Моя прекрасная барыня

Оказалось, чтобы наказать человека, не обязательно причинять ему физическую боль. Ужасы, о которых я читала в исторических книжках и учебниках, рассказывали о порках розгами, батогами, плетьми, а ещё про ссылку неугодных за тридевять земель — в Сибирь. Но они умалчивали о тех наказаниях, в которых отсутствовали орудия пыток. И то, и другое являлось бесчеловечной карой, которой мог подвергнуться любой крепостной того времени. Но, как я поняла позже, иногда лучше уж сжать зубы и пережить порку, чем то, что придумала мне барыня. На следующий день, не дав почистить зубы и умыться, меня сразу же повели в господские хоромы. — Боишься меня, Евгеша? Барыня находилась, как мне показалось, в приподнятом настроении. Фёкла крутилась вокруг её пышного платья, поправляя ткань, броши и ленточки, а сама Салтыкова странно улыбалась. В светлых глазах плясали ехидные огоньки, будто она предвкушала моё наказание. — Немного, — я даже опустила голову, ведь и правда чувствовала и неловкость, и лёгкий страх. Придя всё же к мысли, что с господами из этого времени так нагло себя вести было довольно опрометчиво, я решила стать более покорной. Что мне стоило? Хотя бы до того времени, пока я не вернусь обратно. И ведь желание вернуться обратно тоже сделалось спорным, потому как девушка напротив меня заставляла сердце биться чаще, а от такого уходить совершенно не хотелось. — Хорошо это. Вижу, сегодня послушнее будешь, — барыня подняла руку и Фёкла принялась застёгивать браслеты на тонких запястьях. — Забавное придумала я наказание, даже интересно, придётся ли оно и тебе по душе. Я промолчала, не желая испытывать судьбу. Отчего-то вспомнился Андрейка с вырванным языком, и я сглотнула. Смесь чувств, которую она во мне вызывала, была жгучей. Трепетание, страх, желание, возбуждение. Я будто перестала понимать саму себя и уже не знала, как поступить лучше. Сказать же что-то поперёк или молчать до последнего? Ждала ли она и сегодня моей дерзости или же надеялась на покорность? — Гляди-ка, Фёкла, — барыня даже усмехнулась, — язык, что ль, кто вырвал ей ночью? — Ради вашей милости, госпожа, — залепетала Фёкла, — всё ради, барыня. — Ради целого языка, — я вставила свои пять копеек, смотря в пол. — Ну-ну, Евгеша, — Салтыкова подошла и нависла надо мной пышной от платья тенью, — разве веришь ты в сказки те, которые рассказала мне нынче? Фёкла, пойди распорядись о столе, а то стоишь, уши развесила. Та убежала и я, не боясь посторонних ушей, ответила: — Не верю я, барыня, говорила же. — Тогда что же ты сегодня такая скромная? — Пытаюсь подход к вам найти. — Будет у тебя время сделать это, — я снова услышала насмешку. — Потому как наказание моё тебе будет в том, чтобы следовала ты за мной по пятам сегодня и дальше, покуда не надоест мне. — Что же в этом плохого? — запах ярких цветочных духов окутал меня и затуманил сознание. — Я бы и за просто так ходила бы за вами, если б разрешили только. Весь день быть с ней? В голове пронеслись желанные картинки. Утро окутывает барыню мягким светом, когда она садится завтракать. Тонкие пальцы осторожно помешивают чай, а затем стучат ложечкой по фарфору. Голубые глаза щурятся утреннему свету, а тихий голос велит открыть окно и впустить свежий воздух. Я снова вижу её в том кабинете, говорящей с приказчиком. Изящные брови то хмурятся, то поднимаются в удивлении. Подушечки пальцев проходятся по гусиному перу, в задумчивости крутя его. Вот барыня устраивается в кресле и раскрывает книгу, но я знаю, что она не читает. Она слушает тишину, в которую вторгается лишь моё дыхание. И я тоже слушаю — шорох платья, тихий вздох, шелест пергамента. А затем я вижу будуар, освещаемый лишь свечами. Чёрные локоны, струящиеся ниже лопаток, белая сорочка и выглядывающие голые стопы. Я с замиранием представляю, как она медленно поворачивается ко мне, и даже чувствую запах роз, вот только… — Ну что, Женя, пойдём. Объявить нужно о наказании твоём. Она была хитра, потому как изначально я и не поняла, в чём же заключался подвох. А затем, когда осознала, я, действительно, хотела кинуться ей в ноги, но не в порыве благодарности, а попросить пощады. Она позвала старосту, тот собрал сельчан и перед всеми объявили, что теперь я тень барыни. Я не придала этому слишком большого значения, ведь это не касалось здоровья, вот только поданные Салтыковой качали головой и крестили меня. Именно в тот миг я и задумалась. — Отныне ты тень моя, — чуть повысив голос, сказала госпожа. — Следуешь туда, где я хожу, и ни шагу в сторону, и ни слова без спросу. И так как ты у нас новоприбывшая, а я не такая уж и мучительница, то правила тебе поясню. Не более и не менее двух шагов от меня ступай, не медли и не ускоряйся. Ежели я спешу, то и ты со мной. Ежели я стою, то и ты позади замираешь. Поручения мои выполняешь беспрекословно. Ежели хоть слово мне дурное скажешь, то прибегну к помощи палача нашего, Ермолая. Он у меня последняя инстанция, где слишком уж строптивые укрощаются. Так что отныне ты моя слуга, которая всем показать должна, как служить своей барыне надобно. Палач Ермолай? Ну, этого мне было достаточно для того, чтобы расслабиться и принять свою рабскую участь. Я кивнула, смотря в землю, а барыня же обратилась к народу: — Всем урок будет. То, что это происходило публично, уже делало ситуацию, мягко говоря, нехорошей. Именно так и началась моя неделя личного ада, ведь сие наказание длилось до нашего отъезда в Троицкое. В первый же день, методом проб и ошибок, я поняла, что именно от меня хотели. Список озвученных ею правил, как выяснилось немного погодя, оказался неполным. Мало того, что мне нельзя было менять ритм и темп шага, так ещё и запрещалось прислоняться к стенам, кашлять, чихать, поправлять одежду, громко дышать, вздыхать и даже закатывать глаза. Конечно, за это время я узнала много нового как о быте господ того времени, так и о самой Салтыковой, но, если бы у меня был выбор, то я бы хотела менее неприятного способа. Просто под конец этой недели все наши разговоры о сущности бытия крепостных канули в Лету, ведь за это короткое время мне показали, что я вещь, а не человек. Я оказалась приложением к барыне, а не отдельной личностью. А ведь начиналось всё так хорошо. В первый день наказания, барыню позвала в гости её матушка, Анна Ивановна. Её дом располагался через две улицы, но, как выяснилось, почти все помещики-москвичи любили ездить на каретах, даже если нужно было пройти всего ничего. Бедные крепостные, которые готовили коней и упряжь каждый раз, когда богачи неожиданно решали отправиться на соседнюю улицу. Меня же в карету, естественно, не пустили, отчего пришлось бежать позади. Анна Ивановна с первого взгляда выглядела той самой строгой помещицей, которая представлялась на месте «Салтычихи». Солидная женщина с гордой осанкой и вечно недовольным лицом. Ей было лет за пятьдесят и это проглядывалось в складках возле глаз, чуть нависших бровях и морщинах возле губ. Пластических хирургов тогда не существовало и в помине, а средний возраст составлял лет пятьдесят-шестьдесят, поэтому она, в принципе, выглядела как обычная суровая русская женщина. А вот серые, почти холодные глаза выдавали в ней особу жестокую и властную. — Матушка, — Дарья Николаевна наклонилась и поцеловала недовольную старушку, — извольте простить меня за долгое отсутствие, дел по горло имелось. — А ты с Аграфенушки пример брала бы, — она фыркнула и махнула рукой, чуть не заехав дочери по щеке. — Сестрица твоя знает, как с супругом обращаться, дабы дела усадебные он сам решал, а не в женские руки поручал. Анна Ивановна ни разу не удостоила меня своим драгоценным вниманием, что уже являлось звоночком о том, что людей в этой комнате двое, а я лишь мебель без ушей, глаз и души. Затем они стали обсуждать последние сплетни, и я почти заскучала, ведь не знала никого из тех, о ком они говорили. И лишь спустя несколько чашек чая и десяток грязных подробностей о соседях, Анна Ивановна снова затронула слишком личную тему для Дарьи Николаевны. — Так что же Глеб твой? До сих пор со служанками развлекается? Я не видела лица её дочери, но была уверена, что та сжала зубы и напряглась. Её плечи приподнялись, а осанка стала прямее, будто у зверя, готового к нападению. Она не успела ответить, как старушка продолжила: — Ты следи, дабы от него выродков не повыходило, раз уж супруга из тебя никудышная! Учила же тебя, как с ним надо, чтоб к чужим в койку не полез! Дак нет ведь, упёртая и глупая, как и всегда была таковой. Не то, что моя любимая Аграфенушка! Её Иван Никифорович на руках ведь носит, такая умница она! Вот поучилась бы ты у неё, нежели дома бездельем заниматься! А ты ведь всегда такая была, ой, всегда! Говорила Коленьке, может, ну её, в воспитательный дом отдать и забыть о дурной, а он же глупый всё «нет» и «нет»! Вот и выросла ты непослушная и неблагодарная! Лободырка — одним словом! Он-то уже почивает в земле, а мне с тобой теперь до конца жизни мучиться! Чёрт, я была готова схватить полено и заткнуть эту суку. От такого искреннего и нестерпимого желания покалывало в кончиках пальцев. Госпожа моя всё молчала, и я уже набралась смелости нахамить этой злой карге, но она снова продолжила: — Дажеть в свет с тобой не выйти! Вон, Анна Петровна на днях у меня спросила: «А где же ваша цыганочка?». Цыганочка! Господь, а ведь не поспоришь с нею-то! Волосы твои чёрные — нож в моём сердце! Говорила тебе, не хочешь пудрить, дак локоны чужие надень! А если уж совсем упёрлась, то чепец напяль, да и будь таковой! Цыганочка! Помилуй меня Господь! Ты хоть знаешь, какого мне слушать их?! Петров старший и вовсе удумал, что ты книжки эти французские читаешь, кои запрещены у нас! «Философка» — вот он что сказал! Да-да, философка, так и сказал! Лободырка — я говорю! Да, все дворянские дамочки, как я успела заметить на тех же улицах Москвы, ходили с напудренными волосами. Видимо, иметь свой цвет волос здесь воспрещалось. Я скривилась. — Матушка, — голос Дарьи Николаевны был тихий, — дак не вы же меня воспитывали, разве не упомните? Может, ежели бы вы это были, я бы и стала молью бледной и напудренной, как и все остальные. — Язвишь! Перечишь матери! — та наигранно воскликнула и схватилась за несуществующее сердце. — Как смеешь ты! Я ведь тебя родила, выходила, учить всему полезному пыталась, а ты вот так вот со мной! За что же мученья такие мне, скажи, Господи?! Весь век свой положила, ночей не спала, все силы отдала, а ты даже слова ласкового не скажешь! Видно, не дочь ты мне вовсе, а наказание небесное! Того и гляди, в могилу меня сведешь своим непокорством! Только и знаешь, что нос воротить, да ехидничать! Сердце материнское рвёшь, душу терзаешь! Смотри, как бы кара небесная не постигла тебя за такое непочтение! У меня возникло стойкое чувство дежавю, словно я снова вижу ту самую картину, вскрывающую все мои скрытые раны. Человек, не участвовавший в моём детстве, не деливший со мной ни радостей, ни трудностей, внезапно возникает в этой нелёгкой жизни и сразу переходит к критике. Он перечисляет мои недостатки, которых, по его мнению, слишком много. И манеры не соответствуют его представлениям, и одежда кажется ему неподходящей, да и поведение неприемлемым. При этом он даже не задаётся вопросом, как я жила без него и кто помогал мне формировать те самые привычки, которые теперь его разочаровывают. Будто это внезапное возвращение даёт ему право судить то, чему он не был свидетелем. «Ответь же ей!» — дикое желание пульсировало в голове и теле, посылая телепатические волны в чёрный затылок, — «Ну же! Не дай себя в обиду! Ответь этой суке! Сделай это для меня! Сделай это для нас!». — Выходили? Учили? — моя барыня разыграла удивление. — Правда, матушка? А, может, скажете ещё, что любили? Право, с трудом я верую в то, что вы меня родили, о другом уже молчу, да и вы помолчите, не утруждайте тратить силы свои бесценные на враньё сие наглое. Хватит этих притворных вздохов, этих театральных жестов. Вы не любили меня, не воспитывали, не учили. Всю себя вы отдали лишь Аграфене, а дочерей у вас, помимо неё, извольте напомнить, ещё четыре имелось. Для меня и для сестёр моих, для Феодоры, Татьяны и Марфы, вы лишь носили звание «матери», смысл которого мы не осознавали раньше, а поняли лишь тогда, когда родили и сами. Больше не нужно этих жалких попыток казаться той, кем вы никогда не были, так что будьте любезны и приберегите сей спектакль для лиц чужих, а не знакомых. Мне хотелось радостно подпрыгнуть и дать ей пять, а потом обнять и поцеловать. — Как всегда было приятно пообщаться с вами, дорогая матушка, — Дарья Николаевна встала, — но, видите ли, засиделась. Пойду я, порассуждаю на досуге, в безделье своём, как же те дыры во лбу залатать, которые вы мне понаставили причитаниями своими. Будьте здоровы, да не помрите раньше времени, а то Аграфену грозите сим опечалить. Старушка заверещала, а я усмехнулась и последовала за барыней. — А ну стоять! — она даже подорвалась с места. — Холопша твоя, что себе позволяет?! Дарья Николаевна замерла и я тоже. Затем она повернулась и светлые глаза вопросительно уставились на меня. — Рот ей зашить, уши поотрывать и глаза выколоть! — Анна Ивановна схватилась за меня и швырнула о стену. — Ишь ты, лыбится она! Да я, знаешь, что с тобой сделать велю?! Рука моей барыни взметнулась и резко отодвинула старушку, а меня же и вовсе благородно загородили. — Ничего, — угрожающе тихо произнесла она, — ничего не велите вы. Моя эта девка и только. Если и улыбнулась она, то только я вправе решать, наказывать ли за это. Вы со своими слугами уж разберитесь, а то они у вас чай холодный и кислый подавали, да запустили поместье. Вон, лошади грязные стоят, на крыльце натоптано, вместо свечей огарки одни, да паутина на люстрах такая, что не блестит она у вас. Девка моя лыбится, говорите? Дак ведь как смех сдержать, когда вокруг творится такое, да ещё и вы как шут себя ведёте? Анна Ивановна заткнулась, и мы вышли на улицу. Гордость переполняла меня до краёв, почти до боли. Она шла, и мир словно подстраивался под её ритм. Походка твердая, осанка прямая, а от всего её облика, от каждого жеста, от малейшего поворота головы, исходило то самое благородство и изящество, окутавшее её золотистым сиянием. Она собралась снова подняться в карету и, в порыве эйфории, я оттолкнула мальчика, подававшего ей руку, и сделала это сама. Пусть бы она и высекла меня за это, мне вдруг стало всё равно. Её защита, её чувство собственничества и её красота — всё это вызвало во мне шквал незабываемых эмоций, которые, по всей видимости, отразились сердечками в моих глазах. Изначально удивлённая барыня вдруг усмехнулась, покачала головой и опёрлась об руку, поднимаясь в карету. Затем она высунулась и тихо, лишь для моих ушей, произнесла: — Не хочу тебя в мир иной отпускать, Евгеша, ох, не хочу. Кто же будет сердце моё радовать, да душу согревать этой преданностью собачьей? Слов у меня не нашлось, но ответ ей и не требовался, ведь всё можно было прочесть на моём лице. Карета тронулась и с новым открывшимся дыханием я побежала за ней. После визита к матушке мы заглянули в церковь. Пока барыня молилась, целовала иконы и ставила свечи, я держалась неподалёку, но не приближалась вплотную. Мне казалось, что такое святое пространство — это обитель сокровенного, где не место посторонним взглядам и вмешательствам, даже если того требуют обстоятельства, продиктованные приказами свыше. Завидев нас, Иван Иванов от радости чуть не выпрыгнул из рясы, ведь его любимая прихожанка принесла очередное пожертвование. — За душу мою, — сказала она, — что от всякого освободили. — Да не стоило же! — священник дрожащими руками забрал мешочек и улыбнулся, как тот гоблин из Властелина колец. — Какая же вы святая, Дарья Николаевна! Дак ведь не сидели в ней черти-то, матушка, не сидели. Здоровая она девка, здоровая! В моих глазах это выглядело так, как будто она ему отдала не мешочек с монетами, а ключи от дорогой иномарки. — Коли так, тогда за второго возьмите хотя бы. Невольно я посмотрела на ранки в форме зубов рядом с большим пальцем. До сих пор я не встретила этого парня, но всё же жутко боялась наткнуться на него в тёмном коридоре или же где-то за домом. Уже на выходе она повернулась ко мне и тихо сказала: — Черти, может, и повыходили, а вот бес остался. — А в чём же разница? — не поняла я. — Черти — они пакостники, а бесы и того проворнее. Коли приглянется им кто, так мигом прикинутся добрыми да ласковыми, лишь бы своё заполучить. — Вы серьёзно думаете, что во мне бес сидит? Или проще вам так, Дарья Николаевна? Проще уверенной быть в том, что потусторонние силы мной движут, нежели чем в чувства мои настоящие? — Чувства? — она усмехнулась, но в светлых глазах промелькнул страх. — Едва неделя прошла со встречи нашей, а ты мне уже про чувства говоришь. Я промолчала, так как и сама понимала, что она права. Но будто с первого взгляда на эту барыню я потеряла себя. Увидев её, мне стало не важно вернусь ли я домой, что являлось тревожным звоночком. Но именно этот звоночек и сигналил о том, что я медленно, но верно влюбляюсь. Я встряхнула головой, отгоняя эти мысли, скромно улыбнулась и опустила голову. Уже будучи дома, немного отдохнув с дороги и проверив экономку, мы направились ужинать. И вот именно в этот момент я поняла, что крепко попала. — А мне? — я стояла позади барыни, трапеза которой уже началась. — Лучше помолчи и не мешай, не то и питьё давать перестану. Я-то умолкла, вот только самые разнообразные блюда на столе, которые на вид были свежими, горячими и аппетитными, поднимали голод внутри до крайности. К ней присоединился Глеб Алексеевич и, спасибо ему, при его виде, тот же самый аппетит стал угасать. И, возможно, не только у меня, ведь и барыня отодвинула почти полную тарелку, но осталась сидеть. Видимо, правила этикета были таковы, что им приходилось ужинать вместе, отчего она осталась сидеть и цедить морс. — Неужели, Дарья Николаевна, послушали вы меня, да девок наших начали уму разуму учить? — чавкая, спросил он. — Что ж вас сподвигло на действо сие, которое против благородной натуры вашей? — Всему есть предел, — повторила она мои слова, — и продерзностям тоже. — А, погоди-ка, — он внимательно осмотрел меня, — это ж та девка, которую нам Трубицын привёз. Сводили ли её к священнику, Дарья Николаевна? — Сводила, теперь чиста она. Он умудрялся жевать, улыбаться и пожирать меня глазами одновременно. Да, аппетит пропал и вовсе. — Чиста, говорите? — Что же смотрите так на неё, Глеб Алексеевич? — барыня напряглась. — Мало вам Анки нашей? Анка? Та самая молоденькая милая девушка с пышной русой косой? — Вы же знаете, дорогуша, я как верный пёс. Лишь одна у меня хозяйка! Вот только что делать, ежели она меня сторонится? Конечно, искать тепло и ласку в других местах! Я не могла поверить. Нет, я могла и верила, но, чёрт возьми. Анка. Бедная Анка. — Верно говорите, — тонкие пальцы сжали фужер до побелевших костяшек, — собаки — они такие. Вечно скулят, да кость выпрашивают. Вот только на девку мою попрошу не заглядываться, иначе эта кость вам поперёк горла встанет, обещаю. За словом ей в карман не полезешь, я опустила голову и попыталась скрыть улыбку. — Голубушка моя, — Глеб рассмеялся, — как всегда слова найдёте! Люблю вас за это, Дарья Николаевна! Вот только вечером поперёк горла не кость встанет, да и не у меня, извольте. Девку эту перед сном ко мне отправите. Проверить хочу, так ли она чиста, как вы меня уверяете. Негоже слабоумным в усадьбе нашей разгуливать! У меня похолодело внутри. — Приказывать своим дворовым будете, а не мне, — барыня резко встала. — И только пальцем троньте её или ещё кого, помимо Анки, в церковь доложу. Лучше довольствуйтесь тем, что дают, да не зарывайтесь на бóльшее. Приятного аппетита, дорогой мой. — Лука, а ну сюда, живо! — барин повысил голос, а моя госпожа поморщилась и прикоснулась к виску, как и раньше. В комнату забежал мальчик лет пятнадцати. Одет он был по форме казачка-гайдука: черкеску (кафтан истинного Тараса Бульбы, как я его когда-то представляла) и тёмные лапти. Он был бледен, с синяками под тёмными глазами и запавшими щеками. Бедный парень едва не падал от слабости, будто захворал и стоял тут при температуре выше тридцати девяти. Барин же усмехнулся, не обращая внимание на его состояние, и громко приказал: — Хочу, чтобы отныне ты по коридорам за супругой моею ходил, да громко объявлял, в какую комнату она входит. Так громко, чтобы слышал я, где бы не находился! Понял?! И не дай Бог упустишь хоть одну комнату, подлец! Шкуру спущу с тебя! — Понял, барин! —прохрипел Лука и поклонился. Выдохнула я от облегчения только лишь тогда, когда мы вышли. После этого мерзкого диалога, где моя честь была защищена, — прогнать сердечки из глаз уже стало проблемой. С того дня, этот мальчишка стал моей первой живой тенью и второй у Салтыковой. Поручение своего хозяина исполнял отменно, хотя явно болел чем-то похожим на ОРВИ, ведь его голос с каждым днём звучал всё более хрипло. Каждый раз, стоило нам войти в какую-либо комнату, он, что есть мочи, кричал: — Спальная!!! — Будуар!!! — Диванная!!! И только лишь когда он объявлял: «Уборная!!!»  — я стояла с ним в коридоре. Надо ли говорить, что Салтыкова морщилась и хваталась за уши каждый раз, когда это происходило? Глеб точно знал, как сделать ей западло. В первый же день я надеялась, что хотя бы ночью меня отпустят и я смогу тайком пробраться на кухню, но и этого не случилось. Мне было велено спать на полу подле её кровати. Уже тогда я хотела возмутиться, но выхода, казалось, не было. Внутри сидело беспокойство и предвкушение от того, что я, наконец, смогу увидеть её в одной лишь сорочке. Вот только в ту ночь, да и в последующие, меня выгоняли за дверь, когда Фёкла переодевала барыню и там я стояла с Лукой до того момента, пока меня не звали обратно. При моём появлении, барыня, как правило, уже лежала под одеялом. Я всё надеялась сбежать на кухню, вот только все подданные стояли горой за свою госпожу, и, если бы кто-то увидел меня, крадущуюся в ночи, они обязательно доложились бы. А ещё я плохо выучила коридоры усадьбы и не успела найти скрипучие половицы, отчего и пришлось в ту ночь спать на холодном полу, слушая урчание живота. Утро началось не с приятных потягушек и плотного завтрака с кофе, как я привыкла, а с ноющей во всём теле боли и наблюдения за новой трапезой барыни. Во мне сидела одна отличительная особенность: когда я чувствовала голод — я злилась. К нам снова вышел её супруг и один его вид взбесил меня так сильно, что, по всей видимости, это нашло отражение в выражении моего лица, ведь и он ответил мне тем же. И терпеть его отвращение было намного лучше, нежели нежеланную похоть. Они отзавтракали и мы снова занялись каждый своим делом. Барыня, хоть и старалась поменьше ходить из комнаты в комнату, всё же занималась делами усадьбы. — Светлица!!! Салтыкова проверила привезённые ткани. — Кабинет!!! Попринимала жалобщиков за дубовым столом. — Столовая!!! Отобедала. — Будуар!!! Немного вздремнула. И лишь после ужина, за целый день, она вспомнила обо мне. — Что-то ты молчишь весь день, Евгеша. Как же так? — Дак ведь вы так пожелали, барыня, — сквозь зубы цедила я. — Разве ж можно ослушаться? Боюсь, тогда в подвал кинете, в колодки закуёте и не вспомните обо мне, а там я с голоду и издохну. — Я лишь показать тебе желаю, чем дерзость супротив господ обернуться может. Послушание ищу, а не смерти твоей, — уголок её рта дёрнулся, порываясь растянуть губы в наглую усмешку. — Разве ж бью я тебя? Секу тут до крови и оголённых костей? — Нет, что вы, госпожа, — я же злилась, — вы просто решили поиграть мной, как дети играют в куколки. Как же я злилась на голод, на безволие, которому меня подвергли. Думаете, это всё так просто? Думаете, чего же я жалуюсь, раз права она была, что не секла меня и не казнила? Да потому что у меня отняли свободу по щелчку пальца. Я не могла кушать без её позволения, пить воду, отходить в туалет, чистить зубы, мыться, спать на удобной кровати. Мне просто не позволялось даже ходить туда, куда я хочу! Нельзя было сделать и шаг без её согласия, нельзя улыбнуться, лишний раз моргнуть и присесть тогда, когда ноги уже затекали и покалывали от боли. Прошло всего два дня, а я уже сходила с ума. Это было похоже на ту самую пытку водой. А затем меня всё же покормили, но чем? Пара куличей и тёплая вода, всё! И самое обидное, самое ужасное и отвратительное, что я всё равно смотрела на неё, как влюблённая дура. Как на божество, которому поклоняются такие вот убогие, какой она меня сделала. Её целью было показать мне тот порядок, который царил в XVIII веке и который являлся нерушимым, и да, у неё получилось. Но злилась я не только на неё, а если быть честной, то совсем не на неё. Я кипела от злости на всех сразу. На тех, кто видел происходящее и радостно кивал, довольный, что оказался «на правильной стороне». На крепостных, готовых в любой момент нажаловаться барыне на моё малейшее неосторожное движение. На помещиков, и тех, кто приезжал к нам, и тех, к кому ездили мы, ведь их ледяное безразличие служило опорой этому жестокому порядку. Больше всего, конечно, меня бесили поданные барыни. Мало того, что они старались не иметь своего мнения и подлизывались к ней по любому поводу, так ещё и меня держали за местную сумасшедшую. Вопрос «А как же ты тут оказалась?» так и не был задан ни от одного сельчанина, а те девки, как я поняла, так и не поверили в мою историю. Они просто все дружно решили, что из озера тогда выплыла «божедурка», а их госпожа такая добрая душа, что взяла к себе эту дурную, да ещё и попыталась вылечить. Никогда бы не подумала, что узнаю, каково это быть тенью. Как собака на невидимом поводке, без воли и свободы. Всё, что у меня было, и до чего она не могла достать, это мои собственные мысли. Я пыталась мысленно унестись в другое место, но один раз замечталась настолько, что пропустила момент, когда барыня вышла из комнаты. Я замешкалась и за это получила выговор, пощёчину и осталась без очередного ужина. Но больше всего я ненавидела себя за то, что глубоко внутри наслаждалась этим. Да, она обращалась со мной как с вещью. Я ела, пила и спала лишь с её позволения, выполняла все приказы, ходила тенью, не имела собственного мнения и склоняла перед ней голову. Но ведь при этом она не была жестокой и эгоистичной, она лишь пыталась показать мне моё место, по-своему следя за моими потребностями и всегда закрывая спиной от недоброжелателей. Я, чёрт возьми, стала сабмиссивом, а она тем самым доминантом, о которых мечтают такие же ведомые, как и я сама. Конечно, я в этом мало разбиралась, но, наверное, именно такие игры и доставляют людям удовольствие. По крайне мере, когда они проводятся по взаимному согласию, но что уж тут было поделать. И её цель была выполнена. Даже она сама поняла это, ведь смягчилась уже на пятый день. Почти весь день мы провели в библиотеке, потому что слушать крики больного Луки уже было невыносимо. Она сидела и бездумно листала книгу, а я же думала, что она могла там видеть, если являлась необразованной? Или, может быть, это тоже была такая выдумка историков? — Что Москва в твоё время? Разрослась ли? Это был первый адекватный вопрос, который мне задали с самого начала наказания. Нет, больше. Это был первый раз за эту почти что неделю, когда обо мне вспомнили, как о человеке. Я с радостью принялась рассказывать ей о большом неоновом городе с историческими зданиями и ресторанами в них. Я рассказывала про те музеи, в которые ходила сама, про театры, про туристов на Красной площади. А затем я детально описала ей метро и насколько оно стало обширным. На вопрос, почему Москва всё ещё стояла, а не обрушилась, ответа у меня не нашлось. — Я бы показала и рассказала вам всё, если бы прошлись мы с вами, — скромно предложила я, надеясь на удачу. — Этот город очень люблю, гуляла сама по всем местам, которые интересны были, а значит много чего рассказать могу. Да, сейчас Москва была неузнаваема, но я знала, что на месте усадьбы, в которой мы сейчас находились, стояло здание ФСБ. Именно отсюда можно было и отталкиваться. На нынешней площади Воровского как раз таки и стояла церковь с жадным до денег Иванов Ивановым, что тоже служило мне ориентиром. — Мы могли бы пройтись с вами до Кремля, а там дальше по Варваке или же свернуть на Арбат. Я бы рассказала вам, что там построят в будущем. — Ну, на Арбат с тобой я точно не пойду, — она встала и задумчиво покрутила браслет на запястье. — Там, ежели меня пешком увидят, а не в карете, так понесут молву, что обнищали Салтыковы. Туда без чистых коней, высоких карет с позолотой и серебра на себе, не войдёшь. Слишком уж любят роскошь они. — А вы бы мне рассказали, что у вас тут, — выдала я, забыв, что хопопше не пристало такое просить. — Мне, конечно, интересно, — в первые за долгое время она посмотрела в мои глаза без напыщенности, а просто и по-человечески. — Вот только негоже барыне моего положения с дворовыми своими беседы на равных вести. Ну, это меня и обидело. К сожалению, до мозга, росшего в сфере свободы и равноправия каждого индивидуума на планете Земля, это являлось дикостью и не могло так просто приняться за правду. Я не могла стереть воспоминания и чувства из одного мира, чтобы полностью отдаться на власть другому. Покорно склонив голову и скрестив руки сзади, я приняла уже обычную для себя позу. — А что же с моею усадьбой? Стоит ли она, да потомки мои там обитают? — Нет, барыня, — тихо ответила я, глотая ком обиды. — Снести посмели? — Верно, барыня. — А что построили? — Здание секретной полиции. — Вот те раз, — она подошла ко мне, пытаясь заглянуть в лицо, — обиделась ли ты? — Никак нет, барыня, — да-да, я жутко обиделась, ведь в кои-то веки мне всё же осточертел этот образ жизни. — Просто вам, вроде бы, негоже со мной беседы вести, так вот и пытаюсь кроткой стать. — На людях уж точно не пристало с тобой подружкой оказаться, — её холодные пальцы вдруг приподняли мой подбородок, но взгляда я всё так же избегала. — Что же, Женя, испарилась твоя дерзость уже? Думала я, не так-то просто будет с тобою, а вот оно как оказалось. Ну, посмотри же на меня. Я послушалась. Конечно, чёрт возьми, я послушалась. Как могла я противиться её приказам, если внутри меня сидел тот самый бес, подначивающий подчиняться? — Хочу знать, — шептала она, поглаживая мою челюсть, — о чём ты так крепко замечталась тогда, что не заметила, как госпожа твоя ушла. Ноги подгибались от непрошеной ласки. Мне хотелось заурчать по-кошачьи и прикрыть веки. — О вас, барыня, — прошептала я. В светлых глазах заплескалось удовлетворение. Она убрала руку и между нами повисла тишина. — Рыбы, — я нервно улыбнулась, — мы такие.. мечтательные, знаете. — Насколько помню ещё лживы, вороваты, непостоянны, — вдруг выдала она. — Сладкие речи говорить любят, да нахваливать себя. Против родителей распри устраивают, но перед чужими покорны. Супругам своим они не верят, отчего в уныния часто впадают. Ах да, немощны здоровьем они в придачу. — Вау, — я опешила. — Откуда ж такое взяли, барыня? Она широко и искренне улыбнулась и ямочки на щеках чуть не повергли меня в обморок. Затем отошла к книжной полке и извлекла оттуда книжечку, похожую на небольшой календарь. Что там было написано и как он назывался прочитать я так и не смогла, но когда увидела картинки знаков зодиака, то тоже улыбнулась. — И вы туда же, — мне хотелось рассмеяться. — Хотела бы я сказать, что уже двадцать первый век на дворе и науке надо верить, а не астрологам, но сейчас и поспорить с вами не могу. А кто вы? — Овен, — в светлых глазах горел заразительный интерес. — О, — от такой внезапно приятной беседы я расслабилась и забыла кто передо мной. — Ну вот, ваш первый минус в моих глазах. — Минус? — барыня вздёрнула бровь. — Знала я одного Овна, так себе знакомство. Ну, не томите, зачитайте! — захваченная моментом я даже забыла о её предполагаемой необразованности. — Мужское тело имеет, длинное лицо и шею, — барыня сосредоточилась на календаре, хотя у меня присутствовало ощущение, что она всё знает наизусть, — малокровен и пышноволосен, с большими очами и жилой на лбу. Смел сердцем, горд, нетерпелив, мстителен. Гневлив, но тотчас же сразу раскаивается. Уши мои развеселись, а внутри потеплело от её бархатного голоса. Глаза всё искали ту самую жилу на лбу, но не находили. — Нечист, — она вдруг посмотрела на меня и продолжила не читая, — нецеломудр и наскоро влюбливый в людей, которых так же скоро покидает. Естество его требует сразу нескольких жён: и дев невинных, и вдов. Много настрадается в юности. Худо спит и часто немощен бывает. Во гневе своём твёрд и несмиренен. Склонен убивать и кровь спокойно видеть. Часто теряет доброе имя своё, да может снова его обрести путями окольными. Я сглотнула тяжёлый ком в горле. Как же эти слова подчёркивали сущность той самой «Салтычихи». — С Овнами-мужчинами мы покончили, — она вдруг снова улыбнулась. — Теперь я зачитаю тебе про женщин. Я выдохнула и тоже улыбнулась. Мне захотелось по-дружески толкнуть её в плечо, и я даже подняла руку, но быстро опустила. — Дева, рождённая Овном, едва не того же есть наклонения, что и мужчины. Украшена и привлекательна. Весёлые очи имеет, да уста также смеющиеся. Крепко любит мужа своего. Честно и набожно ведёт себя против всякого. Скорогнева, между людями распри и скандалы чинить может. От неё же многие злые вещи и негодования происходят. — Что-то про супруга они загнули, вам так не кажется? — Когда кажется — креститься надо, — в светлых глазах плясали смешинки. — Чем я часто и спасаюсь. Я готова была рассмеяться, но боялась, что это приведёт её обратно в чувства. — А вообще, барыня, звёздам всё равно кто родился, мужчина или женщина. Скорее всего, это общая характеристика. — Крови я не боюсь, это верно. Я не знала, шутила она или нет. Но как же, чёрт возьми, всё это подходило под ту, которую в моём мире звали «уродом рода человеческого». И как же это не подходило ей, девушке напротив. — И жён вам сразу несколько подавай, губа не дура. — Да и язык не лопата. А ведь она и правда являлась всего лишь девушкой. Тема астрологии словно сняла с бледного лица невидимую маску. Ещё пару дней назад она угрожала мне палачом и назначала наказание, а теперь же вся её поза говорила о неподдельном интересе в таком простом хобби, как астрология. Похоже, в высшем свете это увлечение осталось без отклика, иначе как объяснить такую радость и искреннюю улыбку от того, что звёздами была заинтересована и я. Я поймала себя на мысли, что быть дворянкой — обязанность и необходимость, навязанные обществом и воспитанием, а вот страсть к астрологии являлось её подлинным хобби, которое и делало её человеком. В тот момент передо мной сквозь оболочку столбовой дворянки проступала обычная девушка. — Раз я снова человек, — я быстро улыбнулась, — то спрошу. Почему вы не скажете этому Луке оставить нас? Не исполнять приказ барина. Вы ведь тоже здесь власть имеете. — Барина он больше боится, нежели меня, — она поморщилась, будто снова услышала крик паренька. — Тот его, действительно, и убить может. Я рассудила, что, скорее всего, это была самая настоящая истина, ведь от барина исходил этот вайб — «Голову с плеч!». Мы помолчали. В задумчивости Салтыкова провела ладонью по книжечке, а затем положила её на место. — А что же по совместимости в книжке вашей говорится? — Это как же? — улыбка спала с её лица, а тон снова походил на прохладный. — Это как знакам зодиака друг с другом живётся. — Нет здесь такого. А у вас? Барыня отошла к окну и тонкие пальцы невесомо дотронулись до шторы. Солнечный луч упал на её бледное лицо и заиграл бликами на серёжках. Она всматривалась во двор, но отчего-то я была уверена, что это напускное. Она ждала мой ответ, напрягшись всем существом. Я чувствовала, как между нами снова вырастает стена. Прочная и непоколебимая, разделявшая барыню и холопшу. — Союз Рыб и Овнов, барыня, в чём бы он не заключался, будь то простое общение, дружба или.. любовь, — я сглотнула, — ведёт к краху. Они будут гасить друг друга до тех пор, пока кто-то.. нет, пока Рыбы не сдадутся. Отношения, конечно, с огоньком, вот только этот огонёк в последствии сжигает всех. Теребя штору, она не смела посмотреть на меня, словно мы вдруг поменялись ролями и теперь я была той самой госпожой. Немного погодя она отошла от окна и высоко задрав подбородок направилась к двери. Я приготовилась снова стать тенью, вот только перед тем, как она открыла дверь, я всё же схватила рукав бархатного платья и тихо прошептала: — Не знаю, как сейчас, но в моём времени, в Америке существует такой водопад Вечного огня. Само существование этого места, сама природа нам говорит, что огонь и вода могут быть вместе. Понимаете? Барыня посмотрела на мою охамевшую руку, а затем медленно подняла взгляд. На самом деле, верить в гороскопы, когда я выросла в обществе высоко научном, являлось делом сомнительным. Но говорить об этом барыне, которая, взяв в руки Брюсов календарь, превращалась в обычную девушку? — Не всегда лишь звёзды виноваты, — прошептала она. Буквально на долю секунды я увидела в светлых глазах что-то, что не видела раньше. Но распознать это, к сожалению, так и не смогла.