Моя прекрасная барыня

Утром же меня переубедил Трофим. — Не кажется ли тебе, Евгеша, что многое ты от неё сейчас желаешь? Я, может, и дурень, но видел, как исстрадалась она, когда ты запропала. Конечно, злится она! А что ей ещё прикажешь делать? С порога сразу в объятия твои броситься? Да разве ж можно опять так запросто довериться тому, кто предал? Ну, будет тебе! Не возмущайся! Знаю уже, не предавала ты, что я один лишь виновен, но мне-то легче поверить в это, нежели ей. Может, хочет она верить, вот токмо не может пока. А злится почему, так это же ясно, как день! В её очах ты предатель. Всё же двенадцать лет! Не знает она теперь, как тебя так подпустить к себе, чтобы снова ты больно не сделала понимаешь? Да и сама уже себя она потеряла! А все мы злимся, когда сами себя не понимаем! Время бы ты ей дала, да и посмотрела бы, что выйдет. А ежели сейчас уйдёшь, то лишь подтвердишь, что предатель ты. Лучше уж останься да покажи, что не так это. Целый день я размышляла над этими словами. С одной стороны — уйти, проститься и навсегда похоронить свою любовь. А с другой — безнадёжно надеяться на то, что её сердце рано или поздно растает, и она сможет снова доверять мне. Вот только оставалась Аксинья, которая склоняла чашу весов в пользу первого выбора. Моя неуверенность в себе и так была на высоте, спасибо родителям. А теперь же человек, которого я любила больше жизни, поступил так же, как и они. Но я всегда размышляла об этом, как будто не прошло тех злосчастных двенадцати лет, а ведь они оправдывали любые действия барыни. И это я могу выбирать одиночество каждый год и быть в ладах с таким решением, но это не означало, что и она была обязана так делать. Моя.. нет, уже не моя барыня, пыталась жить дальше и, наверное, любить дальше. Я открыла в ней нежность, открыла все те стороны, которыми теперь, скорее всего, наслаждалась и Аксинья. — Да нет между ними ничего! — морщась отвечал Трофим. — Ну дык, может, задеть она тебя так хотела! Ёк макарёк, не верю, что говорю это! Бабы романы крутят, а я советчиком у одной из них заделался! Трофим поддерживал меня, как мог. Не знаю, чувство ли вины давило на него и заставляло это делать, но он всегда выглядел искренним. Из усадьбы барыня не выходила, не показывалась никому на глаза. Вероятно, это было продумано заранее, ведь большинство местных даже не подозревало, что она находится там. Те, кто доступ в дом не имел, занимались своими делами, думая, что теперь пашут на Фёдора и Николая. Оно, в принципе, так и было, ведь у Салтыковой, по сути, отняли даже фамилию, не говоря уже о другом. На следующий день после моего побега в лес, я решила всё же остаться, хотя бы ненадолго, чтобы проверить теорию Трофима. Да и представить себе жизнь без неё я всё ещё не могла. Я чистила снег перед усадьбой, когда увидела, как штора в окне на втором этаже покачнулась. Там стояла Дарья Николаевна и печально смотрела на меня. Я вздохнула и сложила руки на лопате. Светлые глаза устремились на разбитые костяшки. Я не надевала перчатки, боясь занести заразу, да и нужно было дать коже воздух, чтобы побыстрее зажило. В порыве что-то доказать ей, я откинула лопату, сняла полушубок и приспустила рубаху на плечах. Кожа моя в тех местах была зелено-желтой, а где остались рубцы от пряжки, ещё и вспухлая. Я повернулась, показывая ей, как шрамы, нанесённые ею, неприятной кучей смешиваются со шрамами её палача. На мне просто уже не было живого места. Барыня скрылась из окна и задёрнула штору. Я оделась, не понимая, зачем вообще сделала это. — Может, махнём по одной? — спросил меня Трофим вечером, когда мы снова жевали горькую редьку. — Почему бы и нет. Как же я ошиблась, согласившись на это. Он извлёк из своих недр бутылку, а в ней оказалась вовсе не водка. По запаху — самый настоящий медицинский этиловый спирт с отдалёнными хлебными нотками. — Это что? — понюхав, я отшатнулась. — Почему мне этим спину не обрабатывали, когда меня высекли? — Ну, даёшь! — Трофим разлил атомную жидкость в две деревянные чашки. — Такой полугар и на раны твои? Ишь ты чего захотела! Держи, Евгеша. Нос зажми, махни разом, да закуси вот сухарём. Я задержала дыхание, выдохнула и залпом выпила то, что даже не сравнится с самогоном. Струйка адской лавины побежала внутри меня, выжигая пищевод и все остальные внутренности. В животе сразу же сделалось тепло. Уже через пару минут я сняла шапку, чувствуя красноту щёк, жар всего тела и уже заметную лёгкость в голове. — О, гляжу-ка ты уже попроще будешь! — Трофим засмеялся. — Ну, тогда давай ещё по одной. За нас, Евгеша! Что более не ссоримся мы! — За нас, дурень, — я подняла стакан и набрала в руку горсть перегорелых сухарей. Уже после этой стопки меня знатно накрыло. — Ну, красота! — Трофим вальяжно прошёлся по заснеженной дорожке, расставив руки в стороны. — Эх, люблю я зиму, Женя! Снежок белый, хрустит и глаз радует! — Холодно, — вопреки словам, я откинула шапку подальше и оттянула ворот тёплой шубы. — Дороги вечно не чищены, машины на летних резинах как черти летают, сто одежд, под которыми в автобусе и метро потеешь, а потом воняешь целый день. А ещё слякоть, серость, постоянная темнота и отсутствие солнца. — Чего сказанула — непонятно, — Трофим хмыкнул. — Ещё по одной? — Я уже всё там сожгла, — указав на живот, я икнула и поморщилась. — И печень тоже. Мы всё же решили остановится, ведь хватило и этого. И тут, как по заказу, началось музыкальное сопровождение. Трофим начал петь, хотя, честно говоря, это больше напоминало завывание незнакомых мне слов. А я же сидела, грустно подперев щёку, и жалела, что не взяла сюда телефон со скачанным плейлистом. Потемнело быстро, как и бывает это зимой. Алкоголь не давал замёрзнуть и притуплял боль на костяшках. Покачнувшись, я встала, сгребла побольше снега и закинула его за шиворот Трофима, чтобы он заткнулся и перестал выть. — Женя! — он вскочил и сразу же упал, на ходу хватая меня за ногу. Началась потасовка. Мы катались по снегу, дёргали друг друга за воротники, пытались запихнуть снежки куда только можно — за пазуху, в рукава, даже в карманы. Снег хрустел, летел во все стороны, забивался в волосы, таял на разгорячённых лицах. Почти сразу же мы устали и остались лежать на спинах, смотря в почти чёрное небо. Я вдруг захохотала. Громко. До слёз и колик в животе. Смех вырывался сам, будто неудержимый. Во мне что-то сломалось, и я уже не могла остановиться. Сияющие звёзды размылись, а по горячим щекам потекли слёзы. Я уже не понимала, смешно мне или больно, весело или грустно. — Ну, ты чего? — надо мной повис Трофим. — Евгеша! Смех становился всё более надрывным, а слёзы — всё горячее. В какой-то момент я поймала себя на том, что уже не смеюсь, а просто рыдаю. Струйки затекали в уши и терялись в заснеженных волосах. Трофим осторожно прикоснулся к моему плечу. Я вздрогнула. Его лицо нависло надо мной, совсем близко, а в глазах застыла тревога. — Неужели это конец? — хрипло спросила я, немного успокоившись. — Это всё, Трофим? Разве всё может так закончиться? — Не кончится! Вставай, Евгеша! Плечо об плечо мы сидели и смотрели на небо, а затем же он протянул мне гитару. — Сыграй своё что-нибудь, да мысли отпусти! Делать было нечего, отчего я и бренчала разные мотивы, но не пела. Запела я лишь тогда, когда на усадебную веранду вышла барыня. Уже довольно стемнело, отчего она, видимо, и осмелилась выйти, кутаясь в платок и чёрную шаль. Она опёрлась о перила и махнула рукой. Я сглотнула, боясь шелохнуться. — Пой, — шепчет Трофим и толкает меня. — Тебя вышла послушать, говорю тебе! Пой, Евгеша, как соловей пой! — Не приказывала, — пробурчала я. — Сейчас спою, а потом пальцы отрубят, знаю я. — Будто пугает тебя это! Пой, ну же! Руки ныли, но барыня будто знала и хотела даже этим доставить мне неудобство, чтобы я не забывала о боли. Я начала напевать, стараясь не смотреть на барыню, как и она на меня. Но и без взглядов мы чувствовали присутствие друг друга. Я чувствовала её ненависть, её метания, а она же — мою обиду, перекрываемую любовью. — Прошу, моя маленькая, не беги так далечеТима ищет свет - Волна.. Ты знаешь, места не сыщешь себе среди всех этих пьяных встреч. Я буду беречь тебя чаще, буду беречь тебя дольше. Думай лишь о настоящем и не пытайся о прошлом. Даже наше настоящее было не лучше этого прошлого, ставшего между нами стеной. — А за городом море и камни, ветер состриг твои кудри. Нам не остаться на равных, даже пытаться не будем. Ненависть корчится где-то, ненависть шрамом нательным. Я всё так же без света, ты всё та же... Я пою припев, стараясь держать себя в руках. Салтыкова переминается с ноги на ногу, затем потирает лоб, глаза и уходит. Она снова плачет и это знание рвёт моё сердце на части. Моя неприкаянная барыня сама себя не понимала и не знала что делать. Она терзалась от сомнений, стоит ли снова впускать меня в свои покои, свою душу. — Вот! — Трофим толкнул меня и указал на закрывающуюся дверь. — Видишь, Евгеша! Как же мечется госпожа наша! Не ведает сердце её, что делать ей надобно! И к тебе хочет поближе, голос твой послушать, глаза станом твоим порадовать, а черти внутри шепчут, что нельзя тебе верить! Вот и терзается она! — Верю, — прошептала я и вправду чувствуя это. — Ещё по одной? Завтра пожалею, точно тебе говорю. Вот Энтеросгель не додумалась в сумку кинуть, дурная голова. Где-то ещё через час, когда стояла уже глубокая ночь и мы с Трофимом возили мурку, к нам выбежала Аксинья. — Женя! Зовёт тебя госпожа наша. Немедля к ней пойди, да на ходу хоть в порядок себя приведи. Я встала, икнула, покачнулась. Да уж, то, что пил конюх, мне было противопоказано. Я становлюсь довольно открытой и бесстрашной под алкоголем, как уже показала практика. Ведь моя драка с барином и произошла под воздействием крепкого пива, которого я нахлебалась на свадьбах крепостных. Но под таким градусом, как этот, я ещё не находилась. Спасибо самогону, за то, что во мне проснулась запредельная дерзость. Аксинья, видя мой додельный вид, на секунду прикрыла глаза, а затем сказала: — Может, стоит сказать ей, что приболела ты? — Ну уж нет, — я отряхнулась и направилась в дом. — Уже плевать как я там выглядеть буду. Ты всё равно в её глазах теперь краше. — Какие же глупости ты говоришь! — она поплелась за мной. — С чего же? Если спите вместе… — Что же за ересь ты несёшь! — Аксинья перекрестилась. — Господь помилуй! — Ой, — я цокнула и махнула на неё рукой, бесстрашно поднимаясь по главной лестнице, — тоже мне святая. Ты хоть не красней в следующий раз. Меня только зачем позвали? Пусть бы дальше развлекались, я-то зачем понадобилась? Розги в соли вымочить да подать? — Злится барыня на тебя. И пусть бы ты ересь и несла, но вижу, что искренна ты, в отличии от других. — Да и толку-то, — я почувствовала стыд за гнев на эту девушку. — Ей всё равно уже. — Не правда это, уже столько раз говорила это! — Аксинья остановила меня перед дверью. — Ты знай, что я барыне лишь правду говорю, а она ко мне прислушивается. Не чувствую я в тебе змею подколодную, вот так и сказала ей, а она, вроде как, даже смиловалась. И.. наказала она мне не говорить тебе, но, знаешь, всем рискну, но скажу! Слышишь? Языком рискну и жизнью своею, но скажу тебе, что не она это порола меня! Устав от беседы, я тяжело вздохнула, опёрлась локтем о косяк, подперев голову, и размеренно произнесла: — Ты меня утомила. Во-первых, хватит врать. А во-вторых, можешь меня не выгораживать перед ней. Надое ей злиться — пускай. Мне, знаешь ли, тоже уже надоело во всём виноватой быть. Как лучше хотела, а вышло как всегда. Нет, даже не как всегда. Вышло ещё хуже. Я подняла палец вверх и снова икнула. — Несёт же от тебя, — она помахала рукой перед лицом. — Не веришь, значит. Ну и не верь, что же мне до этого. Я вообще, знаешь ли, в толк взять не могу, как же так получается, что холопша чёрной завистью к чужим шрамам дышит! — Ой, — я махнула рукой, — всё, хватит. — Ты токмо тише будь, — прозвучал знакомый совет. — Видишь ли, болями головными страдать она начала, не любит, когда перечат и кричат. — Проходили уже, — я вспомнила наставления Фёклы. — Болями страдает, говоришь? Поразмыслив, я решила, что не могу оставить её мучиться от мигреней и поспешила обратно в конюшню. Извлекла свой рюкзак, нашла ещё одну пачку Нурофена, которую не успели скормить мне после той взбучки, и двинулась в сторону усадьбы. По пути я постаралась собраться и привести себя в порядок. Стряхнула налипший снег, пригладила растрёпанные волосы, утёрла слёзы и сопли. Мир всё ещё размывался, но случившаяся истерика будто вернула немного трезвости, самую малость. Когда я зашла в будуар, то увидела не очень лицеприятную картину. Барыня у окна и непозволительно близко стоящая Аксинья. — Ну, хорошо, доверюсь я тебе, — тихо сказала Салтыкова и нежно дотронулась до руки девушки. — Поди на кухню, распорядись об ужине. Перед уходом, Аксинья поклонилась и с трепетом поцеловала тыльную сторону руки своей госпожи. Барская ладонь дотронулась до волос дворовой девки, будто благословляя. — Барыня и служанка, — громко сказала я и усмехнулась. — Анри Шлезингер. Я снова икнула, еле выговорив тяжёлую фамилию художника. Барыня нахмурилась, а Аксинья же ускакала прочь, напоследок наградив меня тяжёлым взглядом. Мы стояли молча и в какой-то момент я опустила голову. Страха больше не было, но покорность, к сожалению, так и хотела себя показать. Как же она сломала меня и как же я противилась этому. — Что с руками? — в этот раз её голос был лишён злости, но полон равнодушия. — Подралась ли с кем? — Лишь с деревом, барыня. — Чем же оно тебе насолило? — Под руку попалось. — Выглядишь так, будто с сеновала пришла. — Работала я. — Видела я, как работала ты. Песни бренчала и с Трофимом выпивала. — Так после работы же. Мы помолчали, а затем она медленно подошла ко мне. Ноздрей достиг тот самый цветочный аромат и всё, вроде как, вернулась на места свои, вот только ничего уже более не было прежним. — Принесла вам таблетки, — я протянула Нурофен. — Говорят, снова ваши головные боли вернулись. — Да, одна уж точно вернулась. Она взялась за краешек коробки, дабы наши пальцы не соприкоснулись. Я тут же убрала руку и сделала шаг назад, не поднимая головы. Наверное, в её глазах я выглядела сломленной и жалкой, но я и чувствовала себя так же. — Спиртом от тебя разит. — Мне теперь только и остаётся, что пить. Снова минута молчания. — Говоришь, десять дней прошло? — Верно, барыня. Я почувствовала, что меня рассматривают. Пусть я и скучала по светлым глазам, всё же стало неуютно. Наверное, я выглядела слишком молодой, живой и энергичной для той, кто отсутствовал в её жизни целых двенадцать лет. — Ты не изменилась, — она вернулась к окну. — Говоришь, без тебя там замерло время? — Да. Вернулась я в ту же ночь, что и пропала. Подумала, что и сюда так же вернусь. Что не заметите вы моего отсутствия. — Уж заметила. Не знаю, пошутила ли она, но у меня не дрогнул даже и уголок рта. В последнее время было совсем не до смеха и шуточек. — Я поняла, барыня. Она поспрашивала меня о заметках из блокнота, который, как ни странно, отдала ей игуменья. Всё это напоминало нашу первую неделю, когда она интересовалась вопросами о будущем. Только я больше не хотела бунтовать, кричать что-то о свободе, да и лезть к ней под каблук тоже. — Немногословна ты сегодня. — А что мне ещё сказать, барыня? Я вас люблю, а вы меня нет, — я пожала плечами, радуясь, что благодаря алкоголю могу сказать всё, что на уме, не боясь новой безжалостной порки. — Теперь вон Аксинья фаворитка ваша. Ревную ли я? Конечно. В моей жизни мы с вами клялись в любви друг другу с месяц назад. Но и вас понимаю. Двенадцать лет — целая вечность. Я бы, наверное, умерла без вас. Но каждый справляется с одиночеством по-своему. Так что ваша новая пассия меня, может быть, и расстроила, но не слишком удивила. — Зачем же ты тогда осталась? — Вы приказали, а ваше желание всегда для меня законом было. — Раз так, — Салтыкова медленно подходит ко мне, — тогда хочу, чтобы прочь ты пошла. Навсегда в этот раз. Ну, исполняй. Впервые за весь разговор я прямо посмотрела в глаза напротив. В них плескался вызов, смешанный с интересом. Она будто гадала, смогу ли послушаться или же взбунтую, как и когда-то давно. Не желая больше играть в эти игры, я развернулась и направилась к выходу. — Так и думала, — она фыркнула. Подойдя к двери, я закрыла её на замок и успела вовремя, ведь с той стороны начала стучаться Аксинья. — Скажи ей, чтобы прочь пошла, — я вернулась в центр комнаты и указала на дверь. — Давай, барыня, скажи ей! — Приказывать мне смеешь! — Смею! У меня чувство, что мне изменили! Так что, дорогая моя, смею я и не такое приказывать! Думаешь, сможешь меня ещё чем-нибудь побить?! Смерти хочешь моей?! Нравится тебе смотреть, как корчусь я у ног твоих?! — Ты бросила меня!!! — Салтыкова зарядила такую пощёчину, что меня развернуло в другую сторону. — Ты посмела бросить меня!!! Двенадцать лет боли и скорби! Я жила в чёртовой агонии из-за тебя! — Я не виновата!!! — от злости у меня, казалось, поднялся загривок. — Для меня прошло десять дней! Сколько раз уже повторять?! Я прохожу эту чёртову агонию сейчас, когда ты делаешь это! Когда вижу тебя с ней! Когда ты смотришь на меня, как на чужую! Ты была моей всего месяц назад, а уже нашла себе другую! Да пошла ты к чёрту, Салтыкова! — Месяц?! — она ткнула меня в грудь раз, а затем ещё. — Месяц?! Глаза разуй, разноголовая! Не видишь ты седину в волосах моих?! Надрывный голос, который я запомнила тихим и глубоким, пронзил уши. Худые пальцы стали нервно выдёргивать тонкие серебристые нити, коих было такое мизерное количество, что мне захотелось рассмеяться этому доводу. — Сюда гляди! — она резко поднесла ладонь к своему лицу. — Да посмотри же, что голову воротишь! Барыня указала сначала на глубокую морщинку между бровей, а затем палец скользнул ниже, к паутинке мелких линий вокруг уголков рта. —А на меня ты посмотри!!! — я схватилась за её плечи, с силой встряхивая. — Никакой седины! Никаких морщин! Посмотри, я не изменилась! Она вырвалась и оттокнула меня. Запыхавшись, мы сверлили друг друга тяжёлыми взглядами. И когда она, словно сдавшись, снова осмотрела меня и поджала губы, я подумала, что лёд тронулся. — Я не виновата, понимаешь? — моя рука поднялась в надежде, что в этот раз будет позволено коснуться желанного лица. — Мне очень жаль. Если бы я могла что-то исправить, я… — Чтобы ты знала, Женя, — моя рука была отброшена, а в тон снова закрался гнев, — ты всегда была одной у меня! Лишь тебя я любила! Я закрыла глаза и постаралась досчитать до десяти. Ссора ни к чему не привела. Пусть мы и проорались, вот только легче не стало, по крайней мере мне. Прошло пару минут. Тишина разбавлялась лишь нашим неровным дыханием. Мне даже показалось, что я протрезвела. В тот момент, когда мои глаза открылись, я увидела то, от чего сжалось сердце. Боль и растерянность на прекрасном лице. — Сколько надеялась я, сколько испытала всего, — зашептала она. — Семь лет не ведала, где ты и как. Сбежала ль или ж убили. И оплакивала тебя каждый день, и хоронила в уме, а после гневалась. Да так гневалась, что стыдно становилось перед Господом, что столько злобы в себе носила. Молилась я каждый день, каждый час за возвращение твоё. А когда ты не приходила, то за здравие твоё оставалось лишь у Господа просить. А потом мне поведали правду и поняла я всё. Ты во время своё попала, да ко мне решила не возвращаться. Не знала я, что хуже: что померла ты там на дне морском или же что решила без меня жить. А теперь? Вернулась ты, да и потребовала всего сразу. А я ведь столько раз тебя и похоронила от незнания, и убила от ненависти. Я не знала, что сказать. На душе стало так тоскливо и печально, что захотелось выброситься с окна. — И сейчас мне так хочется злиться на тебя, — меня схватили за грудь и встряхнули. — Показать всю ту боль, что пережила и я. Хочу, чтобы и ты так страдала, понимаешь? Хочу, чтобы поняла ты, какого мне было! — Я страдаю! — простонала я, чувствуя, как бегут слёзы безысходности по щекам. — Разве не видишь ты, что страдаю?! Думаешь, легко мне это слушать?! У тебя хотя бы надежда была! У тебя было хотя бы это! А у меня этого нет! Я смотрю в твои глаза и вижу в них ненависть! Вижу, как ты ненавидишь меня и желаешь моей смерти! У меня нет надежды, разве ты не понимаешь?! Думаешь, какого мне смотреть на твоё отвращение ко мне, когда я всё ещё люблю?! Вырвавшись, я вдруг прочувствовала безвыходность этой ситуации. Она хоронила меня, мысленно убивала и уже сто раз простилась со мной. Я надеялась на любовь, на хороший исход, а теперь же, осознав реальность, захотелось утопиться по-настоящему. Мысли стали съедать изнутри так быстро, что уже через мгновение я потеряла способность сосредоточиться на чём-либо. Комната расплывалась, воздуха не хватало, а плохие мысли всё множились и переплетались, не оставляя сомнений, что всё кончено. В надежде их заглушить я подлетела к камину и со всей дури ударила по нему. Раз, второй, третий. Я не останавливалась, а пострадавшие до этого руки немели и слабли от боли. — Дура! — барыня уже стояла позади и пыталась остановить меня. — Прекрати! Дурная! — Тебе же нравится, когда мне больно! — я вырвалась и отскочила. — Так наслаждайся! Я словно вернулась в детство. Туда, где мои чувства, не задумываясь, растаптывали так часто, что в какой-то момент от них, казалось, ничего и не осталось. Её слова били точно в цель, вскрывая старые раны и оставляя новые. В этот момент самый жуткий кошмар, который я старательно отгоняла от себя, обрёл плоть и кровь. Хотелось вырвать собственное сердце. Превратить его в холодный, безжизненный камень и засунуть обратно в грудь. Возникло отчаянное желание никогда больше не подпускать никого близко. Никогда не доверять. Никогда не позволять себе чувствовать так глубоко, так беззащитно. — Хочешь, чтобы страдала я? В один шаг я оказалась рядом, схватила её руку, сомкнула тонкие пальцы в кулак и резко ударила им себя в грудь. — Ну, бей! Ты ж этого хотела?! — повторив ещё удар, я приложила больше силы. — Бей, говорю! Чего стоишь?! — Женя, — барыня попыталась разжать пальцы, но моя хватка была стальная. — Перестань! — Может легче тебе станет?! Бей! — Прекрати! Я оттолкнула её и оглянулась. Комната расплывалась, голова кружилась, отчего начинало тошнить. Захотелось лечь и умереть. Закрыть глаза и ощутить пустоту, которая вытеснила бы адскую боль изнутри. — Женя, — зовёт меня барыня, но я отмахиваюсь, ища что-нибудь. — Не могу больше чувствовать это, — шепчу я. — Господь, не могу так больше. За что же ты так со мной? Боже, я ведь как лучше хотела. Смерти хочешь моей, значит, да? В крови моей умыться жаждешь? Тогда закончим это. В фокус моего взгляда попала кочерга. Быстрым шагом я подошла к ней и схватила. Тяжёлая, чугунная, почти как та, которая пробила черепушку барина. — Возьми, — я протянула её барыне, — давай же, это просто. Замахнулась без прицеливания и просто... — Ты совсем ума лишилась?! — она выхватывает кочергу и бросает её куда-то в бок. — Не хочешь грех на душу брать? Тогда я сама. Я, честно, не знаю, правда бы я это сделала или это была такая манипуляция, но факт оставался фактом. Я бросилась к окну, а она за мной. Барыня вцепилась в мою спину и потянула на себя. — Отпусти! — Женя, успокойся! Прошу тебя, хватит! — Не могу так больше! Не могу! Любимые руки, те руки, которые обещали мне самый настойщий рай, больше не успокаивали. Пальцы сжимали мои локти и тянули. Я так хотела отдаться им, так хотела просто податься назад и, наконец, сдаться. Но агония беспросветной безнадёжности разрывала душу. Я снова дёрнулась к окну, желая завершить эти муки, и меня так же сильно дёрнули назад. Мы завалились на пол. — Что же ты творишь, окаянная?! — То, чего ты так желала! Отпусти! Салтыкова лежала на полу, а я на ней. Сквозь рубаху чувствовала, как во все мои раны на спине больно впиваются острые углы корсета. Она держала мои локти так крепко, что я не могла вырваться, как бы не пыталась. — Господи, прошу тебя, — голос мой сорвался и изо рта начала литься бессвязная речь: — Прошу тебя, отпусти меня и я больше не вернусь... Никогда больше не потревожу тебя, барыня. Никогда, слышишь? Клянусь, никогда больше... только отпусти меня, пожалуйста. Прошу тебя, Даша, прошу, пожалуйста... не могу больше чувствовать это... не могу видеть твою ненависть... Боже... Боже мой, это ведь хуже смерти... лучше бы я умерла, чем чувствовать это... лучше бы умерла... — Евгеша... Её дыхание коснулось моего затылка и мне захотелось завыть. Неужели всё вот так и закончится? Сил вырываться больше не было. Слёзы текли ручьём, руки дрожали. Я прикрыла глаза, пытаясь успокоиться. Нужно было лишь дать ей понять, что я снова в трезвом уме и могу себя контролировать, а затем уйти. Тихо уйти, не оглядываясь. Поцеловать родного коня в пятак, пожать руку Трофиму, взять камень, верёвку, но обязательно забыть про нож. — Думаешь, не жалею я? — вдруг прошептала она и моё сердце ёкнуло. — Каждый день корю себя за то, что сделала. Будто в то время вернулась, когда уздечкой тебя чуть насмерть не убила. Говорила ты, обещала мне, что не повторится это. А оно ведь не токмо повторилось, дак ещё хуже стало. Помню я всё сейчас, тогда не помнила, а сейчас помню, Женя. Каждый удар, каждый крик твой, каждый вздох. Помню, как злобно мне было и как легче не становилось. От этого ещё больше била, а лишь хуже себе делала. А потом, когда увидела тебя синюшную на день следующий, когда в лихорадке ты металась, думала руки на себя наложу. Эти же руки, которые сотворить с тобою такое смогли. — Зачем ты говоришь всё это? — еле-еле смогла вымолвить я, стараясь даже не дышать, чтобы ненароком не вдохнуть эту легкомысленную надежду. — Разве не понимаешь ты? Повернись ко мне. Я отрицательно покачала головой. Нет, ни за что. Снова увидеть равнодушие в светлых глазах? Снова смотреть, как когда-то родные губы произносят разрывающие душу слова? Снова смотреть в лицо страху? — Повернись. Она приказывает, но это звучит слабо, будто тоненький отголосок когда-то властной барыни. Но всё же слушаюсь. Я поворачиваюсь, упираясь локтями в пол. Она тут же кладёт ладони на мои рёбра. Я не знала, что будет дальше, оттолкнут ли они меня или же наоборот притянут ближе. И это незнание, что же будет дальше, заставило меня отвернуть голову. — Я больше ничего не понимаю, барыня, — я попыталась встать, но она удержала меня. — Отпусти, не могу больше быть так близко к тебе. Ты рвёшь мне душу. Мне было так больно так чертовски больно, что организм просто начал кричать : «Не смотри! Беги! Спасайся!». Но она держала меня. Держала, молчала и всхлипывала. — Не понимаю, почему ты плачешь. В кабинете тогда ты плакала, да и сейчас. Я же и сама не сдерживала слёзы. Они капали на пол и мне было так стыдно. — Думаешь, просто мне? — она с силой повернула моё лицо к своему. — Думаешь, не страшно мне за тебя? Всегда несломленность твоя нравилась и как ты сама её укрощать готова была ради меня. А там, в кабинете, увидела я, как ты боишься гнева моего, как трясёшься от страха. Сломала я тебя. Убила в тебе то, чем сама же и восхищалась. — Нет, убила ты меня тогда, когда спину Аксиньи показала. Стоило мне вспомнить это, как я снова захотела встать, но ладони всё так же притянули меня обратно. — Разозлилась я на себя, что слёзы по тебе снова лью. Думала, полегчает, ежели тебе снова боль причиню. Но опять лишь хуже сделала. Я только тогда и поняла, когда ты ушла, только тогда я и поняла, что не ненавижу я тебя, что не хочу твою агонию видеть, ни душевную, ни настоящую. Как же запуталась я в себе, ты появилась и я не знала, что чувствовать к тебе надобно. Столько времени прошло, столько пережила я, но люблю ли тебя? Не ведаю я больше, знаю лишь, что ненавистью не пылаю. Не знаю, нужно ли мне было радоваться тому, что меня больше не ненавидят? Точно знаю, что я расстроилась тому, что меня больше не любят. Конечно, она не сказала это именно так, но посыл был дан. Нет, я не «расстроилась», а просто почувствовала выстрел куда-то ниже ключицы. — Как сладки были твои речи, — я встала и помогла ей подняться. — И какую же горечь они оставили после себя. — Поцелуй меня, — вдруг попросила она. — Прошу, поцелуй меня сейчас же. Знать хочу, что чувствую к тебе. Убедиться хочу в выводах своих нелёгких. Поцелуй меня, Женя. Выводах? Я сразу же отошла к камину, хватаясь за него одной рукой. Взглядом зацепилась за опухшие и посиневшие костяшки. — Чего же ты ждёшь? Чего мнёшься? — она подошла ко мне. — Боюсь, Даша, — прохрипела я, — выводов твоих. Я сжала каменный край камина, сосредотачиваясь на ноющей боли. Барыня тянулась ко мне, но я отворачивалась. — Евгеша... — Нет, — я покачала головой, — не вынесу, если ты... если ты скажешь... — Кажется мне, — сколько же мольбы было в её голосе, — знаю я, что скажу тебе. Прошу, поцелуй меня. Так долго я ждала тебя, не могу больше, Женя. — Дай мне минуту, — я даже не могла смотреть на неё, настолько мне было больно и страшно. — Дай мне пожить с этой надеждой ещё минуту. Несмотря на полностью разбитое тело, я всё ещё надеялась, что с моим сердцем она не посмеет так поступить. Медленно и неспешно она повернула моё лицо к своему. Нос с нежностью прошёлся по носу. Я покачала головой и отвернулась, но настойчивая рука вернула меня обратно. Горячее дыхание коснулось губ и, не в силах больше сдерживаться, я закрыла глаза, отдаваясь неизвестности. Той неизвестности, которая была наполнена страхом и будущей агонией. Но когда барыня страстно сплела наши языки, в ту неизвестность начал прорываться лучик надежды. Она целовала меня так рьяно, что в какой-то момент я даже почувствовала напористость той самой Салтыковой, которая ночами шептала об отданном мне сердце. Оторвавшись друг от друга, мы соединились лбами. Она молчала. Я отклонилась, ожидая худшего. Почувствовав, как сердце начинает трескаться и распадаться на осколки, я стала задыхаться. — Что скажешь? — с хрипом вырвалось из меня. — А ты как думаешь? — Можно без загадок? — И то верно, — она вдруг осторожно улыбнулась, — дурные же их разгадывать не умеет-то. Я бы рассмеялась, но пережив такую гамму эмоций не поняла ни шутки, ни её слов, ни действий. В светлых глазах вдруг появилось то, что я хотела видеть в самом начале нашего воссоединения. Нежность и что-то ещё, что-то светлое и прекрасное, что загоралось когда-то давно при виде меня. — Надо было не бить тебя, а целовать. Тогда бы я поняла, тогда бы я сразу всё поняла. — Ты... ты... барыня, просто скажи. Внутри меня неожиданно заиграло странное чувство. Сначала оно было едва уловимым, как лёгкое покалывание в кончиках пальцев. А потом стало медленно разливаться по венам. Надежда? — Скажи нормально! — я отошла от неё. — Не могу больше в игры эти играть! Не видишь ты, что с ума уже схожу? Ответа не последовало. Барыня просто снова припала к моим губам, сминая их в яростном поцелуе. Она хваталась за мои плечи, шею, лицо так цепко, будто боялась, что я снова пропаду. — Что ты чувствуешь? — прошептала я сквозь поцелуй. — Ты любишь меня? Скажи, ты любишь меня? Она отстранилась, снова начиная плакать, и закивала. Тонкие пальцы цеплялись за плечи, а хрупкое тело жадно прижималось к моему. А затем и вовсе громко зарыдала мне в шею. Нет, завыла. Завыла так, что эти вибрации пронзили моё тело. И, прикрывая глаза, я выдохнула с облегчением. Почувствовала, как расслабляются напряжённые мышцы, как дыхание становится ровнее, а в груди расправляется что-то давно сжатое. Если честно, у меня даже не было сил обнять её в ответ, настолько меня измотала эта ссора. Я просто стояла и вникала в то, что теперь снова можно начинать радоваться солнцу, воздуху и жизни. Не знаю, сколько мы так простояли, но когда весь вверх моей одежды пропитался её слезами, а она же подуспокоилась, я снова прошептала: — Ты любишь меня? — Перестать бы никогда не смогла, — тихий ответ. А затем дверь в комнату вдруг начали выламывать. Мы отскочили друг от друга, смотря, как лопается дерево и выворачивается замок. — Мама! — залетел к нам взъерошенный юноша. — Мама, они едут! Почему ты не открывала? Ты плачешь? Обождёт! Нам срочно нужно спрятать тебя! Они всё узнали! Весь конвой едет, мама! — Умолкни! — зашёл Николай. — Прятать смысла не имеет, ведь они всё знают. Всю усадьбу перевернут! Что, не знаешь их? Надобно продумать, куда вас увезти, матушка. И как это сделать так, дабы никто не узнал, ведь тогда полетят головы не только наши, но и настоятельницы. — Как узнали? — Салтыкова побелела. — Тютчев к вам решил наведаться в камеру, — Николай нетерпеливо взмахнул рукой. — Небось речи свои дьявольские хотел вам напоследок зачесть! Этого лебзю впустила одна послушница и охранник, за плату хорошую, конечно же! Увидел он узницу незнакомую, да и хай поднял. Теперь, матушка, казнить нас всех едут, ежели найдут вас. — Нужно думать, — паникуя, Фёдор подбежал к окну. — Пропасть вы должны, мама! Пропасть! Иначе отсечение головы или того хуже! Всем нам! Всем! — Вещи собирайте, — Николай схватил брата. — Обдумаем, что делать дальше. Они ушли, оставляя нам раскрасневшуюся Аксинью. Девушка, наверняка, слышала всю нашу ссору. Барыня присела на кушетку и потёрла лицо. Аксинья стала бегать по комнате, собирая вещи, а я же смотрела на лежавшую на ковре пачку Нурофена. — Есть одна идея, — вздохнула я, — но вам она, барыня, не по душе придётся. Через пару часов после прощания с мальчиками, мы стояли рядом с прудом, покрытым льдом. Трофим медленно долбил его и этот звук, казалось, предвещал наше прекрасное будущее в новом мире. — Я не вижу выхода иного, чем этот. Мальчики твои уже большие, у них своя жизнь. Историю изменить нельзя, а значит им придётся продать это имение. Куда они тебя денут? Не станут же прятать всю жизнь? Как бы грубо и жестоко это не звучало, но собственная мама для них станет обузой. Они и так спасли тебя, и так дали свободу, несмотря на опасность. Опасность, которая станет реальной, если ты не скроешься. Их же поубивают, понимаешь? Она кивает. — И, если ты чувствуешь ко мне то же, что и двенадцать лет назад, то мы будем счастливы, обещаю. Я буду с тобой рядом, как там, и в горе, и в радости. Я буду за твоей спиной тенью стоять, оберегать от всего. Она всё кивала и мне показалось это подозрительным. Трофим подошёл к нам и вопросительно посмотрел на Салтыкову, а затем отошёл. — Сердце, оказывается, не забыло и никогда забыть не сможет, как биться ему надо при виде тебя, Женя, — вдруг сказала она, повернувшись и осторожно взяв мои щеки в холодные ладони. — Двенадцать лет тебя ждала. Понимаешь? Двенадцать, Женя. Ни год, ни два, ни семь, ни десять, а двенадцать. Я всё время тебя ждала и дальше бы продолжила, не появись ты сейчас. Думала я, ежели страдания тебе причинить, то легче на душе станет. Но лишь хуже мне, Женя, лишь хуже. Себя простить так и не смогла за день тот, когда руки мои тебя так наказали, как Мартынов не смог. Ладони выжечь свои хочу, дабы никогда они не посмели на тебя более подняться. — Ты.. чего? — внутри меня похолодело. — Барыня... — Люблю тебя, Женя, — её лоб прислонился к моему. — Как же люблю, знала бы ты. Как же ждала я тебя, днями и ночами молилась Богу о нашей встрече. Хотя бы одной, маленькой и быстрой, так мне тоскливо по тебе было. Как же мне было без тебя, Женя, не смогу теперь года эти печальные с памяти смыть. Сердце моё почернело от злости, от злобы на тебя, и никогда себе простить этого не смогу. Жить с этим буду, помнить всегда о дьяволе внутри себя буду, ибо заслужила я. До меня вдруг дошло, к чему всё велось. — Посмотри на меня, Женя. — Нет, не начинай, — я покачала головой и вырвалась. — Нет! — Посмотри на меня! Что видишь ты? Немолода я уже, седины с каждым годом всё больше, что в зеркало смотреть страшно. Душа моя и вовсе такой чёрной сделалась, что даже глаза не светлые более! Посмотри же на меня! Женя! — Не смей! Не смей говорить всё это! — Ты чистая душа, — светлые, именно светлые глаза, вовсе не почерневшие, блестели от невыплаканных слёз. — Ты свет, который я всё потушить пыталась! Не заслуживаю я тебя больше, Женя. Отпускаю я тебя на волю твою и следом не пойду. Мои руки лишь ярость плети теперь знают и недостойны они в нежности к тебе прикасаться больше, да и позабыли они какого это. Я же погублю тебя, молодую и дурную. Когда волю твою сломала, не смогла простить себе. Всё я поняла, всё узрела, не смогу больше властвовать над тобой, не заслуживаешь ты этого. Тьма мною созданная лишь моей ямой и будет, а тебя туда за собою потянуть не смогу и не проси. Уходи, Женя, прочь поди, но помни меня. Слышишь? Помни барыню свою, ту, которая лишь нежность к тебе знала. Помни о любви нашей, Женя, не забывай. Я покачала головой и даже усмехнулась, намереваясь высказаться по полной. Намереваясь остаться, даже если прочь погонит, вот только сделать этого мне не дал Трофим. Барыня отвернулась и мой лучший друг, мой неродной брат, в очередной раз схватил меня и понёс к проруби. — Трофим!!! — я заорала неистово. — Козёл! Отпусти! Не прощу, понял?! Не прощу никогда! Отпусти! — И меня помни, братца своего! — громко сказал он надтреснувшим голосом. — Всегда о тебе думать буду, Евгеша, а ты лишь иногда вспоминай! Я кричала и стучала по его спине, но он не дрогнул. А барыня, моя любимая, прекрасная барыня, стояла там и смотрела на меня. Верёвку я разрезала сразу же, но Трофим топил меня до тех пор, пока я не исчезла. Последнее, что я смогла увидеть в XVIII веке — слёзы Салтыковой.