Моя прекрасная барыня

Последние два дня моего наказания оказались насыщенными на события. На следующий же день после нашего единственного нормального разговора барыня, не успев проснуться, уже плохо себя чувствовала. Утром, когда Фёкла приводила её в богатый дворянский облик, она морщилась от солнечного света и дёргалась от каждого прикосновения служанки. Кожа её и без того была бледна, но в то утро выглядела такой нездоровой, словно у восставшего мертвеца. — Что случилось? — я схватила взбудораженную Фёклу за локоть, пока барыня смотрела в пол, держась за лоб. Сначала я подумала, что Лука всё же заразил её простудой, ведь тени под глазами и испарина на лбу кричали о болезни. Но затем, когда долгое время уже одетая она сидела в спальне, хваталась за голову и стонала, я вспомнила слова Лаврушки. — Что-что, мигрени еёные начались, — она вырвалась и прижала палец к губам. — Только посмей орать, сама лично тебя ночью удушу! Пойду к Лаврушке за отваром, а ты следи, дабы не упала она! Фёкла убежала на цыпочках, а я же присела перед барыней и постаралась осторожно убрать худую руку со лба. — Барыня, у меня есть то, что вам поможет. Она снова простонала и отмахнулась. — Где мой рюкзак, барыня? — Господь, оставь ты меня в покое, — всегда глубокий и бархатный голос сегодня звучал надломлено и скрипуче. Я прошлась по будуару, заглядывая под тумбы, столы, кушетку, кресло и даже кровать. Именно в тот момент, когда я на карачках заглядывала под дубовый шкаф на изогнутых ножках, зашла Фёкла. Я услышала её резкий вздох и вскочила со словами: — Не то, что ты подумала! Мешок свой ищу! Помнишь, тот, который со мной в озере нашли? Знаешь, где он? Там есть то, что поможет барыне нашей! Карие глаза впились в меня с таким выражением, будто вот-вот и этот отвар бы полетел в мой лоб. Затем же они метнулись к корзине для грязного белья, явно показывая мне потайное место. Пока я возилась с платьями пыльными, но никак не грязными, Фёкла поила Салтыкову отваром. Корзина была довольно большая, да и одежды в ней лежало предостаточно, отчего повозилась я долго. Начихавшись «в себя», зажимая нос руками, и тихо откашливаясь, я всё же достала свой рюкзак и дрожащими руками стала копошиться внутри, ища пакет с лекарствами. — Господь, что ты возишься там?! — Салтыкова посмотрела на меня прозрачными глазами. — Неужто всем вам нравится раздражать меня?! Погоди, Евгеша, боль сегодня-завтра уйдёт, но не забуду я! А ты? Сама отвар испробуй! Кислятину эту из свиного загона принесла?! Прикажу я, и все будете лишь этим отваром у меня питаться! Неси нормальный, да мяты побольше! А ты вон пошла, раз тихо вести себя не умеешь! Чего я не знала, так это то, что в такие дни Салтыкова превращалась в «Салтычиху». На словах, конечно, но разве мне было легче от этого? Я всё же выдавила две обезболивающих таблетки, дождалась Фёклу с новым отваром и вместе мы всё же уговорили барыню это выпить. Я с сомнением поглядывала на Фёклу, ведь она даже не задалась вопросом, что это я сую её госпоже. А вдруг это был яд? Я решила понаблюдать за ней и потом рассказать о своих подозрениях барыне, но Фёкла же развеяла все сомнения чуть погодя. Салтыкову мы всё же уложили подремать, а сами вышли в коридор. — Не ведаю, что ты ей дала, — она сама начала этот разговор, — лишь надеюсь, что поможет. — А если это яд был? Ты всем так слепо доверяешь? — Что ж я дура-то какая?! — Фёкла громко возмутилась, и мы с замиранием сердца посмотрели на дверь. — Сумнительно мне, что плохого ты затеять можешь против барыни нашей. Думаешь, просто так она лишь меня в сенные выбрала? Да ежели бы я намерения людские за версту не чуяла, то неведомо кто бы мою госпожу обманул бы! Я её глаза и уши, ясно тебе? Пусть и не ведаю я, откуда у тебя столько вещей странных и магических будто, пусть, может, и из мира ты другого, дак всё равно мне! Чувствую я, когда другие супротив моей госпожи нехорошее замышляют что-то. Вижу, как смотришь ты на неё, Женя, оттого и верю тебе. Но знай, ежели плохое нечто учую, так сразу же от тебя избавимся! — Тогда я буду надеяться на тебя, — я протянула ей руку. — Мир? — Я что, гайдук, чтоб руки жать? — Думается мне, Фёкла, что посильнее ты будешь. И гайдукам совсем не руки сжать сможешь. — Типун тебе на язык! Руку она нехотя, но пожала. Это не было начало дружбы, это был лишь мир и общие цели по защите чести, достоинства и здоровья барыни. Отчего же я уже настроилась на ограждение Салтыковой от всего плохого, а не на возвращение в свой мир, старалась не думать. Фёкла убежала распоряжаться об обеде, а я зашла в комнату, присела на ковёр подле кушетки, на которой дремала барыня. Теперь солнце вовсю светило на неё, и я могла спокойно полюбоваться сей картиной. Она полулежала на нескольких подушках сразу, ибо лечь прямо в таком корсете не представлялось возможным. Собранные волосы уже немного подрастрепались и я представила, как по пробуждению она ужаснётся этому. Отчего-то вспомнилось, как её мать разозлилась, что её дочь их не пудрит. Я невесомо дотронулась до чёрных блестящих на солнце волос и чуть не задохнулась от нежности. Какие же благородные черты лица у неё были! Во сне, который расслабил все мышцы и сделал её более мягкой, лицо открылось мне по-новому. Чёткость скул смягчилась, линия подбородка утратила дневную строгость, а брови, часто нахмуренные или саркастично вздёрнутые, теперь лежали ровно, придавая облику удивительную беззащитность. Губы стали полнее, будто им наконец позволили не сжиматься в тонкую линию вечной сдержанности. Без маски властности она снова раскрылась мне не как грозная госпожа, а как обычная девушка, верящая в гороскопы. — Господи, — я тяжело вздохнула, чувствуя то, что просто нельзя было чувствовать, — капец ты влипла, Орлова. Барыня поёрзала, находя более удобную позу, а затем глубоко вздохнула и продолжила дремать. Тонкие пальцы, переплетённые на животе, не давали мне покоя. Аккуратные ногти, фарфоровая кожа и запястья с проглядываемой сеточкой голубых вен. Я потёрла своё лицо и упала спиной на ковёр. Невыносимо. Невыносимо было смотреть на такую красоту и не дотронуться до неё. Так я и задремала, под тёплыми солнечными лучами и с грустными мыслями о недосягаемости той, кто стал мне ближе всех. Не знаю, сколько прошло времени, но когда я резко проснулась от тычка в бок, то солнце ещё светило. Барыня сидела на кушетке и сонно смотрела на меня. — Как голова? — сразу же поинтересовалась я. — Обычно через полчаса уже попускает, тем более вы поспали, а значит... — Лучше, — она потёрла переносицу. — Не лепетай только. Выглядела она значительно свежее, даже к губам прилила кровь. Я обрадовалась и улыбнулась. — Что за волшебство? — Наукой зовётся, барыня. Только без меня их не пейте, опасно. Светлые заспавшиеся глаза рассматривали комнату, словно в первый раз. Прошлись по высунутым из корзины платьям, упаковке таблеток рядом со мной, по каплям расплескавшегося отвара. А затем она сосредоточилась на мне, и я тут же сглотнула. Ощущение было настолько интимное, будто мы проснулись в одной кровати после бурной ночи. Обе растрёпанные, с мутными глазами и отпечатками сна на лице. Она выглядела не как госпожа Салтыкова, а как обычный человек после дневного сна, который не знал сколько времени, сколько он проспал и, собственно, был растерян и дезориентирован. Если до этого мне хотелось её поцеловать лишь подсознательно, то в ту же минуту это желание перенеслось в сознательное. Агрессивное и слишком явное, чтобы сидеть тихо и спокойно. Я осторожно подползла к её ногам. Барыня следила за каждым движением. Мне казалось, я схожу с ума от всего сразу: интенсивного взгляда, напряжённости атмосферы, гулкого частого биения сердца внутри. Воздух казался густым и наэлектризованным, а пульс отдавался в висках. Ладони разом вспотели, а в горле пересохло. Светлые глаза притягивали магнитом и отвести взгляд казалось преступлением против личности. Я поставила на карту всё, когда медленно приложилась виском к колену, покрытому множественными юбками и тканями. Хотелось тереться об неё, как делают это ласковые коты. Цветочный аромат снова заполнил лёгкие, как желанный наркотик. Запах розы и мяты, такой натуральный и живой, а не искусственный, как в моё время. Её частое дыхание заполнило уши. Я сходила с ума лишь от нахождения с ней в одной комнате, от одного лишь присутствия, но, когда же мне дозволялось нечто большее — это чувствовалось, как благословение. Вдруг рука легла на мою голову, легко дотрагиваясь до скулы и проводя по коже подушечками пальцев. Всё бы отдала за картину или фотографию того, как мы выглядели в этот момент. Милостивая госпожа и несчастная служанка. — Рада, что вам лучше, барыня. — Вижу, слишком рада. Жар охватил мои щёки. — Неслыханное это дело, - вдруг прошептала она так, словно обращалась куда-то в пустоту. — Служба всякого дворового радовать должна, но только лишь твоя отрадой в груди отдаётся. — Что же, барыня, Фёклу к своим коленям не пустили бы? Она промолчала, а рука на моём лице дрогнула. Захваченная моментом я приподняла голову и опустилась губами на то же место, смотря ей в глаза. Шершавость бархата коснулись губ, разнося по телу волны удовольствия. — Боюсь, к коленям госпожи своей ты и сама уже никого не пустишь, — щеки её покраснели, а голос сделался хриплым. Затем мы услышали быстрые шаги и то, как кто-то медленно взялся за ручку и начал открывать дверь. Салтыкова дёрнулась и колено в том числе. Зубы мои клацнули так сильно, что чудом не раскрошились. Когда-то дорогое лечение брекетами чуть не пошло прахом в этот момент. Я успела вскочить до открытия двери. Фёкла известила нас об обеде, пока раскрасневшаяся барыня что-то увлечённо искала под подушками, а я же пыталась пересчитать зубы. — Столовая! — еле-еле просипел уже полумёртвый Лука. — Ну, всё! Будет тебе, чёрт верёвочный! — барыня сморщилась и указала пальцем ему на выход. — Пошёл прочь, щенок! Не то сама лично тебя кнутом погоню до самого Троицкого! Барина боишься? Тогда отправляю тебя в Вокшино, дабы не мельтешился тут! Исполняй, басалай! Это был первый раз, когда она достаточно сильно повысила голос. Я в шоке уставилась как на гневную барыню, так и на равнодушного Луку. Почему равнодушного? Потому что он выглядел настолько ужасно, что по взгляду было понятно — он уже не с нами. И я даже не знала, кому из них хуже. Было жалко парня, не его же вина, что барин являлся настоящей скотиной. Но жалела я и Салтыкову, ведь очевидно, что именно из-за криков Луки у неё и началась мигрень. Мигрень, которая внесла большую долю раздражительности в её и без того плачевное состояние, и я считаю это вполне нормально, ведь и сама всегда злилась, когда меня кто-то трогал при сильной головной боли. А дневной сон не всегда добавлял радости и это тоже я прочувствовала на себя. Каждое пробуждение поздним днём всегда сопровождалось если не новой головной болью, то плохим настроением и разбитостью уж точно. Лука не двигался. В каком-то порыве я сделала шаг вперёд, дабы встряхнуть его и привести в чувства, вот только опередила меня сама Салтыкова. Но она не просто потрясла его, нет. Не церемонясь, она схватила его за шкирку и легко швырнула в коридор. Всё это было похоже на то, как если бы нашкодившего щенка взяли за холку и немного подтолкнули к выходу. Но Лука был в состоянии нестояния, отчего, сделав пару шагов, тут же упал и зашёлся в приступе кашля. Такого сильного, что, казалось, вот-вот и выплюнет лёгкие. Барыня удивлённо вздёрнула бровь и пальцем указала на него Фёкле. — Как на ногах будет твёрдо стоять, так сразу же его в Вокшино отошли. Пусть там живёт, пока не прикажу обратного. Вот думаю о нём и сразу же мигрень возвращается. Точно, в Вокшино отправь, да с вещами его. — Как велите, матушка, — Фёкла поклонилась. — Все мы во власти вашей. — Сильна вы, барыня, — сказала я, когда мы уже зашли в столовую. — Напомните не связываться с вами. — А ты не ори сильно, да полы чисто мой. Я почти хрюкнула от смеха, но тут зашёл барин. — Ну что же, голубушка моя, как вашецкое здоровье? Слыхал я сегодня, что снова мигрени-с на вас напали! Глеб сразу же принялся так прекрасно чавкать, что барыня снова отодвинула тарелку с едой. Я даже подумала, что и худая она была именно потому, что бóльшую часть времени теряла аппетит из-за свиньи напротив. — Отступили уже, — она всё же доела бутерброд с маслом и я порадовалась и этому. — Ещё немного, Глеб Алексеевич, и стану думать я, что важно вам здоровье моё, раз спрашиваете. — Ой, дорогая! — он звучно отхлебнул щи и все служанки, барыня и я, поморщились. — Как же ж не переживать? Вы ведь такая ворчливая становитесь в такие дни! Посмотрите на голову мою! Ну, посмотрите же! Он приподнял парик и блеснул лысиной. — От старости, небось, думаете? А вот и нет! Вспомните нашу брачную ночь-то! Шевелюра была ещё та, эх! А вы мне не просто плешь проели, да ещё и лысым оставили! А всё мигрени ваши да причитания вечные! Представив их первую брачную ночь, я съёжилась. Внутри сделалось холодно. — Вы бы поменьше с набитым ртом болтали, — барыня взяла фужер, — не то посмотрите, дорогой, крошки ваши мне в компот налетели. Фёкла, налей мне новый, не то боюсь заражусь чем нехорошим. Пятна на лице Анки о чём-то, да должны предупредить. Я удовлетворённо выдохнула. От радости хотелось заплясать. Конечно, бедная Анка, не спорю. Но как же прекрасно барыня умела всех затыкать. Иногда я жалела, что у меня нет с собой небольшого блокнотика, чтобы записывать её фразы, а потом перечитывать в грустные дни и так поднимать себе настроение. Не скажу, что он был рад такому ответу. — Какая вы вздорная, Дарья Николаевна! Дажеть ведь и за столом с вами спокойно посидеть нельзя! Ухожу я от вас, голубушка! Не поминайте лихом! Он встал. — Уж не снова ли вы к Гусятникову пойдёте? Глеб Алексеевич, неужто вам настолько всё равно на состояние наше, что каждый день вы его в карты проигрываете? — Вам ли не лезть в дела мои! Вот хлебушек с маслицем докушайте, да плохими мыслями свою головушку женскую не забивайте! Мы, мужчины, уж справимся и без вашего суждения, поверьте! Вздор какой, чтобы мне баба указывала! Он ушёл с громкими причитаниями, а в столовой же повисла тишина. — За Яровым пошли, — приказала барыня Фёкле и рукой указала служанкам на стол. — Пусть прибудет так скоро, как сможет. Скажи чай стынет, да десерт остывает. Фёкла убежала, а служанки, стоявшие рядом со столом, переглянулись и улыбнулись. Могу поклясться, я услышала эти немые смешки. — Уберите тут и достаньте всё новое. Меня разрывало сказать что-нибудь ехидное. Муж из дома — баба в пляс? А почему, собственно, и нет? Молодой красивой девушке было не о чем говорить с неприятным супругом-кабанчиком — тем более что у неё имелся более приятный и молодой вариант. Когда обе служанки унесли посуду и оставили нас наедине, я всё же прошептала: — А меня отпустите? Негоже свидетелей в таком деле при себе держать. — В каком таком? — барыня резко обернулась, в глазах застыл не то вопрос, не то страх. — Что знаешь ты? Неужели и это тебе известно? — Да нет, — я удивлённо пожала плечами, — вроде как, верны вы своему супругу были. Видимо, хорошо скрывали, раз никто так и не узнал. Напряжённые плечи Салтыковой расслабились. — Об этом ты, — она вздохнула. — Конечно, об этом. А что, могло быть что-то ещё? Я сощурилась, напрягая все извилины. Что она могла обсуждать с Яровым? Он являлся прокурором, а значит взятки? Но за что? Она никого не убивала, да и вела себя вполне нормально. Какие дела их могли связывать, если не измена? Пока я активно размышляла, в комнату влетел Яров. Салтыкова вскочила, и они начали обмениваться любезностями. — Пришёл сразу, как только послали за мной, Дарья Николаевна, — прекрасный статный парень поцеловал её руку. — Барин снова за своё? — Сами знаете, не может он по-другому. Присаживайтесь, милостивый государь, вас ждали, видите ли. Он послушался и неспешно опустился на стул со скромной улыбкой. Джеймс Норрингтон — вот кого он напоминал мне. Только помоложе и более располагающий к себе. — Очень жаль слышать, Дарья Николаевна, что не учится он на ошибках своих. — Лишь на них и учится, Иван Никитич, а вот иначе не может. — Это вы верно подметили. В комнату занесли чай и свежую выпечку. В моём животе заурчало, ведь на такое я была падка. Они заговорили обо всём и сразу. Погоде, открытии университета на Красной площади, театральных постановках у какого-то странного помещика, розах в саду и даже парижской моде. Спустя несколько чашек чая, булочек и даже зефира, они переместились в кабинет. Яров отлучился на минуту, ведь его дворовой, который ждал внизу, должен был принести ему какую-то весть, и мы остались вдвоём. — Сейчас он вернётся, — она прошлась до окна, — и ты оставишь нас. — Читала я, барыня, что во времени вашем неприлично с мужчинами чужими наедине оставаться, да ещё и с дверьми закрытыми. — Это верно, — она быстро выглянула за штору. — Ещё чего умного расскажешь? Я нагло фыркнула и отвернулась. — Что вижу, Женя, — прекрасное лицо украсила усмешка, — ревность? — Да хоть в дёсны целуйтесь, — пробубнела я себе под нос, а затем громче добавила: — Гороскопы с ним читаете? — А ты, я погляжу, совсем забылась. Барыня медленно подошла ко мне и какой-то недобрый блеск сверкнул в светлых глазах. Внутри меня немного похолодело от её тона и одновременно сделалось приятно. — Дела у меня с ним. Да важности такой, что ушей холопов касаться не должны. Как только зайдёт господин сей, чтобы должное уважение ему оказала, да вон пошла сразу. С ответом я не нашлась, а она же явно порадовалась от этого. От досады я заскрипела зубами. — Дарья Николаевна, — в комнату зашёл Яров и вдруг поклонился ей, — казалось бы — всего лишь лестница и один коридор, а столько мыслей пронеслось, пока шёл к вам! Вот скажите же, дорогая моя, как хорошо, что знакомы мы с вами, верно же? — И не говорите, Иван Никитич. Ежели бы на том приёме я бы не пролила на вас чай... Право, не хотела я. — Незабываемо, — он засмеялся. — Если бы вы не сделали этого, то пришлось бы самому! Может, наступил бы на платье? Или же случайно задел вашу причёску? — Мужчины, — она покачала головой. — Могли бы просто пригласить на танец. — Замужнюю даму? — Будто вас это когда-то останавливало, государь. А теперь — к делам. Ты, Женя, дверь с той стороны закрой, да не впускай никого. Барыня нагло ухмылялась на моё недовольное лицо, а глаза всё стреляли на дверь, как бы подгоняя побыстрее оставить их наедине. Неужели они и правда занимались чем-то слишком интимным? Ну, хорошо, она красива и он вполне хорош собой, не то что Салтыков. Этот был высокого роста, от которого часто пищат девушки, с приятным лицом и даже голос — глубокий и тихий. Должно быть, уши её были в восторге. Стояла я подле двери не так уж и долго, как мне казалось. Или же то мысли настолько отвлекали своей эмоциональностью, что я не заметила, как прошло достаточно времени. Но вот что я точно заметила, так это вдруг образовавшегося передо мной барина. — Чего встала? А ну, прочь! Я чуть не задохнулась от неожиданности. — Барин! — я закричала так, чтобы по ту сторону меня точно услышали. — Что значит? Не понял! Чего орёшь!? Я сказал — отошла! Живо! Я тревожно и судорожно рассуждала, что же соврать такое правдоподобное и не глупое, как он вдруг догадался. — Так она там? Ты ж за ней по пятам ходишь! Значит там, ха! А орёшь чего? Предупреждаешь её? Прав я?! Я не глуп! Всё вижу, слышишь? Всё! — Испугали вы меня, вот и закричала, — я тут же сбавила тон. — Мечтать люблю, понимаете? Всегда в мыслях своих, а вы так неожиданно перед лицом возникли. — Хватит зубы заговаривать! Прочь с дороги, колотовка! Он настолько был уверен в том, что я тут же отойду, что сделал шаг вперёд и врезался в моё уже окаменевшее тело. Я запаниковала, ведь не знала, как у них обстоят дела с последствиями женских измен. Убьёт ли он её на месте? Забьют ли прилюдно камнями? Лишат всего и подстригут в монахини? Я почувствовала, как ноги врастают в пол. — Я есть Грут... — прошептала я, готовясь к худшему. — Не понял, — он действительно находился в замешательстве. — Ты что удумала? Совсем страх потеряла?! Да я тебя убью, ежели не пропустишь! Шкуру спущу и на ремни у меня пойдёшь! А ну, отошла! Я бы могла соврать, что она переодевается или же оказалась в каком-то неловком положении, которое нельзя было ему видеть, вот только он являлся её законным супругом. Да и мыслей в голову не лезло, настолько всё это было непредвиденно. Я молча покачала головой и внутренне сжалась. Толстый кулак не заставил себя ждать — тут же прилетел в нос. Голова моя резко ударилась о дверь. Если досточтимая госпожа с уважаемым господином не услышали наши крики, то этот удар точно уж должен был насторожить их. Бить в ответ я, конечно же, не стала. Пусть голова резко закружилась, а в глазах помутнело, я всё равно постаралась стоять на месте, хоть и не ровно. Он схватился за меня и попытался отшвырнуть, но я настолько запереживала, что он убьёт её, что на каком-то внутреннем адреналине упёрлась пятками в пол и осталась стоять. — Ну, жди! Он ушёл, и я тут же начала тарабанить в дверь. Благо, открылась она сразу. — Что... Женя! Кровь! — Вам, господин, пора! — не думая, что усложняю себе жизнь, я схватилась за него и быстрее вывела из коридора, затем по лестнице и на улицу. — Вы уж простите за дерзость, но жизнь моей барыни мне важнее! Пожалуйста, не стойте! Идите же! Он же не дурак, понял, что с кем-то она! Яров, действительно, быстро умчался. Поднимаясь обратно, я хваталась за перила и старалась подавить приступы внезапной тошноты, которые то и дело накатывали. Кровь из носа не сильно, но всё же текла на губы и подбородок, а в ушах звенело. — Думаешь, я дурной и не понимаю?! Я вернулась в самый разгар спора. В руках у барина находилась кочерга. Он хотел избить меня кочергой? — Платье порвалось, — она и в самом деле указывала на разорванную ткань. — Не буду я ходить в рванье, да ещё и перед слугами! Не вы ли, Глеб Алексеевич, гайдуков по всему дому понаставили? Теперь с достоинством своим и в будуар пройти не могу! Прятаться надобно, пока Фёкла шляется где-то! Дак ведь я уже с час сижу тут, а её найти всё не могут! — А как же ты его порвала, а?! Ну! Ну, отвечай! Отвечай говорю! — Я наступила, барин, — опустила я голову, а затем же сразу придумала, как убедить его. — Я ведь неловкая до ужаса! Барыня, простите! Под предлогом помощи, я делаю шаг вперёд и «случайно» наступаю на уже оторванную ткань, которая трещит и рвётся сильнее. — Да что б тебя! — Салтыкова выдрала своё платье. Глебушка протиснулся в кабинет, громко возмущаясь. — Устроили тут! — он быстро прошёлся до стола, что-то взял и так же быстро вышел. — И так вернуться пришлось, да ещё и с вами время потерял! — Что это в руках у вас? — барыня нахмурилась. — Верните часы, Глеб Алексеевич! — Ежели мы сейчас продолжим с вами сей бесполезный и ненужный разговор вести, то и вам, голубушка, объяснятся придётся, отчего здесь так одеколоном мужским несёт! Тем самым, французским и дорогим! Так что давайте уж каждый своим делом займётся, да другому мешать не будет! А ежели настоите вы, то подумайте: в карты все играют, а вот изменяющие жёны, особенно такие верующие, — явление редкое, да небезызвестно осуждаемое! Он ушёл, а мы зашли обратно в кабинет. Я увидела, как дрожали руки барыни. Она схватила книгу с журнального столика и спрятала её куда-то далеко в шкаф. Адреналин отступил и в глазах окончательно потемнело. Я пошаркала руками впереди себя и, не найдя опоры, завалилась вперёд. Очнулась от резкого запаха, походящего сразу и на нашатырь, и на уксус. Казалось, в отключке я была недолго, вот только надо мной наклонилась не только барыня, но и неведомо откуда взявшаяся Фёкла с маленьким флакончиком в руках. Поняв, что от него идёт этот отвратный запах, я поморщилась и попыталась отползти. Фёкла схватилась за меня и приподняла, облокачивая на подножие дивана. Всё выглядело размыто, и я попыталась проморгаться. Лица барыни и служанки расплывались, отчего начинало подташнивать. Я попыталась отмахнуться, чтобы все отошли и дали мне пространство, вот только они наклонились ещё ближе, отчего мне стало тяжело дышать. К носу вдруг приложили что-то ледяное и я чуть не вскочила как от неожиданности, так и от боли. Через пару минут меня начало попускать, а кровь, вроде как, остановили. — Иди, Фёкла, — барыня вздохнула и указала на дверь, — приготовь ей воду, чтоб умылась. Служанка ушла, и я спросила: — Что это за запах? — Нюхательная соль. — В моё время, — я осторожно дотронулась до носа, проверяя его на целостность, — после такой фразы к нам бы уже выехал наряд полиции. Не важно. Как он выглядит? Сломан? Ушиб? — Прямой, как и был. Думается мне, ушиб. Салтыкова смотрела на меня и в светлых глазах было столько невысказанных эмоций, что у меня снова закружилась голова, только в более приятном смысле. — Не ожидала я от тебя такой смелости да смекалки быстрой, — прошептала она. — Не представляешь, как услужила мне. Наказание твоё окончено. Объявлю завтра, а сегодня уже свободна ты. — Звучит почти как благодарность. — Не ведаю, отчего же ты так поступила, — она встала и прошлась до окна. — Чего ради? Денег хочешь? Дак на кой они тебе там, в будущем вашем? Или попросить услуги какой? Я более держать тебя тут не буду, коли хочешь уходить — отпущу. Иль другое чего хочешь? Я осторожно встала и, покачнувшись, всё же смогла устоять. И правда, ради чего? Она стояла у окна, нервно теребя штору и тревожно поглядывая на двор. Такая богатая оболочка, но такое хрупкое тело. Громоздкие серёжки, увесистые кольца, широкие браслеты, пышное платье и всё это на худом и бледном человеке. А если бы барин прорвал мою оборону? Я вижу, как его толстые пальцы резко и беспощадно смыкаются на тонкой шее. Он хватается за чёрные волосы, заставляет её упасть, волочит по полу, не обращая внимания на тихие стоны. Вот он бьёт наотмашь прекрасное лицо, оставляя ужасные синяки и царапины от перстней. Я ясно вижу, как она сжимает губы, лишь бы не проронить ни стона, ни жалостливого слова. Она смотрит гордо и прямо, лишая его удовольствия видеть её страх. Яркие и насыщенные картинки резво пронеслись перед глазами, и я подошла к ней, перехватывая тревожную руку и прижимая её к себе. Барыня опешила и так и застыла. — Если бы он что-то сделал… — мой голос вдруг задрожал. — Барыня… Разве она не понимала? Разве уже не являлось ясным то, что за неё я готова была броситься в огонь? Наверное, для неё нет, а вот для меня же это было настолько кристально ясно, что пугало до чёртиков. До тех самых чёртиков, которых так и не смог выгнать своею отчиткой Иван Иванов. И тут до меня дошло, что я сделала. Я сглотнула и посмотрела на её руку, которую прижимала к своей груди в отчаянном жесте. Прохладные нежные пальцы спокойно покоились в моих и от этого вдруг пересохло во рту. Я будто дотронулась до чего-то священного и слишком запретного для простой меня. Не просто дотронулась, а по-варварски схватила и клеймила своим, яростно прижимая к себе это сокровище. — Простите, — я почувствовала жар в щеках и отпустила руку, — видимо, при ударе задели мозг, кхм. Я отступила, стараясь не обращать внимание на колотящееся сердце. — Фёклу пришли, — голос барыни осел. — Платье подшить надобно. Платье. А ведь оно и правда было порвано. Значило ли это, что они с Яровым не книжки тут запретные читали? Я молча развернулась и ушла исполнять поручение. Затем умылась и вернулась во флигель, сразу же отворачиваясь к стене. Пусть было ещё рано, мне же хотелось побыстрее заснуть и не чувствовать ничего. Но, как назло, сон не шёл, а перед глазами стоял образ Салтыковой. Вспомните, каково это чувствовать медленные нарастающие чувства к определённой персоне. Они, как снежный ком, с каждым днём становятся всё крепче и больше. Как и снежный ком, они увеличиваются благодаря многим фактам, которые вы постепенно узнаёте о человеке. Но признать всегда сложно. Ведь признав, что ты испытываешь нечто большее к ближнему, означает, что ты добровольно отказываешься от тотального контроля своей судьбы, потому как она начинает сплетаться с судьбою другого. Эту прекрасную мысль пытался донести до нас Булгаков, и она как нельзя кстати подходила к моей ситуации. Я боялась принять свои смешанные чувства к ней, но факт оставался фактом. Должно быть, я влюблялась в неё? Я думала, дело лишь в обычной страсти, ведь тело просыпалось при виде неё. Учащался пульс, теплели щёки, потели ладони. Но затем, это навязчивое желание знать её мысли, слышать истории из детства, угадывать настроение по интонации, ловить взгляды. Эта неготовность вернуться обратно домой. Я всё больше и больше убеждалась, что начинаю влюбляться. И это было страшно. Одно дело испытывать желание и, может быть, когда-нибудь удовлетворив его, распрощаться и иногда вспоминать это с лёгкой ностальгией. Но, другое же, влюбиться и стать уязвимой. Открыть душу человеку, который может это не принять и, скорее всего, так и сделает. Много факторов препятствовало нашей любви, если бы такая смогла существовать: одинаковый пол, её набожность, разное социальное положение, осуждение общества, её супруг и даже Яров. И оставалось другое, самое важное. Страсть страстью, но разве она смогла бы полюбить меня? Разве я смогла бы отдать ей своё сердце с уверенностью, что она не разобьёт его? Проблемы с доверием, как вы уже поняли, у меня были катастрофические. И она постоянно повторяла, что если я хочу уйти, то она не держит. Я решила серьёзно подумать над тем, чтобы вернуться обратно. Если она не хотела меня видеть, если мои глаза с сердечками тревожили её христианскую душу в слишком негативном ключе, то что мне оставалось? На следующий день моё наказание закончилось. Сразу после этого Салтыкову словно подменили. Взгляд стал чужим, голос ровным и безжизненным, а каждое моё приближение вызывало у неё едва уловимое напряжение и меня тут же выгоняли. Она избегала смотреть мне в глаза, будто боялась увидеть там что‑то, что разрушит её новую маску. Это явно была не случайность, а осознанный выбор. Она возвращалась к привычной роли холодной хозяйки, для которой я стала ничем. Ситуация стала выглядеть подозрительной. Человек, явно ценивший моё внимание и сам проявлявший небольшую, но всё же, инициативу, теперь словно избегал меня резко и без объяснений. Это не укладывалось в голове. Я вспоминала наслаждение в светлых глазах, вызванное моей смиренностью. Нежные, почти призрачные прикосновение к моему лицу, когда я прислонилась к её колену. Наэлектризованное напряжение, густой воздух и взгляды. Взгляды, кричавшие, что никто из нас не равнодушен. Но всё же со мной поступили так же, как и всегда. Так же, как ребёнок поступает с новой куклой: наигравшись бросает её, не заботясь, куда та упадёт. Вариантов, что это значило, было два. Либо я просто надоела её высочеству и теперь она ждала отъезда в Троицкое, дабы поскорее сбагрить меня Сергею. Либо мои восхищённые глаза всё же пробрались под личину равнодушной госпожи и дотронулись до набожного сердца, которое она постаралась поскорее закрыть. Прилюдно меня освободили от наказания, похвалили за хороший пример покорной души и отпустили «по своим делам», коих у меня здесь не имелось. Я просидела на кухне с Лаврушкой целый день, смотря, как она готовилась к завтрашнему отъезду в Троицкое. Подперев голову и оперившись на стол, я сидела в самом дальнем углу и размышляла на грустные темы. Я вспомнила Юлию, мою коллегу-следователя, и расстроилась ещё больше. Она ведь мне, действительно, когда-то очень сильно нравилась. Помню, как я спешила на работу с широченной улыбкой на лице, напевая на ходу разные современные хиты, которые мне так услужливо подсовывала «Моя волна». Помню, тогда будто всё вокруг ассоциировалось с ней. Все эти мелодии, станции метро, окрестности Мосрентгена. А сейчас же я сидела, водя пальцем по столу, и гадала, а была ли то влюблённость? Теперь я сомневалась, потому что только сейчас начала испытывать самые настоящие чувства, сметающие всё на своём пути. Теперь не только какие-то предметы, окрестности и места ассоциировались с барыней, но и я сама. Будто сделав меня своей тенью, за эту неделю она привязала меня к себе, и теперь, когда отшвырнула за ненадобностью, я ощущала пустоту. Словно меня и вовсе не существовало без неё. Я так сильно задумалась, что даже не услышала, как на кухню вошёл Михеев. Тот самый гайдук, который по словам народа насильничал над девкой Голи́цына и разбил горшки Потапа. Я быстро вжалась в угол и уже хотела было ретироваться с кухни, как он схватился за Лаврушку и произнёс: — Помер! Помер он! — Знаю я! — она дёрнулась и высвободила себя. — Тронь меня ещё! Я тебе в тарелку яда подсыплю, ежели ещё раз приблизишься! Чего пришёл? Поораться, да за голову похвататься? — Ты же слухи все знаешь! — Михеев выглядел отчаянно. — Тут же, на кухне у тебя, девки дворовые и сенные, как бабы торгашные, все сплетни как на духу выносят! Дак скажи мне, от чего помер Лука? Племянник мой отчего помер? Я ведь брату своему, тятьке его, обещался, что жив он со мной будет и здоров! Что ж мне теперь ему говорить-то? — Хворал он, — Лаврушка не смотрела в глаза гайдука. — Уже с неделю как захворал, да вот и помер. — Не договариваешь! — большой кулак с силой опускается на стол, и я вздрагиваю. — В глаза мне смотри! Вижу, врёшь ты! — Хворал, божевольный! — вскипает она. — Барин приказал за барыней следовать везде и кричать во всю глотку, а Лука твой уже бессильный был и без того. У барыни нашей мигрени из-за него начались, толкнула она его, а он и не встал. Дак ведь из-за хвори этой… — Толкнула?! Знал ведь! Знал, что эта святоша причастна! Беднякам подаёт, нищих одевает, а своих же со свету сживает! — Уши у тебя имеются? Сказала же, хворал он! — Это ты барыню покрываешь! Чего вообще к тебе пришёл? Знал же, что подхалимка ты, всё в рот ей заглядаешь, да выгораживаешь в бедах всех! Ну ничего, мне большего-то и не нужно! Всё я узнал, всё что надобно было! — Ну тогда в приказ иди, — Лаврушка усмехнулась, — донос пиши на неё, а погляжу, как тебя опосля на дыбу подвесят. Лука умер не от того, что его швырнула «Салтычиха». Он умер лишь через пару дней в приступе лихорадки. И даже это не являлось для меня самым страшным, нет. Самое жуткое во всём этом было то, что его дядя и правда написал донос. Донос, ложность которого подтвердили как некоторая прислуга, так и священник, причащавший парня и видевший, что на нём не было никаких побоев. Крики наказанного Михеева, терзаемого плетью его друга-гайдука Богомолова, звучали в ушах, когда я уже засыпала. Но осознание простой истины так пронзило сознание, что я распахнула глаза и перевернулась на спину, обдумывая эту мысль. Это был первый донос на «Салтычиху».