Моя прекрасная барыня

Монастырь, в который её привезли, имел довольно насыщенную историю. Туда свозили преступников с голубыми кровями и нежеланных лиц, угрожавших властям. Того, кого надо было скрыть подальше от глаз людских. Интересно, что в числе самых прославленных узниц Иоанно-Предтеченского монастыря оказались Мария Петровна Буйносова-Ростовская — супруга Шуйского, и Феодосия Михайловна Соловая — вторая жена сына Ивана Грозного. Первую обвинили в «растрате и краже казны», когда она продавала вещи царской семьи, чтобы платить жалованье военным служащим, а вторую — за предполагаемую бесплодность. Ещё проживала в монастыре монахиня Досифея, легенда о которой сложилась такова, будто бы она являлась внебрачной дочерью царицы Елизаветы Петровны и графа Алексея Григорьевича Разумовского. И даже сейчас, в самой церквушке, уже давно перестроенной, хранится её портрет с описанием. И это нам известны лишь некоторые имена знатных особ, а вот обычных заключённых здесь тоже находилось немало. Этот монастырь являлся священной тюрьмой и благо, что я изучила всю информацию о нём, коей было мало, чтобы понимать плюс-минус как тут всё было устроено. «Яма трёх аршинов» — понятие растяжимое. Я не знала, где находится эта яма, как именно к Салтыковой приставлена стража и всё в этом духе. Я развернула Голи́цына, оглядываясь и ища постоялый двор. Мне нужно было подумать над дальнейшими действиями. Собрать все воспоминания и заново прочитать ту часть дневника, где описывалось её заключение. Я уже много чего знала про этот монастырь и даже помню, как нашла архивные заметки за всё время его существования. И там были упоминания о ней, а также о её матери, которая подала жалобу Екатерине на то, что с её дочерью обращались намного хуже, чем было положено. Но нигде не описывалась эта двухметровая яма. Я только знала, что она располагалась «не подле церкви», а значит — где-то на задворках, ведь ей запрещалось слушать церковный колокол вне великих праздников. Казалось, проникнуть туда было бы делом лёгким, вот только стены стояли каменные и высокие, а стража многочисленная и вооружённая. Найдя постоялый двор, я оставила Голи́цына в стойле, а сама же, дождавшись позднего вечера, направилась на осмотр монастыря. Я обошла его по кругу несколько раз, раздумывая, как туда попасть. Но даже найдя вход на территорию, я бы ничего не добилась. В ночи искать эту яму казалось задачей невыполнимой. И даже если бы я и нашла её камеру, то там, наверняка, сидел бы охранник. По итогу внешнего осмотра я поняла, что здесь только один вход — главные ворота. Высокие массивные деревянные створки кричали мне: «Ты не пройдёшь!». Я стояла и ломала голову, когда ко мне подошёл полицмейстер и приказал либо же взять в руки факел, либо ретироваться домой. Пару ночей я провела на ногах, пытаясь понять, что же мне делать и одновременно шатаясь по улицам. И последнее — сильно сказано, ведь, как оказалось, в Москве в ночное время ставили специальные баррикады на дорогах, чтобы такие умники, как я, не могли «учинить злодеяния». Шататься под покровом ночи считалось гнусным делом и каралось такое нарушение довольно жестоко. Места особой охраняемости, куда и включался нужный мне монастырь, оснащались масляными лампами, которые ночным стражам приходилось менять несколько раз в ночи. Это означало, что я не просто не дойду до храма незамеченной, но меня остановят и, возможно, казнят за это. Днём же, немного подремав, я ходила и осматривала стены и главные ворота. Наблюдала за входящими и выходящими людьми, за прибывающими телегами, всё записывая в блокнот. Податься в монашки — хороший вариант, вот только за время моего наблюдения я также пообщалась с народом, который и поведал мне, что теперь, чтобы попасть в монахини и жить по божеским законам, нужно было ждать много лет, ведь желающих было много. Требовалось пройти строгую процедуру, где ты, как и в любом паспортном столе, должен был собрать кучу документов и доказательств, что у тебя нет детей, нет супруга, нет долгов, получить разрешение от господ, если таковые имеются, а если ты вольный, то получить паспорт и многое другое. Знакомо, не правда ли? Узнав, сколько всего требуется для посвящения себя Богу, я махнула на это рукой, как и когда-то на МФЦ. В один день мне захотелось плюнуть и вернуться в современный мир, чтобы взять монашескую рясу и прикинуться своей. Но самая главная проблема заключалась в том, что, даже пробравшись за стены, — я не знала куда идти. Келий в этом монастыре было двадцать девять. И я не знала, вырыли ли особую яму для моей барыни или её заперли в одной из существующих. Чёрт, я даже не знала, как эти подземные кельи выглядели. Да и очередное возвращение грозило потерей ещё большего времени. Барские деньги, которые Трофим «спас» от следователей и судорожно всучил мне, медленно кончались и срочно нужно было что-то придумать. Да и чувство, что моя любимая сидела где-то без света и нормальный еды, не придавало счастья, а лишь поторапливало. Забраться в телегу и незаметно въехать в монастырь не предоставлялось возможным, так как перед входом располагалась большая лестница, подле которой и останавливали транспорт, а потом совершали разгрузку. Пока я гадала и строила планы — наступило воскресенье и двери открылись сами по себе, приглашая прихожан на службу и исповеди. Видя, как толпа крестьян крестится и входит на территорию церкви, я подумала: быть может, есть только один путь? Прямой, опасный и бесхитростный? Зайдя, я начала осматриваться. Конечно, на стенах и подле них дежурили охранники. По легендам, келья Салтыковой располагалась возле северной стены, но могло ли это быть правдой? Пока люди молились и слушали службу, я пробралась поближе к женщине, которая на вид казалась там самой главной монахиней — игуменьей. Отстояв всю службу, я быстро направилась к ней, когда люди стали расходиться. — Матушка! — схватилась я за её одежды. Она быстро обернулась и осмотрела меня с недовольным выражением лица. — Чего хочешь, дитя? В её облике не было той самой хвалёной мягкости матушки-настоятельницы. Волосы скрыты под клобуком, глаза серые, не скрывающие нетерпение. Старческие морщины вокруг рта, казалось, дёргались от раздражения, что её оторвали от срочных дел. — Разговор личный, можем отойти? — Исповедаться хочешь? Дак это не ко мне. Дел у меня больше нет, слушать... — Про Салтыкову это, — мой голос дрогнул на любимой фамилии. — Очень поговорить мне нужно с вами, не знаю, к кому ещё обратиться. Но, поверьте, это очень личный разговор. — Не Салтыкова она больше! Не именуется! И именоваться впредь не будет! Так что поди прочь, дитя моё, и забудь о ней. Нет такого существа больше на земле. — Неправда, — зашептала я, дёргая её за рукав. — Прошу, просто выслушайте! Что вам стоит, а? Вы мне минуту, а я вам правду расскажу, чтобы никто тут грех на душу не брал! По всей видимости, в моих глазах плескалось столько безысходности и мольбы, что ей не оставалось ничего, только поджать губы и кивнуть, чтобы я последовала за ней. Мы зашли в кабинет. Просторная комната с довольно строгим порядком. Белые стены с полным отсутствием каких-либо росписей давили на глаза. Посереди стоял дубовый стол с креслом без излишеств, но с многочисленными предметами на столешнице: толстая книга, стопка пергаментов, перо, чернильница, молитвенный крест и даже песочные часы. В правом верхнем углу висела полочка с иконами и лампадкой. В другом углу стоял невысокий шкаф с застеклёнными дверцами, за которыми виднелись богослужебные книги в тиснёных переплётах, папки с грамотами и письмами, а также ларцы с церковной утварью. Она присела и махнула рукой. Понимая, что выхода нет, я решила действовать прямо: — Не виновата она! Ну, подумайте сами, пожалуйста! Не убивала Салтыкова никого! Да ещё и в таких масштабах? Бред, ну! — Если это всё, — она встала, — то пошла вон. Я попыталась собраться с духом и говорить на языке фактов, а не лепетать, как в детском саду. — Вот, — блокнот, исписанный моим расследованием, опустился на стол. — Тут всё подробно описано, прочитайте! В нём не было и намёка на то, что я из будущего. Просто имена и факты. А ещё я расписала там две биографии: Салтыковой и Тютчева. Одна богомолица, вечно жертвующая церквям, а второй нищеброд-землемер, ставший вором. Я так же нашла очень занятную информацию о Екатерине Второй, которая, не успев взойти на престол, очень своевременно посодействовала заключению моей барыни в тюрьму. Это и был тот самый недостающий пазл, которого так не хватало нам с барыней. Та самая Екатерина Великая и опустила рычаг, который привёл к новому, второму расследованию, где крестьяне уже все начали путаться в показаниях, но единогласно твердить одно: убивала. Где в каждом приказе от императрицы Приказу значилось «Побыстрее закрыть сие дело». И у Екатерины были свои причины. У неё были свои цели, ради которых она и упекла мою барыню в яму. Екатерина Вторая оказалась виной тому, что жизнь Салтыковой разрушилась. А Тютчев.. Тютчев был лишь инструмент для достижения цели. Инструмент, который оказался в нужном месте и в нужном времени. Инструмент, обрабатывающий барыню на протяжении стольких лет в своих интересах. Инструмент, получивший, наконец, поддержку от власти. Взяв этот блокнот с собой, я надеялась, что мы с Дарьей сможем обсудить варианты обхода этой ситуации, которая, к сожалению, уже наступила. — Простите, матушка, — я даже перекрестилась. — Вот вам крест, что правду говорю. Екатерина Великая специально Дарью Николаевну упекла в монастырь-то, как и Досифею ведь. Да. Да, я знаю про Досифею, не удивляйтесь. Вы знали, что против императрицы заговор строили и когда она раскрыла его, то ей в руки список причастных фамилий попал? Там и Салтыковы ведь были. А учитывая, что Дарья Николаевна за земли свои обширные боролась и с богатством родовым не хотела расставаться, то отчего бы и прилюдно не унизить её было? Так Екатерина и Москву себе вернула, и фамилию знатную опозорила, и Тютчева богатствами осыпала за его помощь-то. Ведь если бы он всё село против барыни не настращал, то проблематично было бы всё это провернуть! Да и не всё ведь это! Екатерина Коньково у Зиновьевой же отобрала для постройки дворца своего, а там и земли барыни моей, госпожи Салтыковой, по соседству! Сто тридцать жертв и все прикончены одной рукой хрупкой дворянки? Помилуйте, матушка! Она же церквям жертвовала, нищим подавала, паломничала! — Повезло тебе, что рядом ушей нет! — рявкнула настоятельница. — Ишь ты! Про императрицу нашу такое говорить! Совсем дурная ты, а?! Не дай Бог узнает кто! Не дай Бог! — Я не хочу, чтобы Салтыкова ни за что в темнице сидела! — я разозлилась. — Разве это Божья кара?! За что только?! Что те, кто у власти, боятся, что власть их отберут?! Мы, обычные люди, вместе держаться должны и никогда не потакать тем, кто считает, что их кровь голубая! Кто, если не мы, слабым поможет? Настоятельница побелела и медленно встала. Я поняла, что переборщила, поэтому оставила ей свой блокнот на столе, а сама же вышла, надеясь, что она поймёт мой почерк. А затем я стала день за днём дежурить у ворот в надежде, что меня позовёт игуменья. Первые лучики света разгоняли темноту и вместе с ними я уже шествовала к спящему монастырю. Садилась на холодный камень первой ступени, куталась в тёплый плащ, который мне дал добрый хозяин постоялого двора, и ждала. Если первые три дня я была уверена, что всё получилось и она вот-вот выйдет, то уже на пятый начала сомневаться. Время тянулось невыносимо медленно. Я снова начала строить планы по одиночному спасению барыни. Следила за каждым человеком, входящим в монастырь, за каждым недовольно смотревшим на меня охранником, ловила отдалённый звон колоколов и запоминала время, когда в них били. Как будто бы всё это могло принести пользу. На шестой день мне стали подавать, что стало спасением, ведь пусть хозяин двора и был добрый, вот только я была обязана заплатить за шаль и за постой. Холод пробирался под одежду, а ноги затекали от долгого сидения на камне. Я побоялась, что заболею, отчего стала носить с собой попону Голи́цына и подкладывать её под пятую точку. Я начала думать о плохом. А вдруг всё было тщетно? Вдруг я отдала свой вдоль и поперёк исписанный блокнот зазря? Вдруг игуменья и вовсе решила сразу же сжечь его, а я тут просиживала задницу в тщетных ожиданиях? Пока моя барыня сидела там, в холодной землянке, неизвестно чем питалась и не видела дневного света, я просто бесполезно существовала и не помогала ей. На десятый день, поздно вечером, к воротам подъехала карета. Из неё вышли два статных мужчин, лица которых в темноте разобрать было сложно, но я узнала их. Фёдор и Николай. Хотелось кинуться к ним, попросить передать матери, что я тут, что скоро освобожу её. Вот только сомнительно, что они помнили одну из крепостных из своего детства. Не знаю, как прошла их встреча и прошла ли она вообще, ведь Салтыковой запрещалось видеться с кем-то, помимо охранника. На пятнадцатый день, кусая ногти от досады, я развернула Голи́цына обратно в Троицкое. План так и не придумался, деньги закончились, а холод добивал. — Спасибо, Трофим, — я слезла с коня и поручила его конюху. — Рада, что тебя не увезли. Две головы лучше, так что давай думать над спасением барыни. — Дак ведь, — он широко улыбнулся и хлопнул меня по плечу, — в своих покоях она, помещичьих! — Чего? — Дома она! На днях привезли сыновья еёные! — он почти подпрыгнул от радости. — Думал, знаешь ты об этом! Эх, Женя! Теперь, может, в себя она придёт, а? Ты же тут, да и она не под стражей более! Я была в шоке. Неужели, помиловали? О таком история не говорила. Чёрт, да эта история, которую рассказывают в каждой второсортной статье на Дзене, никогда ни о чём правдивом и не рассказывала. Все лишь передавали слухи из одной статьи в другую, с одного сайта на другой. Но помилование? О таком не знала даже я. — Трофим, что за чёрт? Её освободили просто так? — Мне о таком не докладывались, — он начал распрягать коня. — Могу токмо сказать, что привезли её ночью, увели в дом почти что тайно. Может и помиловали втихую, кто ведает, что в головах у господ наших, а? Сыновья вот уехали, а она пока носу из дома и не казала. Но я видел! Крест даю, там она! Я сорвалась с места и побежала в усадьбу. Стук сердца отдавался в ушах, а душа разрывалась от предвкушения и страха. Не теряя ни секунды, я помчалась на третий этаж по главной лестнице на ходу перепрыгивая ступеньки. И лишь перед входом в нашу комнату остановилась, переводя дыхание. Руки тряслись, перед глазами летали мошки, а ноги подкашивались. Я зашла и замерла. — Барыня, — прошептала я, не смея подходить к ней. — Моя барыня. Она стояла у окна и не спешила подходить ко мне. Двенадцать лет разлуки. Светлые глаза, как и когда-то в первую встречу, снова холодно осматривают меня. Я не знала, что она видит. Любила ли она меня или же теперь проклинала? Поняла ли она, что я не бросала её, а стала жертвой этого господина, от которого пострадали мы обе? У меня было так много вопросов и я уже не знала, хочу ли получить ответы. — Женя, — её голос дрогнул. — Так, не показалось мне тогда. Думала, от холода уже умом тронулась и тебя ненастоящую перед смертью увидела. — Дарья... — Думала, никогда тебя больше не увижу, Женя. Как же я без тебя была, ты хоть знаешь? Знаешь, каково мне было жить без тебя? — Как и мне без тебя... Моё любимое лицо вдруг исказилось от злости. В светлых глазах заиграл гнев и мне показалось, что сейчас она не просто выставит меня за дверь, но вдогонку кинет полено. — Тебе без меня?! Что молвишь ты за речи! Ты ушла! Дала себя утопить и даже на помощь не звала! Не билась ты до последнего! — Билась, — я шагнула вперёд. — Билась я! Их двое же было, барыня, двое! Связали они меня! — Тогда какого лешего ты ждала двенадцать лет?! — закричала она. — Почему?! — Я не ждала двенадцать лет! — от накатившей боли скрутило живот и закололо в левом боку. — Как ты смеешь думать, что я могла так просто бросить тебя и не бороться?! Когда я снова оказалась в своём времени, то там не прошло и дня с моего исчезновения, понимаешь? Я думала, и сюда вернувшись, не пропущу и дня! И для меня прошло всего десять дней, а не двенадцать лет! Я думала помочь! Соберу побольше информации о Тютчеве, о землях твоих и смогу помочь тебе! Там прошло всего десять дней! Посмотри на меня! Я ведь на изменилась с того момента, Дарья! Я такая же, ни одной морщины, посмотри на меня! — Помнить тебя — хуже пытки нет! — Если бы я знала, то вернулась бы сразу, барыня! Я не спала всё это время, не ела, только информацию искала, которая помогла бы нам с тобой! Которая тебе бы помогла избежать всего этого! Барыня! Барыня, я люблю... — Не смей это говорить, — она пригрозила пальцем и медленно двинулась на меня. — Двенадцать лет надежды, безысходности и боли от торчащего ножа в спине. Ты заявилась просто так и теперь просишь простить тебя. Знаешь, что я чувствую? Что не хочу! Она была одета в чёрное и совсем не пышное платье, отчего неестественная худоба бросалась в глаза, а болезненная бледность лишь подчёркивала общую картину нездоровости. Я, наверное, выглядела лишь чуть-чуть лучше, ведь и сама была измучена бессонницей и голодом, который сама же себе и устроила. — Не говори это, Дарья, — я покачала головой и потянулась к ней. — Ты же не думаешь так, правда? Мои руки не просто отбросили, нет. Их яростно отшвырнули, затем мне влепили звонкую пощёчину, а в довершение поставили на колени. Поставили так жёстко и резво, что у меня хрустнули коленные чашечки и на секунду потемнело в глазах. — А как ещё мне думать?! — почти взревела она. — Любить тебя прикажешь?! После того, как предала ты меня?! Ты! Я тебе сердце своё подарила! Принесла его тебе, подала на блюдце золотом! Думала, хранить будешь, ценить! А ты ножом его искромсала, окаянная! Как посмела ты?! Как девка дворовая я убивалась по тебе! Каждое утро позорные слёзы свои умывала! Удумала ты, раз барыня перед тобой ноги раздвинула, как холопша безсоромная, дак значит с ней можно так же по-холопьему и поступить?! Не билась ты, брыдлая, не вернулась! Раз прождала двенадцать лет, так и не возвращалась бы! Слышишь, ветрогонка?! Ты вообще слышишь барыню свою?! Я не успела ответить, как она снова ударила меня по лицу. А затем ещё, а затем ещё. Я завалилась на бок и закрыла голову. Слова ранили больнее, чем удары, но кто бы мне теперь поверил. Затем шаги и шорох. Я приподнимаю голову в тот момент, когда в лицо мне летят оксфорды, а после рубашка и штаны. Неужели с такой ненавистью ко мне она продолжала хранить эти вещи? А затем я слышу щелчок, от которого стынет в жилах кровь. Ремень. В таком состоянии она могла и вовсе им меня убить. Я хотела подползти к двери, но успела только перевернуться и тем самым подставила ей спину. Ремень со свистящим звуком опускается на мою ногу. Тело сводит судорогой страха, я сжимаюсь, закрываю голову руками и боюсь пошевелиться. Мои ягодицы и спина беззащитно открыты перед ней и несмотря на страх того, что она может с ними сделать, я застываю. Барыня начинает осыпать меня ударами. Ещё удар, по другой ноге. Боль ослепляет, ведь она прикладывается ко мне с небывалой силой. Третий удар. Пряжка резко бьёт по ягодице, будто меня клеймят чем-то раскалённым. Я стону, ногти с силой впиваются в кожу головы. Это была не боль, а настоящая агония. После четвёртого удара моё тело, пытавшееся само по себе сбежать от пытки, начинает конвульсиями дёргаться к двери. — Куда?! — удар, снова пряжка. — Снова сбежать хочешь?! Снова?! Она и сама задыхается, я слышу это. Я слышу, как срывается её голос на хрипотцу. Я чувствую каждый толчок воздуха, вздымающий её обтянутую корсетом грудь. Словно косуля, замеченная львицей, кожей я ощущаю малейшие микродвижения, ведь первобытная часть мозга кричит, что мне нужно это для выживания. Свист, удар между лопаток. Я ору не разжимая зубы. Стискиваю их так, что ещё чуть-чуть и они начнут крошиться. По спине разливается адский жар. Он сливается с пульсирующими ягодицами и ногами, и я понимаю, что на мне не оставят и живого места. Удары начинают беспорядочно сыпаться, словно град, попадая по плечам, рукам, спине, заду, ногам и даже пяткам. Я кричала, срывала голос, но в итоге охрипла и лишь стонала. Ощущалось это так, будто тело затолкали в печь и подожгли. В ушах начало звенеть, а в глазах темнеть. Каждый новый взмах моей любимой руки приводил меня к бессознательному состоянию. Перед тем, как полностью провалиться в эту пропасть, я слышу как она нагибается и, запыхавшись, произносит: — Видеть тебя не могу, тошнит меня от лица твоего свежего и радостного! Ежели не хочешь, дабы госпожа твоя оправдала все эти слухи про неё, если не хочешь, дабы поленом я тебя забила да заживо закопала, то прочь ползи и на глаза не попадайся. И только попробуй снова пропади — из-под земли достану, из рая тебя верну и в ад отправлю! Кровью твоей умоюсь, поняла меня? Ползи прочь, басалайка! Ползи! На последок меня снова ударили. Я не смогла даже сделать нормальный вздох, не говоря уже о движениях, и провалилась в темноту. Проснувшись, как и когда-то давно, в любимом сарае и, смотря на ту же стену, я снова зажмурилась. Как и когда-то давно, боль раздирала всё тело, кожа горела, будто барыня вылила на меня жёлтую и бурлящую лаву. — Терпи, Евгеша, терпи, — Трофим гладил мои волосы и лицо, я видела слёзы на его грязных щеках. — Больно сейчас будет, ты токмо терпи, ладно? Выходим тебя, сестрица, выходим! — Как же ты мог предать меня? — прошептала я, чувствуя, как солёность слёз жгла трещинки на моих губах. — Как же ты мог предать меня, Трофим? Он зарыдал и закрыл лицо руками. Я хотела потянуться к нему, вот только тело одеревенело. Даже дыхание причиняло нестерпимую боль, ведь от него шевелилась кожа и, казалось, трескалась под этим натяжением. Вдруг дверь распахивается и я вздрагиваю. Сердце пропускает удар в буквальном смысле и я чувствую, как замираю в страхе. Если она решила добить меня, если... Мне становится так страшно, что начинает тошнить от кома в горле. — Повязки принесла! — говорит девушка, до боли похожая на меня, только свежая и не затравленная. — И вот ещё, барыня сказала ей на спину вылить, а потом ещё вот в этом повязки смочить и обложить её! Что это, Трофим? Ты ведаешь чего эт такое? Впервые вижу! Страх медленно отступает и я вижу, как они рассматривают Левомеколь. Как она нашла мой новый рюкзак? Зачем теперь лечить меня? — Господь! — у девки вдруг всё валится из рук, — Господь, на ней же живого места нет! Синюшная вся, что труп из озера! Боже, на что же барыня так лютовала?! Как и когда-то давно, я пролежала с полторы недели в положении оловянного солдатика, ползущего куда-то. Мыслями за это время я прошла все стадии принятия. Я и отрицала, что это могла сделать моя барыня в трезвом уме и твёрдой памяти, и злилась, обещая себе повторить с ней такое же. Торговалась, когда пыталась убедить себя, что если я сделаю «то», то она подумает «это» и будет снова меня любить. Потом несколько дней прошли в депрессивных мыслях. Хотелось дотянуться до таблеток, вываленных на табурете в углу сарая и наглотаться их. Ведь, получалось, что она не просто не любила меня, но ненавидела. Салтыкова была готова меня убить и даже не сожалеть об этом. Конечно, она не сожалела о содеянном, именно так я и думала. Она не спустилась ко мне, не проверила и даже новостей из барской усадьбы никаких и не было. Лишь я, Трофим и Аксинья, как оказалось зовут ту девушку. Она была моей копией и когда я пыталась развлечь себя мыслями о ненависти барыни, то гадала, не моя ли это прапрапрапрапрабабушка или что-то в этом роде. Орловском роде. Трофим же каждый день начинал с извинений. Каждый божий день я слышала одно и то же, и когда уже пресытилась этим, когда поверила ему, а поверила я ему с самого начала, то слёзно умоляла прекратить. Когда я снова начала ходить, то постоянно глядела в барские окна, никогда не замечая в них ту, что ненавидела меня. Печаль осела в груди тяжёлым комом, будто я проглотила камень. Он не давал сделать полный вдох, сдавливая рёбра. Казалось, что стоит мне вдохнуть полной грудью, как сразу упаду в истерику, которая маячила передо мной и зазывала впасть в окончательную беспросветную депрессивную темноту. Во рту стоял горький привкус невысказанных слов. Я так многое хотела сказать, так многое поведать, вот только смысла уже не было. Двенадцать лет. Помню, прочитала статью, где учёные доказали, что любовь на расстоянии длится всего три года. Нет, даже не три, а два и девять месяцев. Она не могла больше любить меня. А мне же предстояло пережить ещё три года и лишь тогда раны, пусть и не полностью, но затянутся, дав мне возможность жить хоть немного спокойнее. Наверное. Сейчас сложно было быть в этом уверенной, ведь душевная боль глушила всё внутри. Вот только мне казалось, что я буду любить её всегда. — Ну, знатно она тебя выпорола, — вместе со мной Трофим смотрел на барские хоромы. — Словно все слухи эти разом оправдала. Так лютовала госпожа наша, не видал такого ещё. — Для меня всего десять дней прошло там, — я делала неспешную растяжку. — А для вас двенадцать лет. Чего я ожидала, что она кинется в мои объятия? — Ну, может, и хорошо, Женя! — вырвалось из него, но он тут же стушевался и продолжил: — Ну, то есть... Понимаешь, грех же это. Так что радуйся да пляши, что более его вершить не будете! — Ты её ещё любишь? — Вина перед ней и тобой настолько меня поглотила, что забыл я все чувства помимо неё, — Трофим задумался. — Позор я ощущаю, да и то, что искупить вину никогда более не сумею. А любовь уже не могу чувствовать, ведь не достоин такого больше. На сердечко, когда ускорялось оно в биение своём при виде госпожи, старался не обращать внимание. Вот так и закрыл в себе то, что не обязан был чувствовать. Прошло. Да и пропади оно пропадом. Неужели теперь и мне предстояло закрыться в чувствах? Но как я могла? Я любила её так сильно, что всё внутри разрывалось от боли и маленькой надежды на лучшее. Она ведь не послала меня обратно в свой мир, а сказала, что позовёт. Но то, что теперь я боялась её, вот что пугало. Я любила её, не смогла перестать, но теперь и боялась. Смотря в эти окна я надеялась не только не увидеть в них родное лицо, но и увидеть тоже. — Ну что, Евгеша, — Трофим протянул мне вилы, — ещё не запамятовала, как пользоваться? С неделю я пахала в конюшне, включившись в работу так, как будто и не уходила. Эти серые будни разнообразило лишь одно и это разговоры с Трофимом. Я рассказывала ему про будущее, отвечая на все вопросы, которые забредали в его уже поседевшую голову, а он же отвечал на мои, которые всегда касались лишь барыни. Оказалось, что барыню не помиловали, а просто втайне выпустили. Теперь в её яме сидела другая преступница, которая, как я надеялась, действительно заслуживала наказание. Игуменья выпустила Салтыкову и отдала её сыновьям, которые попытались скрыть родную мать в уже своём имении. Я не знала, повлиял ли мой блокнот, отданный настоятельнице, или же так происходило взаправду, но в любом случае была рада. Вот только, если это был второй случай, то оставалось мало времени до того дня, когда Троицкое будет выкуплено Тютчевым. Почему её сыновья решились на продажу всех земель именно ему — я не знала, но была уверена, что это всё будет сделано не просто так. Пока сыновья служили в Москве, мы же тихо и мирно существовали в Троицком. Время шло и в один день меня вызвали на барский ковёр. В конюшню забежала Аксинья и радостно сообщила, что её госпожа ждёт меня. — А она типа сенная? — спросила я у Трофима, когда она убежала. — Заместо Фёклы? — Сенная, — он улыбнулся. — Хорошая девка. Она ж барыне и помогала, когда выяснилось, что сельчане против неё бунт подняли. Барыня наша её выкупила у Зиновьевой. Говорят, увидела она Аксинью, так и мешок монет на стол сразу же грохнула! А та не подвела новую госпожу, Фёклу уличила в заговоре этом злодейском. Хорошая девка, хорошая! Скрепя сердце, я направилась в дом, стараясь не зацикливаться на нашей внешней схожести. Неспешно идя в кабинет барыни я считала каждый шаг. Считала каждый вдох и каждый выдох, боясь учуять, как сердце снова пропускает удар от страха. Я страшилась того, что меня ждёт и гадала, как же я теперь могу надеяться на лучшее, если боюсь её рук? Перед дверью я стояла долго, пытаясь унять тряску. Хотелось наплевать на всё и сбежать, прыгнуть в пруд и забыть. Вот только сердцу не прикажешь. Нет, прикажешь, но сделать это могла лишь она, а она наказала мне более не сбегать. Я вошла, сразу же осматриваясь. Как пёс, которого позвал злой хозяин и теперь он, прижав хвост и уши, тихо скулил и медленно направлялся к нему. Барыня сидела за столом в одном из своих тёмных пышных платьев, как в старые добрые времена. А Аксинья стояла подле неё, потупив взгляд в пол. Зайдя в комнату, я сразу же сделала пару шагов назад и, бегло осмотрев бледную Салтыкову, тоже опустила голову. — Подойди, — бархатный голос ничего не выражал и это пугало. Сделав пару дыхательных упражнений, я также сделала пару шагов вперёд, удивляясь их твёрдости, ведь меня колотило от страха. Она молчала. Эта тишина начала настолько давить на мой измученный разного рода мыслями мозг, на израненное тело и исстрадавшуюся душу, что я опустилась на колени, а затем сгорбилась и закрыла голову руками, как настоящий раб. Это было моё негласное признание. Ей удалось сломить меня. Раз и навсегда она сломала меня, гордого человека. Она смогла поставить меня на колени одним молчанием. И это было не как раньше, ради потехи и удовольствия. Нет, теперь в этом жесте был заложено совершенно другой смысл. Страх. Тишина. Я сжимаю голову до побелевших костяшек, лишь бы закрыться от этого ощущения безысходности, от этой давящей пустоты. Кожа натягивается и начинает пульсировать от боли, от ожидания нового наказания. Стадия принятия, вот что это было. Она всё молчит и моё тело начинает дёргаться в конвульсиях, а слёзы бежать по щекам. — Не могу, — раздаётся приглушённый голос барыни. — Уведи её. — Евгеша, вставай, — шепчет Аксинья. — Вставай, давай, идти надобно. Она поднимает меня и удивлённо смотрит. Меня трясёт от страха и эта тряска передаётся и ей. Она хватает меня за щёки и шикает, просит успокоиться, успокаивающе гладит. — Дыши, дыши, Евгеша. И я постепенно успокаиваюсь. Мой взгляд быстро скользит по барыне. Она скрывает лицо ладонью. И лишь когда дверь закрывается, в самый последний момент, в тонкую щёлочку я вижу, как она прижимает пальцы к глазам и срывается в рыдания. — Нет, — дверь закрывается и Аксинья всё толкает меня, но я качаю головой и упираюсь. — Нет. Пусти обратно. Она плачет, не видишь ты? — Евгеша, дай время ей, — она умоляет и толкает в коридор. — Дай время! Жалеет она, дак ведь сама ещё понять этого не может! Я же вижу! Вижу, как ночами она не спит, на руки всё свои смотрит! — Жалеет? Я делаю вдох и надежда просачивается в лёгкие, наполняя всё тело давно позабытой лёгкостью. — Она ведь тут давече даже ладонь свою над свечою так долго держала, будто хотела, чтоб кожа слезла! Жалеет она, я же чувствую! Дай время ей! Сейчас пойдёшь — дров наломаешь, слышишь? — Но она плачет, — я порываюсь к двери, но она держит крепко. — Не могу на слёзы её смотреть, пусти, пожалуйста! Но дверь распахивается без моей помощи, заставляя нас с Аксиней вздрогнуть. С мокрыми глазами и румяными щеками, барыня осматривает нас, а затем в каком-то порыве злости указывает служанке пальцем вниз. Та слушается и садится на колени. — Смотри, окаянная, — шепчет Салтыкова и её голос дрожит, — вот, гляди. Гляди же. Руки барыни аккуратно опускают лямки сарафана, затем они же, любимые и обещанные мне руки, расстёгивают рубаху дворовой девки. Несмотря на её лихорадочное состояние, барские руки нежны и аккуратны. — Аксинья мне теперь ближе тебя, иуды, слышишь? Ближе. Она родной для меня уже стала. Барыня шепчет это будто в бреду и я не понимаю, кого она пытается убедить в этом: меня, себя или служанку? И когда бледные руки снимают одежду одновременно нежно проводя ладонями по чужим рукам и плечам, у меня начинают наворачиваться слёзы. Этот интимный жест говорил о многом, но ещё больше мне сказали красные полосы на спине Аксиньи. Обычные красные полосы, которые, как и у Хрисанфа когда-то, говорили о массаже, интимности и внимании. Именно это и была милость госпожи и её подаренная близость. Слёзы побежали по моим щекам с новой силой, но я даже не всхлипнула. Мир будто распался на осколки, которые все разом воткнулись в тело. Она провела по этим полосам кончиками пальцев и Аксинья зашипела и напряглась. Не знаю, что отразилось на моём лице, но это заставило барыню убрать руки и приказать Аксинье одеться. Меня убили. Но не просто убили, а медленно расчленили, по кусочкам. Воздуха не хватало, я стала задыхаться. Сглотнув горький ком, я развернулась и ушла. Она хотела сделать мне ещё больнее, чем сделала пару недель назад, и у неё получилось. Сначала я пыталась гордо шагать. Но сорвалась на бег, стоило выйти из усадьбы. Я побежала в лес, будто за мной гнался сам дьявол. Лёгкие горели, ноги подкашивались, но я не останавливалась, а старалась быть ещё быстрее, ведь тогда душевную боль перекрывала физическая. Когда вокруг остались лишь деревья и безмолвие, я закричала. Звук вырвался из горла хриплым, надрывным воем. Чувствуя, как становится лишь больнее, а не легче, я стала кулаками молотить шершавый ствол. Рыдания и вой смешивались с глухими ударами, не облегчая ситуацию. И лишь когда сил не осталось, я уселась под пострадавшим деревом и выдохнула. Боль от разбитых костяшек пришла не сразу. Кожа на них лопнула, а кровь струилась по пальцам, падая на нетронутый снег. Я смотрела на израненные дрожащие руки, пытаясь успокоить рваное дыхание, ведь уже начала задыхаться в буквальном смысле. И чем больше я приходила в себя, тем очевидней становилась мысль, что она больше не любила меня. Всё было кончено. И эта мысль, как лезвие, резала глубже и больнее, чем ощущались ссадины на руках. Как же мне хотелось, чтобы она побежала за мной. Чтобы схватила разбитые руки и приласкала их. Обняла и сказала, что лишь испытывала меня, что всё это ложь и она любила меня все двенадцать лет. Что она любит меня и сейчас. Но я сидела одна и только мои следы вели в эту чащу. Мои следы, моя кровь на белом снегу и мой вой, эхом отразившийся в деревьях. Не знаю, сколько я так просидела. Уже начало смеркаться, когда из-за деревьев вдруг вышла испуганная Аксинья. Она подошла ко мне и попыталась укрыть овчиной, но я отмахнулась. — Уйди, — приказала я ей низким гортанным голосом, вовсе нетипичным для меня. — Лучше уйди, если жизнь дорога. Но она всё стояла надо мной, не решаясь что-то сделать. Стоило мне успокоиться, как она пришла. Злость и ревность снова подкатили к горлу и я вскочила. Она не успела отойти, я схватила её за грудки и с глухим звуком припечатала к дереву, об которое ранее разбила все руки. — Ты русского не понимаешь?! Сказала же — уйди! Ненавижу! Ненавижу, слышишь?! Почему ты?! Почему?! Мой крик эхом отдавался в лесной чащи. Понимая, что её никто не спасёт, Аксинья начала реветь. Она не дёргалась, не пыталась вырваться, лишь замерла, как пойманная жертва у которого реакция лишь одна: «Замри!». Учуяв её страх, мне, как собаке, захотелось напугать её ещё больше. — Разорву тебя на части, слышишь? Разорву! Я ведь уже убивала! Не рассказывала тебе госпожа твоя любимая? Как я за неё в драку с барином полезла, как мне спину до костей за это вспороли! А не поведала она тебе, как я этого же барина за неё и убить смогла? За неё, сука, убила его! Всё ради неё делала! Как она может?! Меня до крови хлестала, до кожи чёрной и разорванной, а потом с тобою развлекалась?! Нравится тебе милость её господская?! Нравится?! Меня снова охватила дрожь, предвещавшая новый поток слёз. Я уже не угрожала, а лишь шептала: — Я же не хотела, я не хотела... Я же люблю её... За что она так? За что? Аксинье всё же удалось накинуть на меня овчину, а затем увести из леса. — Ты где была?! — Трофим схватил меня за плечи, когда мы вернулась в конюшню. — Я даже в усадьбу ходил, дабы узнать, жива ли ты! Господь, а с руками-то что? Кровь это? Женя! Малахольная ты наша, ты где была? Что с руками? Аксинья, чего случилось-то? — Отцепись, — я отмахнулась, а затем и вовсе толкнула его в грудь: — Всё из-за тебя! Из-за тебя и Тютчева! Вы оба сломали мою жизнь! Понимаешь меня?! Сломали мне жизнь! Не подходи ко мне лучше, если жить хочешь! Я зашла в старый дом-сарай и там, в уголке на сене, свернувшись клубочком, посапывал мой уже старенький кот, который пытался лечить меня наравне с Аксиньей и Трофимом. Новые слёзы заструились по щекам, словно во мне их был нескончаемый поток. Я подошла к нему, схватила и прижала к себе, чувствуя, как влажный нос уткнулся в моё горло. Сил больше не осталось. Решив, что завтра вернусь в своё время вместе с Барином, я легла на сено и заснула крепким вымученным сном.