить, чтоб за скотиной по пятам ходил, да жизни нормальной не ведал, или же проще быть, да и сослать его в ссылку? — За картину или за убийство девочки? — я почувствовала, как этот вопрос оставляет во рту отвратительный привкус. Я что, действительно спрашиваю, какое преступление хуже?.. Мужики рядом переглянулись и снова опустили головы. — За предательство, — тонкие пальцы постучали по столу, — Агапко этого купила я у помещика, который насиловал его в детстве. А он вот так вот мне отплатил. Воровством, разбоем и враньём. — Да в колодки его, барыня! — возмутился пожилой. — Раз уж спрашиваете, то у нас спрашивайте! Мы ведь оттуда, больше его продерзностей видели! — А я б его кнутом езжалым! — молодой пыхтел от злости. — За Ленку-то! — Разве к вам я обращалась? — буквально на секунду светлые глаза оторвались от меня и в раздражении стрельнули в них. — Подумать мне нужно. Завтра зайди, Ибрагим, дам ответ, кого нового назначить. Ты, Булат, возвратись туда и наглеца того на место поставь, высеки его кнутом езжалым, как желаешь. Да постарайся так, чтоб жив остался. А дальше что с ним делать — уж решу потом. Они рассыпались в благодарностях, поклонились и ушли. — У нас за такое в тюрьму сажают, — я сглотнула, снова становясь объектом её непрерывного наблюдения. — Штрафы ещё взимают. В общем, всё как и у вас. Только без плетей, порок и железной девы. — Как же без наказаний таких существенных люди исправляются? Посидят, подумают, да и всё? Так ведь другие же посмотрят, что одним это всё с рук сходит, и сами начнут творить всякое. — Верно, барыня. Проблема это нашего современного века. Что о казни и телесных наказаниях говорить, если за убийства даже иногда не сажают. — Казни, конечно, крайняя мера, — она задумалась, — но часто необходимая. — Так, значит, неправду о вас говорят, — ляпнула я и только потом подумала, но было уже поздно. — Что говорят? Неужто память обо мне сильна настолько, что через триста лет помнят? — Очень сильна. — Хочу услышать почему. Но прежде поди сюда, Женя. Послушавшись, я подошла. Барыня не встала, указав мне на пол перед креслом, где она восседала. Волна бунтарства и желанной покорности столкнулись в моей душе. С одной стороны, меня, как собаку, тянуло исполнить приказ властной дамы. А с другой же, вольность разума и тела с рождения не позволяла так убого с ними поступить. Встав на колени, мой взгляд не покидал её бледного лица. Быть в таком уязвимом положении перед барыней, ощущалось, как быть мужчиной под красным каблуком. Страх, что она раздавит мою волю, и желание, чтобы это продолжалось. Головокружительный коктейль. Салтыкова наклонилась ко мне так близко, что я ощутила запах травяного чая. Голубые глаза не покидали мои и даже старались не моргать, словно устрашая. Но я, как застигнутая в свете фар антилопа, не слышала предупреждающий сигнал. Душа чуть не покинула тело, когда холодные подушечки пальцев нежно коснулись моей скулы. Она медленно и вдумчиво провела ими до подбородка и спустилась на шею. И только лишь когда я уже порядком напряглась и возбудилась, барыня резко схватила волосы на моём затылке и силой опустила голову вниз. — Я ведь наказала тебе, Женя. Так отчего не слушаешься? Струйка тёплого дыхания коснулась моего уха и мурашки наслаждения побежали по коже, поднимая волоски на руках. Почувствовав прилив адреналина, я осмелела или же оглупела и выдала: — Чтобы вы продолжали делать это. Её равномерное дыхание сбилось, а рука дрогнула. Не ведая, что горячее дуновение возле уха сводило меня с ума, она продолжила шептать в него: — Так вот какая ты. — Грешна я, барыня, не спорю. Но, знаете, отчего всё в глаза ваши так нагло смотрю? Как бы вы заняты ни были разговорами с другими и кто бы рядом ни стоял — лишь моё отражение там вижу. Да, пусть мы были знакомы всего ничего, она же и сама постоянно прожигала во мне дыры. — Не думаешь, что такое внимание до греха довести может? — мою голову, наконец, подняли и отпустили, словно кукольную, и наши взгляды снова встретились. — Власть моя почти безгранична, а ты хрупка и не бессмертна. Бояться тебе надо, ежели не глупа ты. — Видимо, глупа и даже очень. Буквально на мгновение губы сделали порыв к улыбке, но сдержанная дворянская сущность внутри остановила её от такой глупости. — Ну, расскажи же мне судьбу мою. Я начала подниматься, но не тут-то было. Худые пальцы снова пригвоздили меня к месту. — Разве я давала разрешение? Я чуть не задохнулась от новой волны возмущения и покалывающего в животе возбуждения. Это явно отразилось в моих глазах, ведь и её зрачки расширились. Между нами висело это наэлектризованное напряжение, которое уже смело можно было обозвать сексуальным. Ногти прошлись с моей шеи до подбородка, будто я была котом и эта была такая похвала за покорность. Затем она отдёрнула руку и поправила тонкий кружевной воротник своего платья, словно в комнате было жарко, откинулась на кресло и махнула рукой. — Ну, говори уже. — Историю, — я сглотнула, не зная, как смягчить правду, — пишут победители. И, возможно, то, что я знаю о вас, всего лишь заговор ваших недоброжелателей. — Тянешь. Вот только бессмысленно. Всё равно узнаю. — Вся Россия узнает, барыня. Вся Россия. Могла ли я соврать? Конечно. Хотела ли? Нет. Она и так уже несколько раз дала понять, что не терпит лжи, да и неискренней я показаться не хотела. — Что же я натворила? — светлые глаза расширились в удивлении. — Убивали, — прошептала я, в этот раз пряча глаза, — всех, кто под руку попадался. Служанок в основном. Нет, не просто убивали, но пытали и издевались. Что вы делали? Это вас интересует? Безумия. Одна из девок плохо вымыла пол, за что вы избили её поленом, потом погнали кнутом в пруд, не давали ей выходить, пока она не окоченела, а затем, когда она почти что откинулась, вы заставили её снова мыть пол, но она быстро померла. Другую же убили, когда она была беременна. Говорят, она родила, и вы оставили младенца на улице, на груди у мёртвой матери, а ведь зима стояла и замёрз он насмерть. Девки почти все ходили лысые, потому что вы повыдирали им волосы, пока били их об стены. Обливали кипятком, выставляли голых на мороз, топили в пруде, живьём закапывали, голодовки устраивали. И всё это потому, что они плохо мыли полы. Тишина окутала помещение. Её взгляд беспорядочно скользил по комнате, не находя точку опоры. Она поднесла руку к лицу и потерла брови, погрузившись в напряжённые раздумья. Выражение её лица напоминало человека, потерявшего близкого, но вынужденного скрывать свою боль. — Как же так? — прошептала она. — Разве ж могла я? — Не знаю. Говорят, больше ста человек вы так замучили. — Неужто помешалась я? Иль демон вселился? — Да нет, не думаю, — быстро ответила я, ведь в моё время наука почти что исключила такие божественные иллюзии, как нечистые силы. — А что же? — Есть предположение, что после смерти мужа у вас немного помутилось сознание. Ведь те вещи, которые вы делали... — Смерти?! — она вдруг наклонилась ко мне, хватаясь за подлокотники. — Когда же? Чёрт. Хотелось треснуть себя по лбу. — В двадцать пять лет ваши, где-то в этом возрасте вы овдовели. — В этом году? — она задумчиво закусила губу. — Надо же, надо же. Я всмотрелась в неё. Светлые глаза задержались на ковре, прожигая его задумчивым взглядом. Уголки губ вздрогнули и будто в непривычном для них жесте захотели воспрянуть и подарить этому миру их первую улыбку. Даже чёрные брови из удивления перешли в некое «приятное» удивление. — Что-то вы не расстроены, — вырвалось из меня. — Так он ведь не помер ещё. Чего же раньше времени печалиться. — А говорите, шутить не умеете. — Причина его гибели какова? — она снова стала серьёзной. — Тоже я виновата? — Говорят чахотка, но доподлинно никто не знает. Я вам больше скажу, Дарья Николаевна, следователи вину вашу во всех преступлениях так и не доказали-то. Вспомнив, как эта история когда-то задела меня своей несправедливостью, я начала рассказывать про слухи от крестьян, следователей, странные подкупы властей, повальные обыски, отсутствие изуродованных трупов, про приход к власти Екатерины II и про возобновление дела, которое закончилось заключением обвиняемой. Окончив долгий рассказ, я почувствовала сухость во рту и онемение коленей. Барыня подпёрла подбородок и долго раздумывала над неожиданной информацией. Я и сама не знаю, как бы отреагировала на такой рассказ о своей судьбе, которая оказалась настолько трагичной и ужасной. После такого завершения мне и самой стало дурно. Передо мной сидела обычная помещица, ещё не ставшая маньяком. Она расстроено слушала предсказание своей нелёгкой и извращённой судьбы. Её выдали замуж не за любимого человека, а за страшного мужика старше её. С которым пришлось спать целых два раза и если было больше, то я сочувствовала ей ещё больше. Пока он почёсывал волосатое пузико и причмокивал своей трубкой в курительной комнате, она решала вопросы усадьб в других областях. Ей, наверное, оставалось надеть брюки и всё-таки изменить эти древние устои. — Ильин и Мартынов, говоришь, первые жалобщики? — Верно, — эти фамилии забыть было трудно. Почти в каждой статье их представляли как героев, пробившихся к императрице и передавших челобитную прямо в её царские руки. — Ежели умом я тронусь, то пускай, — в задумчивости барыня потирала подбородок, — хоть остановят злодеяния мои. А ежели лживый наговор против меня замыслят, то зачем это? Знать бы. — У меня даже предположений нет. Но то, как было проведено следствие, лично у меня не оставляет сомнений в вашей невиновности. Бдительны будьте теперь, когда правду знаете. — Услужила ты мне. Вдруг из-под платья выглянула та самая туфелька и её кончик коснулся моего колена. Сердце забилось в ускоренном темпе, когда позолоченный носочек вдруг немного поднялся выше, будто поглаживая меня. Я разом ощутила тяжесть в животе, сухость губ и пульсацию в венах. Что же она делала со мной? Это было безумием. — Вы всех так хвалите? — вырвалось из меня, а она же непонимающе нахмурилась. — Яров тоже вам.. услужил? Кончик туфельки замер. Мне подумалось, что за длинный язык я теперь получу по рёбрам, но барыня усмехнулась. — Надо же, Женя. Не успели с тобой познакомиться, а ты уже услужникам моим завидуешь. — Ему? — я фыркнула. — Было бы чему. — Губернскому прокурору. Я молчала, пытаясь найти ответ, а она же ехидно ухмылялась. — Парик глупый, — это всё, на что меня хватило. — В моё время они нужны только лишь тогда, когда проблемы с волосами. И то, мужчины предпочтут лысыми ходить, лишь бы не в париках. У нас это, видите ли, считается более женская вещь. Барыня всё ухмылялась и поглаживала меня туфелькой, будто успокаивая. Мысли о Ярове, покачиваясь, уплывали за горизонт. — Ну, расскажи, как мир изменился, — голос барыни сделался совсем тихим. — Даже не знаю с чего начать. — С того, что вольная ты по рождению, — стопа снова скрылась под платьем, отчего дышать стало легче. — Свободная и непокорная ты наша. — Там все вольные по рождению, — я прочистила горло и попыталась сосредоточиться на главном. — Правда, распорядок ваш немного, так сказать, остался. Без работы никуда. Без хороших связей с богатыми и знаменитыми тоже далеко не пойдёшь. Вот и получается, что все мы там рабы системы. Но хотя бы деньги за это получаем и вольны их тратить на то, чего сами желаем. — И чего же желала ты? — О, много чего, поэтому и тратила соответственно, — я грустно улыбнулась, чувствуя ностальгию, — на хороший кофе, ароматические свечи и занятия верховой ездой. Иногда на всякие опасные развлечения, чтобы почувствовать что-то безумное. Ну и на вкусную еду я не скупилась. — Что за развлечения? — Один раз я прыгнула с парашюта, — непонимание в глазах напротив было ожидаемо. — Это когда ты поднимаешься очень высоко в небо на специальной машине, а затем прыгаешь вниз. У тебя на спине мешок, который ты должен раскрыть, чтобы он замедлил твоё падение и не дал, собственно, расшибиться в лепёшку. И вот, в полёте, ты становишься птицей. Сначала — страх, потом — восторг. Ты летишь, видишь весь мир под собой, и кажется, что можешь всё. Приземление только болезненное и не всегда удачное, но буря разных эмоций гарантирована. — Неужели это возможно? — светлые глаза блестели от изумления. — А что ещё? Я поведала ей о скольжении лыж по заснеженным вершинам, дерзком сноуборде, рёве квадроциклов и погружении к акулам в океанариуме, стараясь передать всё в деталях и ярких образах. А её глаза, светившиеся от интереса, дали мне понять, что оно того стоило. — Неужели всё веселье у вас такое опасное? — Это только я такое выбирала. — Отчего же? Я задумалась. Привлекала так внимание к своей скромной заброшенной родителями особе или же просто хотела почувствовать себя живой? — Не знаю. — Когда же душам вольную дадут? Насущный вопрос снова повис между нами и, собравшись с духом, я начала рассказывать об отмене крепостного права всё, что знала. У меня не было интернета, чтобы изложить ей мельчайшие подробности, но в целом рассказ удался, если спросите меня. Затем я перешла на достижения людей. Телевидение, интернет, мобильная связь, электричество, полёты в космос, развитие науки и медицины, искусственный интеллект. Она смотрела на меня так, будто я рассказывала сказку на ночь. Голубые глаза светились удивлением, и я видела, как в них проносятся картинки того, о чём я рассказывала. Я словно переместилась в своё время, вспоминая все мелочи, которые сопровождали меня каждый день, и даже обмолвилась о нелёгком детстве. А потом, перед моим взором пронеслись лица родителей. Я замолчала, вспоминая своё одинокое детство и вечную борьбу за любовь. Любовь, которую дети должны получать с рождения, а не выпрашивать или пытаться заслужить её. — Разве воспитание может быть другим? — тихо спросила она. — А разве не должно? Станет ли человек настоящим человеком, милосердным, добрым и справедливым, если всё детство наказывать его и не давать и каплю любви? Благо, мир всё-таки эволюционировал и люди пришли к тому, что методы воспитания должны включать в себя родительскую любовь. Фадей Степанович никогда не заменит вашим мальчикам родителей и вы ведь знаете это. Разве нянька стала для вас роднее матери? Она молчала, что для меня было знаком продолжить. — Мать — Бог в глазах ребёнка, — вспомнила я цитату из любимого фильма. — Вспомните, как вы сами смотрели на своих родителей и думали, как бы привлечь их внимание. Как бы стать для них кем-то важным хотя бы на один день. Я и сама корчилась и валялась в родительских ногах, как собака, скулящая о ласке и заботе, но они лишь переступали через меня. И теперь, с чего мне верить, что кто-то может полюбить меня, если даже мои собственные родители не посчитали это нужным? Она удивлённо смотрела на меня. Выглядела я, наверняка, взбудоражено. Эта тема всегда задевала мою сущность, как вы уже смогли понять. Успокоившись, я тихо дополнила: — Воспитание не просто может быть другим, но и должно быть. Она всё молча сверлила меня взглядом, и я решила сменить тему на более лёгкую, чтобы больше не выглядеть перед ней слабаком, хотя и сидела на онемевших коленях уже очень долго. — Ну, — она покачала головой, когда мой рассказ подошёл к концу, — что сказать. Хотела бы я повидать мир твой. Вернуться ты, поди, хочешь? Вопрос поставил меня в тупик. Я хотела, но что-то уже не слишком сильно. — Боялась я, — призналась она, — что, не успев рассказать всего, пропадёшь. Оттого и Сергея держала подальше. Кто вас знает, выход нашли бы быстро, всё же два ума против одного бóльшую силу имеют. — А теперь? Скажу честно, то, что она так просто отпускала меня — не приносило удовольствия. Это, получается, я совсем безрукая и безмозглая, что ей не нужна? — Вижу, тоскуешь ты. Зла на тебя не держу, коли хочешь уходить — отпускаю. Не зверь я тот, которого ваши книжки описывают. Вернуться и не узнать правды? Не просто оставить этот незакрытый гештальт, но и морально утащить его за собой и больше никогда не закрыть? Никогда не узнать, почему же историки писали такие вещи? Но там был мой дом. Пустая квартира с множественными удобствами, но без уютных мелочей. Любимая бесперспективная работа с привлекательной коллегой и невозможностью быть с ней. Телефон и интернет, которые разжижали мозг до такой степени, что после их использования оставалась лишь неудовлетворённость тем, как тратится свободное время. — Через неделю поедем в Троицкое, — барыня махнула рукой, приказывая мне встать, — там и поговоришь с Сергеем. Я осталась в прежнем положении. Она отвернулась и начала перекладывать бумажки на столе. Морщинка между бровей, плотно сжатые губы, тонкие бледные запястья, длинные пальцы, порхающие над свитками. — Наверное, это правда, — вдруг прошептала я, — Екатерина сожгла все ваши портреты из зависти. Теперь я верю в это. Барыня снова повернулась ко мне. — Грешна душа твоя, — прошептала она, но по глазам было видно наслаждение от моих слов. — Черти проворные оказались, обманули священника. Вижу, как они поглядывают на меня через глаза твои. Поди прочь и не тревожь более душу мою. — Чем же я тревожу её, Дарья Николаевна? — Притворным непокорством. Я чуть не задохнулась от возмущения. Неужели она обвинила меня в том, что я безвольный человек? Пока я находилась с ответом, она продолжила: — Сколько бы не кричала ты о свободе желанной — всё враньё. Подо мной ты ходить хочешь, что же я, не вижу этого? Думаешь, если набожная, то обязательно затворница святая? Вижу, по душе тебе власть моя. Что, Женя, нравится в ногах столбовой дворянки валяться? Сколько не кричи, что свободная ты по рождению, вижу я, как тянет тебя колени преклонить, стоит меня завидеть. Я вскочила так резко, что и сама испугалась. На устах барыни уже расцветала дерзкая ухмылка, словно она предвидела этот миг. — Ну, знаете ли! — Не ори, — она поморщилась и тонкие пальцы взметнулись к ушам, — и вон пошла, пока добрая я. Мне, действительно, хотелось уйти, вот только это означало опять исполнить её приказ и показать свою искреннюю покорность. Пройдясь до двери, я развернулась и всё-таки подошла к столу, но уже спереди. Ухмылка не сходила с её губ и это бесило просто невероятно. Она чувствовала мои метания и предвидела их, а меня же сводило с ума то, что я стала для неё как открытая книга. Осмотрев стол, глаза наткнулись на чернильницу. В бездумном и неожиданном даже для себя порыве, я схватила её и затрясла над развёрнутой бумагой. Детский поступок, которым не стоило даже гордиться, обернулся почти ничем, ведь чернильница была пустая. Пару капель полетели на бумагу и тыльную сторону барских рук. Меня вдруг резко схватили за грудки, притянули, а затем прижали к столу. В этот раз я стала сопротивляться. Мы были примерно одного телосложения и эту битву мог выиграть кто угодно. Я схватилась за тонкие запястья, пытаясь оторвать от себя цепкие руки, но они держали стальной хваткой. Возня локтей на столе привела к тому, что почти все предметы с него попадали. С какой-то нечеловеческой силой, она потянула меня на себя и из-за моих ослабших коленей, у неё получилось завалить меня стол. Попытавшись встать, я только ухудшила своё положение, полностью растянувшись перед ней спиной кверху. Через секунду на мой зад обрушился удар. Не сказать, что боль была невыносимая, лишь странно глухая. Оглянувшись, я увидела в её руках книгу. Покрасневшая от потасовки барыня замахнулась и снова шлёпнула меня ею по ягодицам. Я вскочила и навалилась на неё. Мы упали на пол. Корсет крепко стягивал её рёбра, отчего она быстро выдохлась и позволила мне оседлать барские бёдра. Пергаменты хрустели под нами, а пыль щекотала нос. Она замахнулась на пощёчину, но я перехватила руку, сжала оба запястья и стала удерживать их в районе живота. — Знаешь, почему мне нравится подчиняться тебе? — Слабый характер и собачья жизнь? — она усмехнулась, несмотря на то, что была в проигрышной позиции. — Потому что это доставляет удовольствие нам обеим, — её ухмылка перескочила на мои губы. — Что ж я, Дарья, не вижу, как твои глаза упиваются, когда ручной я становлюсь? Богомолица и правда не святая оказалась. Черти мои, знаешь, отчего радуются? Потому что они, наконец, с твоими познакомились. Она снова начала вырываться, и, не справившись с такими порывами, я завалилась вперёд и наши лица оказались в считанных сантиметрах. Мы замерли, перестав бороться. Страсть и напряжение, витавшие между нами с самого начала, обострились до такой степени, что даже волосы на затылке встали дыбом. — Встань с меня, — прошептала она. — Ты хочешь этого, барыня? Она не хотела, могу поклясться. Глаза больше не были голубыми — зрачки заняли всё пространство. — Хочу, чтобы ты прочь пошла, — она облизнула пересохшие губы, — чтобы во время своё вернулась и больше не вносила смуту в усадьбу мою. — В усадьбу ль? Или, лучше сказать, в верующую душу? В дверь постучали. Мы быстро вскочили, стали отряхиваться и поправлять одежду. В комнату вошла Фёкла, дабы проводить барыню на ужин, и ужаснулась тому беспорядку, который мы устроили. — Барыня, — залепетала она, — как же так? Что же случилось, матушка? — Продерзность выказала, — лицо Салтыковой побелело. — Зови Ивана, пусть запрёт её в сарае. Никакой еды, а завтра решим, что с нею дальше делать. В сарай, который отличался от предыдущего тем, что там не было сена, я вернулась и без помощи, ведь куда мне было бежать? Я уже не чувствовала страх, ведь барыня всё говорила, но не делала, а её глаза же и вовсе показывали то, что она пыталась скрыть. Ей нравилась эта игра так же, как и мне. В ту ночь, пусть и голодная, я уснула с улыбкой на лице.