Моя прекрасная барыня

Жизнь была прекрасна до поры до времени, вот только, как оказалось, не всё то рай, где покой. Прошёл всего месяц с того момента, как мы надели кольца, и наступила первая буря. В одно солнечное и прекрасное утро я стояла на кухне и пыталась приготовить японский омлет. Надежда была на «удивить» барыню чем-то новым и, возможно, даже вкусным, а также выиграть спор с Юлией, которая была отчего-то уверена на сто процентов, что у меня ничего не получится. Благо, эпопея с ревностью давно закончилась, и теперь она официально являлась близким другом семьи. Если бы у нас с барыней появился ребёнок, то Юля бы стала крёстной, я была уверена в этом так же сильно, как и сама Юля в мою неспособность сделать необычное блюдо. И, как настоящие друзья, мы часто спорили о талантах друг друга. Первый блин вышел комом. И я говорю буквально, ибо первый омлет получился как та самая непривлекательная ржаная запечённая лепёшка из XVIII века. Но несмотря на такой валандайский (как сказала бы барыня) перевод продуктов, настроение было прекрасное, ведь как оно могло быть другим, если ты проснулся рядом с любимым человеком? Тем самым, с которым у тебя, казалось, не было шансов на «непозволительную роскошь». — Ты пахнешь, как любовь, с первого прикосновения, — пела я. — С первого-первого-первого пьяного сообщения... Омлет в сковороде начинает схватываться, и я внимательно мешаю его лопаткой, как это делает девушка в видео. Оно зависает в десятый раз за одиннадцать секунд, но мне хватает и этого. Радость от того, что у меня получается что-то такое необычное и замороченное, наполняет душу светлым позитивом, который так трудно отыскать людям в последнее время. «Радуйтесь мелочам!», «Все проблемы в голове!», «Измените отношение к жизни — измените жизнь!» — кричали люди, не жившие в этом году. Но вот омлет сворачивается в идеальную трубочку, и я начинаю почти что счастливо пищать от такого незначительного события, как и рекомендуют психологи-маркетологи-экстрасенсы. Ещё чуть-чуть, и можно будет отправлять Юлии фотографию сего произведения искусства, а после с позолоченной ложечки накормить им некую изнежившуюся дворянку. — Ну, Волконская, — шепчу я, — ну, погоди. Я почти заканчиваю, как в спальне раздаётся истошный крик. — Женя!!! Сердце уходит в пятки. Я срываюсь с места, вбегаю в комнату и замираю с лопаткой в руке, не зная, чего ожидать. Взъерошенная Салтыкова вскакивает с постели и тут же рьяно кидается меня обнимать. — Ты чего? — в непонимании я осматриваю комнату, затем пытаюсь осмотреть и её саму. — Барыня, ты чего? Ты хочешь меня заикой сделать? — Господь, Евгеша, — шепчет она, а затем вдруг хватает мои щёки и хаотично целует лицо. — Господь, прости меня! Я жду продолжения, прижимая её одной рукой, а второй покрепче сжимая лопатку, на всякий случай. Ну, вдруг это паук или таракан, кто знает. Но барыня лишь крепче жмётся ко мне и начинает плакать. — Ну-у, Дарья, ты чего? Что случилось? Ты скажешь мне или как? — я снова осматриваюсь. В комнате ничего не поменялось с того момента, как встала я сама. Тут до меня доходит: — Кошмар приснился? Она кивает, и я чувствую, как часть футболки на плече быстро пропитывается влагой. — Блин, я так испугалась, — я прикрыла глаза, чувствуя тепло её тела и медленно успокаиваясь. — С тобой ни один день не проходит спокойно. Она всё плакала, и я растерялась. Неужели сон был настолько плохой? — Что приснилось? — Не скажу, не заставляй, — меня крепче сжимают, почти до хруста костей. — Господь, сколько же меня это мучить будет? Разве страдания те не искупили грехов ужасных, что вершила я? В церковь пойдём, исповедаться желаю. Слышишь? Собирайся, Евгеша, собирайся немедля. — Какие грехи? Ты опять про те ссоры, которые заканчивались плохо для моего здоровья? Уже сто раз обсуждали, барыня, было и было. Она молча отстранилась, а затем удивлённо принюхалась. — Твою ж… — я снова срываюсь с места. Что стало с омлетом, думаю, вы понимаете. Спасибо, что вместе с ним не сгорела и квартира. «Время завтракать, а от тебя ни слуху ни духу, ни фото обещанного омлета. Проиграла ты, Орлова» — приходит сообщение, когда я раздражённо сбрасываю угли со сковороды в мусорный пакет. Барыня молчала всю дорогу, как бы я ни допытывалась, о чём же был этот сон. Понятное дело, что обо мне, ведь она проснулась с моим именем на устах. Да и эти её слова про «ужасные грехи» снова намекали на повторяющуюся из раза в раз проблему, которая в простонародье называется чувством вины. Но почему сейчас? Ведь ничего не предвещало очередной такой беды. Лупила она меня с полторы недели назад и всё это, как всегда, являлось обоюдным желанием. По крайне мере, мне так казалось. Ни шрамов, ни ранок, ни слёз. На следующий день я пошла на работу с широченной улыбкой на лице и знаю, что у моей барыни была такая же, когда она вставала с кровати. Или это было что-то другое? — Я же теперь постоянно буду думать об этом. — Ежели сны рассказывать, то сбываться начнут, а мне такое не надобно. — Не верят православные в приметы, — парировала я. — Не суеверные мы, разве нет? Барыня молча заходит в Казанский собор на Красной площади, даже не придерживая для меня дверь. Всё, чтобы не отвечать на заданный вопрос, режущий глаза правдой. Молилась она долго и даже очень. Я нашла скамеечку в углу и, присев, стала рассматривать всех гостей столицы, которые не особо понимали правил христианского приличия в храмах. Индусы громко галдели, китайцы смеялись, а девушки-иностранки ходили с непокрытой головой, пальцами показывая на иконы. Вот только восхищение в глазах светилось буквально у каждого, что грело русскую душу. А затем моя Дарья Николаевна, вся одетая в чёрное, словно вдова из прошлого века, подходит к священнику и небольшому алтарю, целует крест и начинает что-то очень тихо рассказывать батюшке. Тот сначала хотел перебить её и, кажется, уйти, но она оказалась вполне настойчива в своей просьбе. «Не с той связался» — улыбаюсь я про себя и тут же прогоняю такие мысли из головы, под многочисленные взгляды святых. То, что она ему говорила, длилось даже дольше, чем её предыдущие молитвы. Я даже начала гадать, не рассказывает ли она ему своё происхождение и всё то, что случилось с нами. Тогда можно было бы сразу же вызывать скорую, полицию, МЧС и психиатрическую больницу на колёсиках. Я пыталась всмотреться в лицо батюшки, но они стояли в отдалённом углу, склонившись друг над другом, отчего сложно было что-то разобрать. Через время до меня доходит, что она исповедуется. И исповедовалась моя барыня так долго, что у меня от голода заурчал живот, а затем и вовсе начало клонить в сон, ведь кофе я попить не успела. И я уже засобиралась сбегать за ним, как священник вдруг накрывает её голову епитрахилью, зачитывает молитву и отпускает. Барыня целует крест и возвращается ко мне. — Надеюсь, это было не про нас? — спросила я, когда мы вышли. — Ну, знаешь, вдруг что-то изменилось сегодня. Ты просто настолько долго замаливала грехи, что мне даже не верится, что у тебя их такое количество. — Ты ведь знаешь, любовь к тебе — не грех и не порок, — она взяла меня под руку, и мы негласно решили прогуляться по площади. — Как красиво здесь стало, не находишь? Особенно, ежели смотреть отсюда, а не с эшафота. — Боже, — я вспомнила её, прикованную к позорному столбу, — когда увидела тебя... Как же я себя ненавидела. — В прошлом всё, — она чуть задрала подбородок и сощурилась от солнца. — Но честной быть, думала тогда, что умом всё же тронулась. Увидела тебя и осознала, что здравие-то своё подрастеряла. Зато как сладко было перед заключением тебя видеть, знала бы ты. Так ждала я тебя, что дажеть этим призрачным видением душа упилась, да и успокоилась. Пустые глаза, мешки под глазами, трупный цвет кожи и анорексичная худоба. Вспоминая больше призрака, чем человека, я прижала любимую руку ещё ближе к себе. — Знай, что я очень жалею. Никогда себя не прощу. — Я ведь простила, дак и ты будь добра. Мы остановились чуть поодаль от Лобного места. Толпы людей проходили мимо, иногда останавливаясь и обязательно заглядывая внутрь каменного круга. — Зато себя ты так и не простила, — я повернулась к ней. — До сих пор перед сном то шрам на брови целуешь, то лопатку, где от пряжки полоса осталась. Раз себя винишь, то почему я не должна? Именно мои действия и привели к той ссоре. В этой цепочке событий ты будешь ненавидеть себя за одно, а я — за другое. Вопрос только в том, когда мы отпустим это? — Ты же хотела как лучше, — светлые глаза избегали моих, что являлось тревожным знаком, — а я... а я же желала худшего для тебя. Как вспомнится мне, как лютовала я безбожно, как просила Господа чертей на тебя наслать… Сравниваешь ты сейчас то, что никак не равно. Она отстранилась, но я быстро спохватилась и прижала любимое тело к себе. — Ну, будет, Дарья Николаевна, — я потянула её в сторону ГУМ, — долго ещё вспоминать это будешь? Триста лет прошло! На самом деле, в последнее время мы жили вполне спокойно, и то, что она снова подняла эту тему, являлось делом странным и совсем неправильным. — Понять я не могу, Евгеша, — барыня вдруг остановилась и серьёзно посмотрела на меня. — Как же ты после такого не просто простить меня смогла, но и любить продолжила? Я опешила. — Что случилось? Барыня, полгода прошло, зачем опять это вспоминаем? Она снова прижалась ко мне, и мы продолжили путь. Каким же странным и неправильным казалось её поведение. — Твой кошмар, — пораскинув мозгами я пришла только к одному выводу, — это он виноват, верно? Что там было? Та ссора или же что-то ещё? — Не хочу говорить о нём и более думать тоже. — Мало того, что у меня сгорел прекрасный омлет, которым я могла бы утереть нос Юле, так ещё вдруг неожиданно возникли сомнения в моей любви. Теперь я обязана знать, что там было, а если дело не в нём, то я жду объяснений. — Сомнений нет, поверь. Просто в толк взять не могу, как же ты чувства свои сохранила после той лихости моей. — Примерно как и ты после двенадцати лет, половина из которых прошла в тоске и боли, а другая же в гневе и смирении. Конечно, лютовала ты, а как иначе? Барыня, если бы ты пропала на такой долгий срок, не знаю, что бы сделала я сама. Почему мы обсуждаем это? Боже, я правда не могла понять, отчего же эта ситуация снова начала вырастать стеной между нами. Салтыкова отпустила мою руку и вдруг остановилась в своей прекрасной задумчивости, а я же отошла подальше, что послужило поводом для незнакомого парнишки подойти к ней. Очень молодой, высокий, худой и веснушчатый, он протянул маленький микрофон прямо к её лицу. Тут же рядом образовался его друг, держа телефон с включённой камерой. Я подняла палец и открыла рот, намереваясь перевести их внимание на себя, но затем здраво рассудила, что такая встряска, возможно, поможет Салтыковой забыть плохие мысли. Блогеры. Я усмехнулась и засунула руки в карманы пальто. Дарья Николаевна вздёрнула бровь, смотря на маленький шарик, который так и норовил ткнуть ей либо в глаз, либо в нос. — Вы не против ответить на вопрос? — она не успела и рта открыть, как он сразу же продолжил: — Какой последний фильм или сериал вы смотрели и понравился ли он вам? Ну, вот и настал тот час, когда я смогла бы узнать правду: смотрит ли она наши любимые сериалы без моей компании. Светлые глаза обратились ко мне, ища спасение, но я пожала плечами и улыбнулась. — Не помню, — резко ответила она, — но, точно не понравился. — О чём он был? — Не помню. Она врала, уж это я раскусила сразу. — Ну, хорошо, — буквально на секунду парень растерялся, а затем быстро собрался и задал следующий вопрос: — А какой последний запрос вы вбивали в поиск? — Не помню. — Посмотрите? Она тяжело вздыхает и достаёт телефон. Проходит меньше минуты, они оба смотрят в экран, а затем лицо парня принимает удивлённое выражение, а барыня же бледнеет. Она быстро убирает гаджет в карман, отталкивает руку с микрофоном и указывает на снимающую их камеру: — Ежели увижу где — найду. Пошли вон. Они уходят, задевая меня плечом. Напоследок он тихо говорит своему другу: — Там такие запросы, бро! Вот это был бы контент! Я нахмурилась и подошла к уже суровой госпоже. — А что там у тебя? — Никаких непотребств, — ответ был дан ещё до того, как я успела закончить вопрос. — Давай зайдём уже, пока опять кто со своими глупостями не подошёл. — Имей ввиду, нам тут даже на носки денег не хватит. Спустя стаканчик кофе я всё же спросила: — Так что случилось? Про сериал ты соврала, это я почувствовала. Но ладно, знаю ведь, просто признаваться не хочешь, что без меня их смотришь. Но что с браузером? Я была не из тех людей, кто полезет в чужой телефон без разрешения. Скажу больше, я не полезу в него даже с ним. Но фраза парня о странной истории запросов задела моё неуёмное любопытство. — Ничего там нет, сказала же. И не врала я. Право, не упомню всех названий этих. Она солгала в тот день в очередной раз, только уже не незнакомцу, а любимой мне. Я решила отпустить ситуацию, ведь разве это было так важно? Но, как поняла позже, очень важно. Нужно было настоять на этом разговоре, ведь тогда бы он состоялся сразу. Вот вам непрошеный совет — если вы в чём-то сомневаетесь, касаемо ваших отношений с другим человеком, то обсудите это, не запираясь в чувствах и не закрываясь в себе. Так вы сможете избежать того, что настигло нас. В тот день я пожала плечами и отступила. И именно с того дня и началась новая проблема, устроенная нам с барыней ею же самой. Нет, наверное, проблемой это являлось лишь для меня, но я была уверена, что глубоко внутри страдала и она сама. А может и не слишком глубоко, ведь с самого начала её странного поведения для нас двоих было ясно, что оно стало в корне неправильным. Она вдруг начала меняться в прекрасную, добрую, душевную и просто самую милосердную женщину, которую я никогда не смогла бы представить на месте Салтыковой. Барыня, как настоящий обычный человек, постепенно стала забывать свои дворянские корни. И если для неё это являлось хорошим знаком, ведь быть госпожой в XXI веке это был прямой путь в психиатрическую больницу, то у меня же вызывало тревогу. Я думала, что знаю причину её изменений, ведь ниточки с того дня связались в логичный клубок. Скорей всего, у нас снова началась эта тема под громким названием: «Как же я могла прикладывать к тебе руку в гневе?». Только в этот раз, по неизвестным причинам, сия мысль настолько сильно укрепилась в темноволосой голове, что барыня действительно стала меняться. Дворянка с голубой кровью, та самая богатая помещица из XVIII века начала переставать вести себя так, как ей было положено по статусу рода. Она стала извиняться за какие-то мелочи, в которых раньше винили меня. Прекратились грозные взгляды и угрозы, от которых всегда тяжелело в животе. Жизнь стала казаться пресной всего лишь за одну неделю. Я, конечно же, пыталась пресечь все мрачные раздумья на корню. Но сколько раз я начинала серьёзный разговор — столько же раз меня затыкали. И если по первой она прикидывалась той, кто не понимает о чём велась речь, то затем же стала просто отмалчиваться и отмахиваться. Сначала я восприняла это как игру. Игру, в которую, как я думала, мы больше не будем играть. В моей голове она называлась: «Вызвать Салтычиху». — Оно мне нравится. Салтыкова крутится возле зеркала. Да, платье в пол бордового цвета, который так неизменно всегда подходил её бледности, смотрелось на хрупкой фигуре просто потрясающе. Нет, волшебно и невероятно. Настолько, что у меня перехватило дыхание, стоило ей открыть шторку в примерочной. И это была моя дама сердца. Моя и только. Эта мысль всегда заставляла задуматься о том, насколько же я оказалась везучей. Но, собравшись с духом и послушав демона с левого плеча, я указала на разрез на бедре и выдала на одном дыхании: — С каких пор тебе нравится выставлять на показ кожу ног? Да и куда ты в нём пойдёшь? Оно, может, и идёт тебе, но будь скромнее. Не хочу, чтобы на тебя пялились мужики вокруг. Берём те брюки. Разговор окончен. «Какая же ты сука, Женя!» — подумаете вы и окажетесь правы. А я отвечу, что говорила это намеренно и специально. Я хотела вернуть её уверенность, её силу и господство. Она, блин, являлась той самой Салтыковой, которая прежде не позволяла даже смотреть на себя за просто так. А сейчас же стала вести себя даже тише и спокойнее, нежели чем какая-то немая служанка! Это была грязная игра, но мне оставалось? — Ты права, — светлые глаза раздражённо стреляют в меня. Да, игра началась, и теперь это был лишь вопрос времени, когда кто-то сдастся первый. И в этой гонке я должна была прибыть второй, никак иначе. — Я права? — Конечно, — она делает порыв закрыть штору, но я не даю, — в театрах ваших я не бывала, так может, и неправильно будет так открыто одеваться? Привыкла я к другому, знаешь ведь, вот и порхаешь надо мной в заботе своей. — В заботе? Шутишь?! — моему возмущению не было предела. — Во-первых, ты сама видишь, как оно на тебе сидит! Ты просто невероятна в нём и прекрасно это осознаёшь! А во-вторых, неужели ты позволишь мне такие слова в свой адрес? Разве я тебе указ, как одеваться? Я имела наглость сказать госпоже Салтыковой, что разговор окончен, и не получила даже хлопка по плечу за такое своеволие! Это как понимать? Я порхала над ней уже не как заботливая пташка, а как самый настоящий ворон. И она знала, я видела это в светлых глазах — она знала. — Что-то не упомню я, что крепостное снова объявили. Прекрати пресмыкаться уже, Евгеша. Штора закрылась. Я ударилась лбом о косяк и застонала. Барыня, моя прекрасная грозная барыня вдруг стала превращаться в обычного человека с такой же красной кровью, что и у всех. С тех самых пор я пыталась вывести её из себя любыми способами, вот только она оставалась спокойной, мягкой, улыбчивой и чересчур милосердной. И самое загадочное в этих ситуациях было то, что я не знала: то ли она действительно говорила и делала всё искренне, то ли старалась заставить себя быть таковой. Вот только после случая с тем платьем я поняла, что не смогу смотреть на своё отражение в зеркале без отвращения, если продолжу в том же духе. Унижение такой дамы, даже ради игры, — это подло, унизительно и отвратительно. Поэтому пришлось изворачиваться и думать над другой тактикой. — Женя!!! Сигнал машины раздался в метре от меня, а родная рука резко потянула обратно на тротуар. Я знала, что шагнув на красный, меня не собьют, потому что до машин нужно было ещё дойти, а я не собиралась так далеко заходить. Именно до таких поступков и мыслей меня довела смиренность Салтыковой Дарьи Николаевны, некогда грозной помещицы, перед которой в своей покорности расшибали лбы здоровенные холопы. Водитель орал матами и показывал нелестные жесты рукой, а барыня крепко держала меня рядом. Её руки задрожали, и я снова начала себя ненавидеть. — Ты что удумала, божевольная?! Совсем ум потеряла?! Вот! Вот те самые черти в её глазах, они вот-вот должны были взять контроль над ней и вернуться! Я с придыханием ждала пощёчины или же встряски, но она снова неприятно удивила меня. Я видела внутреннюю борьбу. Видела, как она пыталась обуздать необходимую мне злость и преуспела в этом. Он всё ещё жил в ней, тот самый стержень гордой и властной барыни, я видела, как он пытался снова явить себя этому свету. Но Салтыкова насильно сделалась спокойной. Барыня обняла меня и прижала к себе. — Прошу тебя, по сторонам гляди. — И всё? — я оторвала её от себя и посмотрела в снова покорные глаза. — Ни пощёчины, ни лекций о моём скудном уме? — Ты ведь не глупая у меня, дак зачем? Неужто в боли тебе жить хочется больше, нежели в любви? — Ну да, я же в служанку влюбилась. Всё время забываю! Тот разговор так и повис в воздухе. Но наши позиции остались прежними: она ускоренно смягчалась, а я же зверела от несправедливых изменений. Кто-то может подумать, что я обнаглела, ведь ко мне относились бережно и ласково, вот только это было не так. Меня обманывали, нагло и безсоромно, как сказала бы раньше Дарья Николаевна. С каких-то пор она начала лгать и мне, и себе. Вот прямо с того утра, когда мы помчались в церковь замаливать те грехи, которые были совершены в её ночном сне, вот с тех пор всё и началось. Думаете, я «зажралась» от нормальной жизни? Нет. Просто в какой-то момент я стала жить с призраком. Она ведь не только начала извиняться за какие-то вещи, где была явно виновата я. Барыня перестала говорить остроумным сарказмом, который я так любила. Её речь раньше была острее любого ножа, но сейчас всё сводилось к минимуму и не всегда нежному, а чаще — покорному. Она превращалась в Фёклу, только даже у той был свой хмурый и твёрдый характер. Барыня же просто стала бояться меня чем-то обидеть и задеть, отчего и сделалась той самой холопшей. Мне не нужны были ссоры по каждому поводу и без, мне лишь нужна была искренность. И я прекрасно помнила, какая она настоящая. И даже эта игра вдруг перестала быть таковой. Спустя ещё неделю запас моих продерзностей начал иссякать. Да и она сама стала чаще уходить в себя, делаясь такой печальной и грустной, будто кто-то умер. Она погрузилась в состояние, похожее на депрессию, а я же, от незнания, как быть в таких ситуациях, делала только хуже. В отчаянном порыве я решила попробовать напомнить ей о знатных корнях и, так сказать, встряхнуть в последний раз перед психотерапией, которая неизбежно последовала бы после. На случай, если бы у меня не получилось. — Печально это, — барыня поёжилась от вида здания ФСБ, — столько воспоминаний и все будто призрачные уже, ненастоящие. И всё равно, идя сюда, каждый раз в душе надежда теплится, что снова увижу усадьбу свою. — Странно, что ты помнишь о ней. — Отчего же? — Да вот, барыня, про дом свой богатый и большой ты, значит, помнишь, а то, что в нём жила одна властная и сильная госпожа, ты, верно, забыла. — Опять ты об этом, — она вздохнула и отстранилась. — Хватит, право. Уже ведь яснее дня, что не буду таковой больше. — А о причинах этого я когда-нибудь услышу? — я подвела её к тому месту, где в далёком прошлом был наказан Хрисанф. — Вроде бы тут это было. Да, вот на этом самом месте когда-то давно стояла моя барыня и лупила холопа за дерзости, которые он посмел ей высказать. «Святоша», вроде бы, он сказал. Она молча отстранилась и пошла дальше. Я же грубо схватила её локоть и развернула к себе. — Нет! Мы не закончили! Злость начала распирать изнутри. Злость от непонимания и обида от недоверия. Я подвела её к площади Воровского и напомнила о том, что именно там стояла церковь, к приходу которой был причислен двор богатой вдовы Салтыковой. Затем я потащила её дальше, туда, где когда-то жила её матушка. Я напомнила, как она своим остроумием поставила Анну Ивановну на место и как я бежала за каретой. — Может, поедем в Троицкое?! — я уже пыхтела, как чайник, от её молчания, — Раскопаем тот пруд и вернёмся обратно, чтобы ты вспомнила, кто ты есть! — Хватит! — рявкнула она и вырвалась. Мы застыли на живой улице, где туда-сюда бегали спешащие люди. В светлых глазах заиграло то самое, чего я так ждала. Я смотрела, как она злится, видела тот самый ураган господства, силы и власти в родном взгляде. Она задрала подбородок, схватила меня за ворот, и я с замиранием сердца приготовилась к этому грому, долгожданной грозе, которая вот-вот обрушилась бы на засушенную землю. Чувствуя предвкушение, исходящее от неё волнами, мои поджилки начали трястись от такого желанного события. Я, наконец-то, убеждаюсь в своей правоте, когда вижу, как она сама жаждет выпустить свою прежнюю господскую сущность. Она рвётся из неё так сильно, что худые руки начинают дрожать от волнительного всевластия, а губы сами искривляются в той самой барской усмешке, которая так долго была им недоступна. Но всё это резко обрывается, когда Салтыкову задевает прохожая. Барыня пошатнулась и удивлённо обернулась. Вместо извинений мы получили кучу возмущений, что тут нельзя стоять, что приезжих стало слишком много и многое другое. Салтыкова выдыхает. Я вижу это как в замедленной съёмке. Она приходит в себя и момент упущен. Громко застонав, я вырвалась и на чистом адреналине нырнула в толпу, пытаясь отыскать ту засранку, что посмела всё испортить. И да, я знаю, что вот так стоять на тротуаре — плохо. Но как же мне хотелось убить её! После того случая Салтыкова закрылась в себе ещё больше. Чувствуя себя последней скотиной, я просила прощения и, конечно же, получала в ответ такие же извинения. И несмотря на то, что я пыталась вести себя как обычно, шанс на последующие нормальные отношения будто бы был утерян. Я поклялась и себе, и ей, что приму её новую, но этого оказалось недостаточно. Нет, она якобы выдохнула с облегчением, поцеловала меня, и вроде как всё устаканилось. Вот только на самом деле всё сделалось ещё хуже. Она выглядела как человек, который вдруг оказался на самом дне жизни. И я не про внешний вид, а про пустоту в глазах, про безучастный голос и вялость телодвижений. Что я чувствовала? Непомерную печаль и тревогу. Жизнь стала не просто пресной, а черно-белой, ведь с её жизненной силой исчезли и все краски вокруг. Я стала винить себя. А что ещё оставалось делать? Разговаривать со мной не хотели, как бы я не умоляла. Но я умела делать выводы, что сделала и тут. Наверное, мои выходки всё же дали свои плоды, вот только не те, которые я хотела получить. Возможно, она просто устала быть не только госпожой, но и ощущать рядом того, кто ей постоянно напоминал об этом. Возможно, мне нужно было изначально принять её такую, какой она захотела стать. Возможно, я сделала лишь хуже и вконец испортила её впечатления обо мне. Возможно, я просто испортила всё раз и навсегда. Затем Юлия пригласила нас в Санкт-Петербург. Этот мрачный город, который бо́льшую часть времени оставался незамеченным для солнца, нагнал на меня такую тоску, что хотелось заливаться слезами, а потом долго молчать и упиваться своей печалью. Перебрав всё то, что было между нами и всё то, о чём я боялась думать, напрашивался лишь один вывод. Тот вывод, который я боялась озвучить. Ведь если бы он оказался правдой, моя жизнь была бы окончена в тот же момент. Но когда меня перестали целовать не только по вечерам, но и поутру, когда моим шуткам перестали улыбаться, а затем и вовсе стали избегать прикосновений, этот вывод казался единственным верным. Но так больше не могло продолжаться, ибо неизвестность всегда хуже, даже хуже правды. На следующий же день этой поездки, мы сидели в кафе «ЛюдиЛюбят» и ждали Юлю. — Ладно, — я нервно откинулась на стуле, не отрывая взгляд от чашки кофе и собственных дрожащих пальцев, — я устала. Не знаю, что происходит, да и ты явно не собираешься ничего говорить, но я просто.. устала. Устала гадать день за днём, что же я сделала не так. Она промолчала. Впрочем, как и всегда теперь это в последнее время. — Конечно, зачем нам общаться, да? Раньше ты хотя бы вид делала, что тебе интересны наши беседы. Барыня откидывается на стуле и смотрит на свои руки, сложенные под столом. Молчание. — Боже, скажи хоть слово, пожалуйста! — шепчу я в отчаянии, пока нога начинает нервно дёргаться. — Ну не может это так больше продолжаться! Понимаешь? Не может! Посмотри на нас, мы же теперь как соседи живём. Как московские соседи, а это ещё хуже! Мы ведь даже не разговариваем больше! Она закрыла лицо ладонью и прижала пальцы к глазам. Я знала этот жест. Он означал, что скоро появятся слёзы. Всё это подтвердило мои самые худшие подозрения. — Неужели настолько всё плохо? — первым во мне заиграл гнев. — Ты что устроила, барыня?! Сначала подсовываешь мне пустую оболочку когда-то сильного человека, а потом и вовсе отдаляешься! Почему ты делаешь это? Что случилось? Что я сделала не так?! Тишина. Мы так и сидели, пока к нам не присоединилась Юлия. Она была чем-то взбудоражена и что-то активно рассказывала, а я же не слышала. Я смотрела на барыню, не веря в происходящее. Неужели наш мир просто взял и рухнул в один день? Как это могло произойти? Когда? После того ночного кошмара или же после моего тупого поведения в ходе операции «Вызвать Салтычиху»? Я вижу, как светлые глаза обращаются к Юле. Вижу, как любимые губы делают жалкий порыв к улыбке, и всё это бьёт по мне больнее, чем некогда железная уздечка. Вскакиваю я так резко, что отлетает стул. Они обе испуганно вздрагивают. — Да чтобы ты знала, — прошипела я, — все эти подколы я делала не ради потешения своего эго! А потому что хотела тебя настоящую! Меня пугает то, как ты изменилась! Уже сто раз тебе это говорила, но без толку! Ты либо забыла, кто ты такая и откуда родом, либо же я настолько тебе надоела, что ты не хочешь тратить на меня свою энергию! Меня достало, что ты вечно извиняешься за те вещи, где виновата я! Ладно бы тебе нравилось то, кем ты стала, так я ведь чувствую, как тебе самой противно от смиренности этой! Меня обманываешь — ладно! Но себя хотя бы перестань! Я не понимаю, что случилось! Ты стала вообще другим человеком за одну чёртову ночь, и я просто не понимаю! И мне обидно, что ты не хочешь обсудить это, что ты просто скрываешь что-то от меня! Разве ты не понимаешь, что от этого мне больнее, нежели от всего остального, а?! Ты молчишь так долго, что я уже думаю о самом страшном! Она, не поверите, молчала, а затем вдруг посмотрела на Юлю и, как мне показалось, чуть повела головой. Неужели это был конец? Я сглотнула и попыталась сделать голос ровным, ведь то, что я сказала дальше, разрывало мне сердце: — Если ты боишься, что, уйдя от меня, не справишься в этом мире, то это не так, — светлые любимые глаза тут же посмотрели в мои. — Если ты больше ничего не чувствуешь ко мне, но боишься уйти и боишься сказать мне об этом, то знай, я помогу тебе всем, чем смогу, несмотря ни на что. Ты — моя ответственность, и я буду если не рядом, то позади, как тень. Я люблю тебя, но насильно держать при себе не буду. У тебя теперь есть Юля, если ты боишься просить о помощи меня. Она покачала головой и закрыла лицо руками. Да и я сама уже чувствовала мокрые дорожки на своих щеках. — Посмотри на меня, — я жду, когда мокрые глаза снова посмотрят в мои, а затем тихо и сокрушённо продолжаю: — Давай будем честны сейчас, по-настоящему честны, хорошо? Я же вижу к чему это идёт. И, знаешь, я не злюсь, если ты боишься этого, честно. Мне жаль, что я сделала что-то не так, слышишь? Я бы хотела знать что именно, но раз оно настолько ужасное, что ты больше не хочешь даже разговаривать со мной, то.. можешь не прощать меня, если тебе так легче. Я долго сопротивлялась этим изменениям, ты знаешь это. Долго гадала, отчего же всё пошло не так, но разве это уже важно? Нет, важно то, что я люблю тебя настолько сильно, что не имею права удерживать. — Жень, — Юля встала, подняла мой стул и попыталась усадить меня обратно, — прошу, сядь. — Я не буду им, — моё тело окаменело, а голос стал трескаться, — не буду барином. Не буду держать тебя рядом. Может я и перестала быть причиной твоего счастья, но я так люблю, когда ты счастлива, что готова отпустить тебя ради этого. Я не хочу больше мешать тебе быть новой собой. Я останусь позади, как тень, чтобы всегда поддерживать и помогать. Но насиловать наши отношения больше не нужно, ладно? Заставлять себя улыбаться мне, быть искренней, если не хочется, мы должны перестать это делать. Ты должна быть той, кем хочешь, и должна быть счастливой. Я больше не буду преградой этому, но я всегда помогу тебе. — Женя, — я не могла посмотреть на Юлю, но голос её был встревоженный. — Блин, Даша, ты чего? Скажи ей! Она открыла рот, но не смогла произнести ни звука. Я ушла с раздробленной на мелкие кусочки душой. Когда-то яркий и шумный Невский проспект теперь казался мне серым тоннелем, в конце которого не горел свет. Ноги сами несли меня вперёд, а люди обходили стороной, будто я была носителем чумы. Громкий смех, сигнал машин, пение музыкантов из арок — всё это отдавалось тупой болью внутри, где-то за рёбрами. Ладонь потянулась к левой груди в попытке успокоить выбивающееся наружу сердце. Тёмное небо будто опустилось ещё ниже, придавливая меня к грязному асфальту. Ледяной ветер пытался пробраться до самых костей и заморозить, вот только внутри меня было так пусто и безнадёжно, что даже холоду там попросту не осталось места. Кто-то сильно задевает меня плечом. — По сторонам смотреть не учили?! Девушка с накачанными губами и одетая по явно московской моде. Я хочу молча пройти дальше, вот только она снова толкает меня уже в спину. Могла ли я винить её? Люди в последнее время сидели на успокоительных, ведь мир вокруг сходил с ума, отчего и обычные «человеки» вроде нас тоже стали обозлёнными на всех и вся. Вот только она просчиталась с тем, что мне в тот день нужен был лишь повод. Я разворачиваюсь и толкаю её в ответ. Завязывается потасовка, в ходе которой мне заезжают по лицу этими отвратительными длинными расфуфыренными ногтями. Как всегда это бывает в драках между девушками, кто-то кого-то хватает за волосы и вместо ударов начинает возить туда-сюда. Благо, всё прерывается парнем, который быстро её уводит. Он кидает мне напоследок извиняющийся взгляд, будто то была не его девушка, а маленькая болонка с бешенством. Морщась от пульсирующей боли на щеке, я иду дальше. Помогла ли эта встряска? Не особо. Я дошла до моста и облокотилась на перила, смотря на воду. Сзади с громким шумом проносились машины, но грустные мысли они заглушить всё равно не могли. Слёзы бежали по щекам, а в груди ныло от печали. Стояла я долго, не чувствуя ни голода, ни жажды, ни усталости в ногах. Ничего, абсолютная пустота. Я думала, прокручивала в голове все моменты, которые случились до всего этого. Однажды я отказалась подавать нищему, который выглядел как самый настоящий алкаш. Однажды пришла домой поздно, хотя обещала приготовить ужин. Однажды не посмотрела видео, которое она очень хотела показать. Мелочи, но… получается, они копились и теперь я пожинала плоды своего, можно сказать, безразличия? Или дело всё же было именно в тех поступках, которые последовали позже? Случай с платьем, недопрыжок под машину, таскание её за ручку по всем местам прошлого. Неужели я сама лично убивала её любовь ко мне? Я прошлась, казалось бы, по всем воспоминаниям, которые начинались с того дня, как мы оказались тут. И, не найдя того, за что можно было бы зацепиться, в голову начали лезть уже более счастливые моменты из прошлого. Те моменты, которые теперь терзали душу. «— Ну, спасибо, что хоть на костре не сожгли. — Так запретили же людя́м по улицам спички носить. — Вы что, пошутили сейчас?» Руки онемели от прохлады перил, но я старалась сжать их ещё сильнее, чтобы заглушить боль. «— А вообще, барыня, звёздам всё равно кто родился, мужчина или женщина. Скорее всего, это общая характеристика. — Крови я не боюсь, это верно. — И жён вам сразу несколько подавай, губа не дура. — Да и язык не лопата». Я нагибаюсь и прислоняюсь лбом к холодному железу. Слёзы бегут по щекам без остановки, а сердце болит так сильно, что становится невыносимо. «— А вот знай же. Не пущу тебя, Женя. Не отдам тебя больше, моя и только, поняла? Лишь моя и всегда таковой будешь, а ежели надо, то заклеймлю тебя, слышишь? — Принадлежала я тебе ещё тогда, когда впервые услышала фамилию твою. И пусть слухи зверские то были, никогда в них не верила. Будто всю жизнь тебя знала, веришь? Будто всю жизнь тебя любила...». Эти воспоминания яркие и живые, но настолько далёкие теперь, что мне хочется выть. Я громко стону и бью онемевшей рукой по поручню. Боли нет, лишь колики. Я бью ещё. И ещё, и ещё. Бью до тех пор, пока кто-то не перехватывает запястье. Вздрогнув, я быстро выпрямляюсь и осматриваюсь. — Боюсь, следующим действием станет прыжок, — звучит рядом, — а такого я не позволю. — Если бы хотела — давно бы прыгнула, — на автомате съязвила я. Рядом со мной стояла незнакомка. Светлые волосы, худенькая и невысокого роста. Совсем невзрачная, если только не смотреть ей в глаза, ведь они были настолько зелёные, что те нетронутые кроны деревьев в далёком XVIII веке. — Видок у вас такой, знаете ли. — Это, — я утёрла слёзы, — ссора с любимым человеком. Наверное, вот именно такой пакости, как самоубийство, он бы мне и не простил… Хотя, теперь уже не знаю. — Ну раз вы начали… — она всё заглядывала мне в лицо, а я же отворачивалась. — Что случилось? Я молчала, ведь кой смысл был распыляться об этом тому, кто не понимал моих чувств? Но, рассудив, что, возможно, в этом и заключалась прелесть, я всё же ответила: — Я что-то сделала не так, а что — не знаю. Из-за этого наши отношения полетели в тартарары. — Он это сказал? — Она, — я сделала акцент на этом, и когда незнакомка не поменялась в лице, продолжила, — ничего не сказала. В том и смысл, что она вообще перестала со мной разговаривать. — А с чего вы взяли, что это именно вы виноваты? — И то верно, — я подпёрла подбородок рукой, ставя локоть на ледяной поручень и задумчиво всматриваясь на огни ночного Питера. — Может, у неё чувства сами по себе пропали? Такое ведь бывает. — Вы не поняли, — она усмехнулась, — разве виноват не тот, кто что-то себе надумывает, а потом скрывает эти чувства? Я промолчала, ведь как было объяснить ей нашу ситуацию? Барыня могла молчать просто по одной причине: она боялась, что я уйду и оставлю её одну в этом мире. В том мире, в который я же её и притащила, грубо говоря. Несмотря на то, что мы жили здесь уже довольно продолжительное время, она всё ещё боялась метро, всё ещё могла заблудиться в застроенных высотками переулках Москвы и всё ещё не совсем понимала, как работает тот же компьютер. Перестав что-то чувствовать ко мне, она, конечно, боялась уйти. Боялась, что её оставят наедине с этим страшным миром, в котором ей ещё приспосабливаться и приспосабливаться. — А это у вас всё случилось медленно и постепенно? — девушка была любопытной. — Или же произошёл переломный момент? Может, не на том зацикливаетесь? О чём думали? — О том, что я сделала не так, — я посмотрела на свои уже посиневшие руки. — О том, что же такое ужасное я могла сотворить. — А о её поступках вы размышляли? — Ну, конечно, — мыслями я снова вернулась в тот день, когда мой прекрасный японский омлет погорел точно так же, как и чувства барыни ко мне. — Ей приснился плохой сон, затем она стала меняться в совершенно другую сторону, а после и вовсе вошла в состояние, похожее на депрессию, и стала отдаляться. — Что за кошмар? — Я-то откуда знаю? Ну кошмар и кошмар, какая разница? — в раздражении я повернулась к ней. — Если вы сейчас будете делать на нём акцент, то не стоит. Почему? Потому что в моём понимании нормальный, здравомыслящий человек может понять, что это просто сон, и отпустить ситуацию. — Значит, — она пожала плечами, — дело не в нём, а в том, что что-то случилось ещё до этого сна, да? Ну, раз он приснился ей, и она настолько впечатлилась. — Почему? Разве у вас не бывают просто кошмаров? — Но не после каждого я меняюсь. Может, она что-то узнала о вас накануне? Что-то такое, о чём думала весь вечер так сильно, что и сон соответствующий приснился? Или не о вас, а о себе? Часто люди бегут от любимых из-за страха за этих же самых любимых, понимаете? — А вы психолог? — Хуже, — полные губы растянула улыбка. — Но не обо мне сейчас. Ну, вспомните день перед этим кошмаром. Я посмотрела вдаль на сверкающие огни и сосредоточилась на всех мелочах, которые имели смысл. Утро было прекрасное: остроумное пожелание мне хорошего рабочего дня, шуточные сообщение после и вечер. Странный вечер. Я пришла с работы, а она же выскочила из комнаты с таким видом, будто была моим ребёнком, который смотрел фильм с меткой «18+». Я вспомнила, как она нервно смеялась и забирала у меня пульт, когда я хотела включить то, что она смотрела. «Пианистка». Я не успела ответить, как у незнакомки зазвонил телефон. Фильм с вполне обычным названием. Как она могла его забыть, когда тот парень-блогер задавал этот, казалось бы, простой вопрос? А ведь она врала, это я знала и прекрасно помнила. Пока на том проводе что-то активно говорили, я быстро достала телефон, смахнула все оповещения и начала гуглить этот фильм. Удивившись тому, что он шёл вторым по степени жестокости после фильма «Сало, или 120 дней Содома», я пробежалась по сюжету. — Боже! — челюсть непроизвольно упала куда-то в Фонтанку. — Ужас! Какой ужас! Ну, хорошо, это многое объясняло, вот только далеко не всё. Она посмотрела отвратительный фильм и, скорее всего, спроецировала всю ту мерзость с экрана на наши не совсем обычные отношения. Допустим, ей действительно приснился кошмар, где она убивает меня в порыве страсти. На следующий день барыня исповедуется, жмётся ко мне, задаётся вопросом о том, почему я выбрала любовь к ней, а не ненависть. Потом парень с опросом и… запросы в браузере. Что же было в тех запросах? Вдруг она начала копаться в этой извращённой теме глубже, но, из-за такого фильма, задавала в интернете исключительно неправильные вопросы? Зная, как именно люди относятся к БДСМ и, в особенности, к доминантам, я могла предположить только одно: она наткнулась на обвинения в том, в чём и обвиняла саму себя. В жестокости, в ненормальной психике и в извращённом наслаждении тем, что не должно приносить радость. И, зная, какие высказывания могут делать люди в интернете, я внутренне съёжилась. Так, может быть, ей было просто стыдно и больно всё это время? Может быть, она любит меня, но боится того, что прочитала о себе в этом чёртовом интернете, где каждый высказывает своё мнение, не считаясь с чужим? Но почему было не поговорить со мной? Она молчала так долго и упорно, что довела себя до депрессии, а меня почти что до самоубийства. С другой стороны, а что сделала я? Начала командовать ей, устраивать эмоциональные качели, выпускать свой ядовитый сарказм и злость. И всё это я делала до тех пор, пока она окончательно не закрылась. Я не стала мягкой, нежной и понимающей, готовой выслушать. Я не смогла успокоить её так, как ей нужно было, а делала лишь хуже. Конечно, она закрылась. Когда тебе кажется, что весь мир против тебя, да ещё и любимый человек ведёт себя так же, как и эти люди по ту сторону экрана, что тебе остаётся? Особенно когда ты даже не из этого мира, который работает совершенно по-другому. — Твою ж мать, Салтыкова, — закрывая глаза, я стону. — Боже, какие дуры! Набитые дуры! — А вы в курсе, что вас разыскивает полиция? — девушка снова мило улыбается, кладя трубку. — Чего? Ой, не до этого! Я разворачиваюсь и начинаю быстро идти в сторону гостиницы. Надежда на лучшее поднимается к горлу, застывая комом сомнений. А вдруг уже поздно? А вдруг последними словами я сделала лишь хуже? Незнакомка преграждает мне путь и тычет в лицо удостоверение. — Оперуполномоченный Ланская Вячеслава Игоревна. Затем она показывает экран своего телефона. Там, в присланных сообщениях, от отправителя «Волконская» светится моё фото с подписью: «Вот её нужно найти». То ли от нервов, то ли от забавности ситуации, которая меня совершенно не забавляла, я рассмеялась. — Я только что поняла мотив своей девушки, — я отодвинула опера и пошла дальше. — И пока всё не стало хуже, мне нужно с ней поговорить. — Они обе тебя ждут. Узнав, что Салтыкова сидит у Юлии, мы направились прямиком туда, домой к следователю. По дороге эта Слава начала рассказывать и о себе. Оказалось, что она была в подчинении у Волконской. Спустя полчаса после моего побега, Слава начала искать меня по поручению начальницы. И лишь к вечеру, узнав подробности моего побега, она направилась на мост. На мой удивлённый взгляд она ответила, что почти все неудавшиеся герои-любовники идут к воде, как это бывает в романтических драмах. А затем разговор плавно перешёл на Юлю. — Ну и сукой же она бывает, — Слава качает головой. — Вообще все следователи такие, но Юля? Новый уровень. — Да ну, бред, — возразила я, — сколько работала с ней — прекрасный человек. Добрый, понимающий, всегда на помощь придёт. — Да как же, ага — девушка фыркнула. — В первый же день она кинула в меня моим же рапортом. Я ей его на блюдечке, по всем правилам оформила, а она скомкала и мне в лицо швырнула. — Ты же знаешь, что следователям на рапорты чхать с высокой колокольни? Это ей лишь работу бы добавило. — Это прописано в правилах, а я их соблюдаю, в отличие от неё, — Слава даже покраснела. — И вообще, я надеялась с ней на хорошие отношения, не говоря уже о нормальной совместной работе, а она носом вертит! Позвала её как-то раз по парку прогуляться, ну знаешь, просто так, в обед ноги размять, всё ж сидит там у себя в кабинете безвылазно. Так она такое лицо скрючила, что вообще желание общаться с ней пропало! — У неё аллергия на цветочную пыльцу, — вопреки своему тревожному состоянию, я улыбнулась, ибо девушка эта была забавная. — Если хочешь на свидание позвать, то лучше в ресторан. Банально, но еду она любит больше, чем зелень в парке. — К-какое свидание? — Слава даже подпрыгнула. — Уж больно надо! Минута прошла в неловком молчании, а затем робкое: — А какую кухню она предпочитает? — Ресторан на Никольской, — я улыбаюсь, понимая, что новая история любви не за горами. — Скажи только, что вход без бывших. Поднимаясь в лифте, я практиковала вдох-выдох для уравновешивания собственного взбудораженного состояния. Но злостные сомнения всё же продирались наружу, заставляя тело дрожать от нервов. Она снова будет молчать? Или же всё, что я надумала про эти фильмы и запросы окажется лишь плодом моего воображения и на самом деле она просто не любит меня? Скажет ли она, что всё кончено? — Не могу, — я застыла перед дверью, в которую позвонила Слава. — Не могу. А вдруг... Так и не закончив фразу, я ринулась к лифту, яростно нажимая кнопку. Я слышу, как открывается дверь, слышу шаги, после чего вылетаю на лестничную площадку, ведь чёртов лифт уже поехал вниз. Страх подкатывает к горлу таким комом, что начинает тошнить. Вдруг она улыбнётся и скажет спасибо за то, что я поняла тогда её чувства? Вдруг её вещи уже перевезены из гостиницы к Юле домой? С чего я взяла, что все мои выводы верны? Паника, неуверенность и новая волна тоски снова накрывают меня. Я же просто не смогу выдержать, если она уйдёт. Моё сердце остановится, я уверена. Надежда на лучшее будет теплиться во мне слабым огоньком до тех пор, пока я не столкнусь с реальностью. А я не была готова к такому потрясению, и не знаю, смогла бы подготовиться вообще когда-либо. Оказалось, что иногда неизвестность намного лучше, нежели истина. Я перепрыгиваю ступеньки в такой нервной спешке, что в конце концов спотыкаюсь и падаю. Кто-то быстро спускается, а затем меня прижимают к себе родные руки. До носа доносится запах любимых духов, и я срываюсь на плач, хватаясь за барыню. За худые острые локти, которые частенько толкали меня ночью, за свитер, который мы так долго выбирали на Озоне, смеясь с отзывов, за хрупкую шею, которую когда-то чуть не сломал её бывший супруг. Я плачу громко и надрывно, понимая, что не смогу. Не смогу отпустить её, не смогу быть рядом и смотреть на то, как она счастлива с другим. — Женя, прошу тебя, — шепчет голос, без которого, я уверена, однажды погибну. — Прекрати, Женя, прошу! Прости меня дурную! Слышишь, прости меня! — Я с-соврала, б-барыня, — заикаясь произношу я, не в силах успокоится, — с-соврала. Не смогу б-без тебя. — И не нужно, Женя, — она приподнимает моё лицо. — Не нужно! Твоя я, слышишь? Прости, Господь, прости меня! Ежели бы язык развязался, ежели бы стыдно перед тобой мне не было, то не довела бы до такого! Боже, до каких же мыслей я тебя довела! Прекрати реветь, слышишь? Прекрати немедля! Душу мне рвёшь! — Я н-н-не могу… И я не врала, ведь истерика от накопившегося стресса просто перекрыла все адекватные чувства и здравые мысли. Грязный ледяной пол лестничного пролёта не мог остудить меня, а нежные руки делали лишь хуже. Я была из тех людей, у которых истерика делается лишь сильнее, когда их пытаются успокоить. И Салтыкова, слава Богу, вспомнила об этом. — Всё! — она грубо усаживает меня у стены и тут же наклоняется ещё ближе. — Довольно, Женя! Сказала же, твоя я и ничья больше, поняла? Не ухожу и тебе не позволю! Я кивнула, хватаясь за сердце, которое стало биться так, словно пропускало удары, посылая странные неприятные волны по телу. Я видела и на её щеках мокрые дорожки, но она собралась ради меня и твёрдо продолжила: — Дурости я в голову свою пустила по глупости безбожной. Не знала, как сказать тебе, как вообще в глаза твои глядеть после того... Она запнулась. — П-пианистка, — я хлюпнула носом и постаралась дышать ровно. — Случайно его увидала, да решила поглядеть, пока ты на работе была. Думала я, что про приятные мелодии он будет. Ты пришла и, вроде как, забылся он, вот только ночью приснилось мне, что я с тобой... Что я с тобой такие вещи делаю… Господь. Каждую ночь снилось мне, что убиваю я тебя. И каждый раз нарочно, каждый раз с улыбкой и радостью. В холодном поту среди ночи вскакивала, да тебя, блаженную, не ведающую о демонах моих, видела, и лишь хуже мне становилось. Смотрела на тебя, но лишь кровь и тело истерзанное перед глазами стояли. Я ведь в злобе своей тебя тогда чуть не убила, что уздечкой огрела по голове, что ремнём отходила до обморока. Разве отличаюсь я от зверя того, что в фильме том показали? Разве не монстр я, которого в узде смиренной держать надобно? Себя перекроила, лишь бы ты жива и здорова была, как же ж ты понять этого не можешь? Разве ж не тоже самое творила с тобой, что убийца этот, которого в новостях всё показывали? Он ведь душу любимую свою в постели-то и убил, придушил, как котёнка несчастного. А вдруг и я заиграюсь, да и забью тебя насмерть? Вдруг то, что снится мне, сущность эта кровожадная на свет выползет, когда спина твоя оголённая под плетью моей лежать будет? Лучше уж буду рабой твоей, Женя, чем палачом. В этом раю пусть и тошно, но зато тебе безопасно. — Обними меня. Она сжала меня в таких крепких объятиях, будто я снова вернулась из прошлого или будущего века. — Никогда больше не смотри без меня фильмы и новости, — прошептала я в хрупкую шею. — Ты ещё людям посторонним верить начни, так они тебе такого наговорят, что даже в сериалах не увидишь. Почему ты не рассказала мне? Она молчала, прижимая меня к себе. — Боже, — раздался над нами голос Юли, — а я думала сегодня день хороший будет. Но я столько заплатила, что, знаете ли, как бы вы там сейчас себя не чувствовали, утирайте слёзы и собирайтесь. Меня привели в порядок, спасибо ледяной воде и нежным пощёчинам от Салтыковой, а затем же мы куда-то поехали. Мне было всё равно куда, хоть в «обезьянник», лишь бы с ней. Юля и Слава тихо переговаривались впереди, а мы же с барыней сидели сзади. Я прижималась к ней всю дорогу, уткнувшись лбом в колени, как и когда-то давно в карете. Одна нежная рука перебирала мои волосы, а вторая гладила пострадавшую от чьих-то ногтей щёку. Она не зацепилась вниманием за эти царапины, хотя я видела, что светлые глаза то и дело осматривали их. Это был вопрос времени, если бы Салтыкова всё же решила вернуть себе господскую сущность и спросить с меня за эти раны, нанесённые не ею. — Может, сходим как-нибудь в ресторан на Никольской? — раздаётся тихий голос Славы, и я уверена, что Юля глазами пытается найти меня в зеркале заднего вида и испепелить. — Нет, — твёрдое и уверенное, которое я никогда не слышала из всегда мягких уст Волконской. — Да ладно вам, Юлия Игоревна! — умоляла Слава. — Один вечер. Я не такая уж и бестолковая, поверьте. Вот дайте мне один вечер и убедитесь в этом. — Нет. Я медленно приподнимаюсь и вопросительно смотрю в зеркало, встречаясь с быстрым взглядом бывшей коллеги. Слава умолкает, и я чувствую, как ей некомфортно и стыдно. Юля вздыхает: — Только не туда. — Куда скажете, туда и пойдём! — Слава почти подпрыгивает на месте. — Хотя, это же я вас зову, а, значит, моё решение. И я хорошо знаю город, так что… — Я сама решу, — Юля качает головой. — Знаю я тебя. Будем потом либо в столовке солянку хлебать, либо же воду без газа за пять тысяч цедить. Нет у тебя золотой середины, сама же знаешь. Они начали пререкаться. Я вздохнула и положила голову на плечо барыни. Она тут же обняла меня, прижимая к себе. — Боже, я ведь такие глупости думала, — пошептала я. — Я ведь даже не подозревала, что всё настолько серьёзно. Почему ты не сказала? Зачем выдумывала всякое? Ты же знаешь, что всё это не про тебя, зачем же накручивать? Боже, барыня, как же ты меня напугала. Не могла ты просто почитать что-то научное, если тебя так смущало всё это? — Я не нашла, — тихое признание, — а этот фильм был в твоих рекомендациях. — Какие ещё ты ожидала фильмы в рекомендациях у бывшего криминалиста? — я улыбаюсь, хотя от облегчения хочется смеяться во весь голос. — А поговорить со мной нельзя было? Я же помимо выходок своих пыталась с тобой на нормальный контакт идти. — Вот выходки твои и подтвердили, что смысла нет это перетирать с тобою. Ты же так слепо любишь меня, что готова всё стерпеть, будь то боль насильная или же желанная. Что я, думаешь, не ведаю, что снова бы ты убедила меня в правильности чертей моих? Я ведь всё уже наперёд знала, всё, что ты мне сказать могла бы. — Так не в этом ли смысл, Дарья? Мы бы поговорили и закрыли бы тему раз и навсегда. — Ты ведь как и я, такая же дикая в страсти этой, — она сжала мои пальцы. — Хотелось мне других людей послушать, тех, кто радость в более тихих и безболезненных вещах находит. — Послушала? Она вздохнула и достала свой телефон. Нерешительно повертев его в руках, разблокировала, открыла историю браузера и протянула мне. Мне даже не нужно было листать к той дате, когда у нас всё пошло не так, ведь даже последние запросы были ужасные. Моя любимая душа думала, что она садист. Она сидела на тех форумах, куда я бы никогда не зашла. Открыв один такой, я ужаснулась. Знаете, это было похоже на тот самый «глубокий даркнет», где сидела вся мерзопакостная шваль сего мира. — Вот из-за таких, как ты, интернет и запрещают, — попыталась пошутить я. — Ну так что скажешь? Ты прям понимаешь всех этих людей в их жажде крови? — Нет, — она покачала головой, — лишь отвращение вызывало. Я полистала ещё. Она читала какой-то форум, где женщины писали о неправильности БДСМ и о том, что доминанты садисты. Ну, думаю, объяснять не стоит, какими именно выражениями и эпитетами обзывали тех людей, кто хоть раз прикладывался плетью к чужой коже, да и к своей тоже. Учитывая, что моя Салтыкова была самой настоящей барыней, я предположила, что всё это ударило по ней даже больше, чем могло бы ударить обычного человека. Затем следовали разборы садистов и психопатов. После этого Салтыкова сделала запрос в поиск: «Как распознать в себе изувера». Она также искала информацию о том, как избавиться от таких наклонностей. Собственно, остановилась я на разборе книги Маркиза де Сада. Там, кстати, тоже ставились диагнозы, которыми пестрила её история Яндекса. — Ты могла бы просто сказать мне, что тебе это не нравится. Как бы больно мне ни было говорить это, но заставлять её снова хвататься за плеть? Это уже говорило бы о моих наклонностях палача, но никак не её. Конечно, мы бы нашли выход, ведь я любила её любой. Да, сначала я безумно влюбилась во властную госпожу, но со временем страсть переросла в глубокую и надёжную любовь к её душе. И если она хотела покончить с нашими чертями и прогнать их прочь, то мне оставалось лишь смириться. Барыня повернула голову, соединяя наши носы, а затем осторожно поцеловала и прошептала так горячо, что я почти что забыла о сути разговора: — Беда ведь в том, что по нраву мне это. Разве ж ты не понимаешь? Клеймить тебя мне любо-дорого, но как же страшно, Евгеша. Душа не на месте от мыслей этих позорных. Руку прикладывать к тому, кто и так за меня жизнь отдать готов. Всё мучаюсь я вопросом этим, как же бить тебя могу, когда лишь беречь хочу? Я попыталась сосредоточится на здравых мыслях, не отвлекаясь на возбуждение, охватившее всё тело. Сглотнула, выдохнула и постаралась трезво подумать над тем, что же делать. На ум пришло воспоминание о том, как мне было плохо после первой порки. Мир тогда казался серым и унылым, да и вокруг ничего не радовало. Тут меня озарило. Я ввела в поисковую строку «Дроп доминанта». — Господь, — барыня пытается забрать телефон, но я настаиваю на своём. — Давай мы почитаем, а потом, если это то, что я думаю, то попытаюсь объяснить, почему у тебя это настолько сильно развилось, что ты занялась этой монашеско-холопской жизнью. Нам сразу же попалась интересная статья, которая объяснила, что у доминантов редко, но всё же бывает возникает чувство вины. — Проблема в том, — зачитывала я ей, не замечая гробовой тишины в машине, — что так мало написано о домдропе, что люди просто не сумеют распознать его, когда это произойдёт. Если вовремя не узнать симптомы, то это грозит появлением затяжных эффектов. Это может проявляться в эмоциональном спаде, апатии, а также в физическом истощении. Это может привести к тому, что человек захочет отстраниться, особенно, если на него наседать. Поймите, человек обнажает свои желания, которые не обязательно являются социально приемлемыми. Многие хотят знать, что они по-прежнему любимы и желанны, даже после того, как раскрыли свои тёмные желания. Для ясности картины, могу привести пример их тяжёлых мыслей: «Я причиняю боль человеку, которого люблю, и наслаждаюсь этим, так как я могу чувствовать себя хорошо? Я — чудовище». У таких людей также есть страхи, что они могут перейти черту. Они думают, что вот-вот дадут волю чему-то внутри себя и перейдут точку невозврата. Советы, которые помогут им справиться с этим следующие... О, тут даже есть советы для меня, как помочь тебе. Смотри, написано, что это нормальное временное состояние. Перестав зачитывать советы, я заблокировала телефон, не закрывая сайт. — И почему ты не могла сразу на этот сайт зайти? Это же ВК, первый в списке. — Потому что первые в списках по обычаю всегда рекламами оказываются. — Чувство вины у тебя не просто так возникло, — рассудила я. — Ты всё ещё не можешь себя простить за то, что было в прошлом. Помимо этого, ты посмотрела жестокий фильм, где описаны совершенно другие отношения, ничем не похожие на наши, но из-за непонимания, как должно быть, а как нет, ты спроецировала всё это на нас. Почему тебе снилось, что ты меня убиваешь? Дак потому, что ты думала об этом каждый день. Ты же сама, блин, искала в себе этого монстра, вот мозг и помогал тебе его находить. Она посмотрела в окно, закусив губу, а я продолжила шептать, смотря в наше отражение. — Ты забываешь разницу, которая меняет абсолютно всё. Ты из своих снов, любые другие плохие люди, они все берут то, что им не принадлежит. Они насилуют без зазрения совести, без меры и предела, они делают это в своё извращённое удовольствие. Ты же брала только то, что я приносила тебе на открытых ладонях. Меня тянуло преклонить колени, стоило лишь завидеть тебя. Помнишь, как ты сказала это? Это правда. Я сама, свободная, вольная и в трезвом уме, всегда выбирала подчиняться тебе. Я знала, на что подписываюсь, знала, с кем имею дело. Я полюбила тебя за то, кем ты всегда являлась. Властной барыней, которая одним взглядом могла заставить меня замолчать. Ты сильная, остроумная, властная госпожа. И когда ты делаешь себя той, кем тебе быть не положено, то ранишь меня сильнее, чем когда-либо. Будь собой, пожалуйста. Я скучаю по той женщине, которая знала свою силу и не боялась её. Барыня облизнула пересохшие губы и повернула голову так, что наши носы снова соприкоснулись. — Я выбираю твою власть, слышишь? — продолжала я, захлёбываясь нежностью. — Не ту, что когда-то дала тебе императрица, а ту, которую ты показала мне и моей коже. Тот фильм — слепая жестокость. А то, что делаем мы — высшая степень доверия. Я отдаю тебе право распоряжаться моим телом, зная, что твоя душа никогда не причинит мне зла. Ты перепутала садизм с доминированием и начала терзать себя совсем неправильными выводами. Перестань убивать в себе ту часть, которую я так люблю. Ты никогда не причинишь мне вреда, потому что твоя власть питается моим восторгом, а не болью. Ты другая, барыня всегда помни это. Ты настоящая госпожа, а не садист и мучитель. Ты совершенно другая масть, понимаешь? Дворянское верховенство течёт в твоей крови с самого рождения. Эти люди в интернете, эти форумы, никто не знает нашу историю, и никто никогда не поймёт наши отношения, так что не надо вмешивать их. Тебе не нужны советы, ты и так знаешь все ответы на свои вопросы. Она поцеловала меня страстно и дико, как и когда-то давно. Я застонала и попыталась ответить с таким же напором, кусая нежные губы и перехватывая дерзкий язык. Господь, как же я скучала по её наглости и власти. — Ну, алё! — Юля даже посигналила. — Не в машине же! — Вау, — тихонько присвистнула Слава. — Может, ну эти рестораны? Давайте спросим у них, в каком таком интересном клубе с плётками они познакомились. Я бы сходила, даже если там и вода за пять тысяч. Позже оказалось, что Юля заказала нам речную прогулку на яхте. Яхте, представляете? Даже не на катере, а на самой настоящей яхте. Мы расположились на верхней палубе в небольшом лаунже под открытым небом. Здесь находился огромный угловой диван из мягчайшей кожи цвета слоновой кости, а рядом стоял стеклянный стол, закрепленный на хромированном основании, которое слепило бликами солнца. Перед нами, ближе к носу, стоял молодой парень в фуражке капитана. — Хотела порадовать вас, — Юля достаёт бутылку шампанского, а затем вина, а затем ещё вина. — Прогулка по ночному Питеру, как положено гостям второй столицы. Даже больше, сегодня мы и ночуем посереди реки, так что, если у кого морская болезнь, то не спите всю ночь и терпите. И вообще, хотелось вас уже помирить, ибо слушать возмущения Жени и читать страдальческие сообщения от тебя, Дарья, уже как-то пресытило меня. — Ты знала?! — не успев расположиться на диване в расслабленной позе, я тут же вскочила. — Ты всё знала?! А почему нельзя было сказать мне, что она этой дурью мается?! — Потому что вы обе мои подруги, — Юля небрежно пожала плечами. — И обе попросили меня не говорить друг другу. Только вот я не знала, что всё будет настолько плохо, блин. В следующий раз просто старайтесь хотя бы звонить не одновременно, иначе установлю электронную очередь. — С талонами, — смеётся Слава и тут же хватается за вино. — А вот на тебя тут не рассчитывали, — хмурится Юля, и это совершенно непохоже на ту добрую женщину, которую я знаю. — Так что бокал и не более. — Погоди, — я оборачиваюсь к барыне, — но почему она? Ты побежала к ней, но не ко мне? — Я ведь пояснила тебе уже, — она небрежно махает рукой и кивает на красное сухое вино, которое показывает ей Юля. — С тобой без толку обсуждать это было. В раздражении я цокаю, беру бокал шампанского и ухожу вперёд, к штурману. И то, что я подошла к Артёму, как его звали, задало настроение на весь вечер и последующую ночь. Он оказался не простой парень, а слишком самонадеянный индюк. И таких лебзей я в XVIII веке уже щёлкала как орехи. — Нечасто такие вайбовые девушки без парней яхты снимают, — он мило улыбается и явно не имеет ввиду ничего плохо, а мои мысли про тот самый «яхтинг» остаются лишь далёкими мыслями. — Их, как правило, мужья не отпускают. Хотя вот недавно была сходка, типа перед свадьбой. Эх, нормальная туса была! Правда, палубу потом отдраивать пришлось, но оно того стоило. Да и с подружкой невесты хорошо мы сдружились. Общий язык, так сказать, нашли. Ну, вникаешь? Он поиграл бровями, и я честно попыталась улыбнуться, вот только милого и весёлого в этом ничего не видела. — А вот она, — он вдруг поворачивается и кивает на барыню, — не знаешь, без штампа? Я чуть не поперхнулась. Пузырьки шампанского решили через горло прогуляться в нос, отчего я тут же облилась и закашлялась. Он похлопал меня по спине, но я резко оттолкнула чужую руку. Всё ещё покашливая, я оборачиваюсь назад. Барыня, одетая в чёрную просторную рубашку Юлии, ведь в её свитер я напускала как слюней, так и соплей, и обычные брюки, расслабленно откинулась на диван и, закусив костяшку пальца, внимательно слушала новые пререкания девушек. Чёрные волосы в потрёпанном пучке, бледная, фарфоровая кожа в ночной темноте, тонкие запястья и худые щиколотки, которые своей безупречной утончённостью кричали о её благородном происхождении — всё в ней притягивало взгляд. Вдруг барыня поднимает изящные брови в лёгком удивлении и громко смеётся. Белый ровный ряд зубов выбивает почву из-под моих ног. Я тут же вспоминаю слова Тютчева о том, что эта красивая улыбка была редкостью в то время. — Красивая баба, — шепчет Артём, как и когда-то шептал Трофим. Я резко оборачиваюсь, и так же резко отворачиваю его самого. — Занята она. — Ну, подружка невесты тоже занята была. Это ж только одна ночь, я ж не из семьи её увожу! — он хлопнул меня по плечу, и я оскалилась. — Понимаешь, семья семьёй, но такие ночи — они особенные, просто эстетик. — Только попробуй — на штурвал посажу. — А ты чего завелась? — он нахмурился. — Это уже наше с ней дело. Их дело? Из моих ноздрей пошёл бы пар, если бы было немного холоднее. Я не собиралась устраивать скандалы и драки на ровном месте, но пообещала себе поставить его на место, если бы он хотя бы приблизился к её личным границам. Наблюдая за его похотливыми взглядами на мою барыню, я даже забыла, что я на неё вообще-то немного злилась. Возвращаясь к ним и садясь рядом с Салтыковой, я не сводила прищуренных глаз с этого самонадуманного Казановы. Барыня тут же положила руку на мою спину и провела пальцами по позвонкам. Глаза непроизвольно начали закатываться от долгожданной ласки, но я, честно, стралась держать их открытыми, дабы следить за Артёмом. — У тебя дажеть загривок поднялся, — барыня наклоняется ко мне. — Ты из-за Юли так огорчилась? Ну, Евгеша, будет тебе, осознала я уже оплошность свою. Обещаюсь, что всегда буду сначала с тобою все беды обсуждать, а потом уже к чужим обращаться. Токмо и ты мне обещайся, хорошо? Артём делал увлечённый деловой вид: то смотрел вдаль, то проверял звёзды, то посматривал на дорогие часы. Но, самое главное, неизменно поглядывал назад на мою, можно сказать, супругу. Я не называла её именно так, ведь это звучало странно, особенно в России. Но, когда в очередной раз он смазливо улыбнулся ей, я готова была взять помаду и написать на её бледном лбу слово «Жена!» и стрелочку, которая указывала бы на меня. Я так задумалась над этой идеей, что подпрыгнула на месте от неожиданности, когда меня вдруг схватили за подбородок и развернули к себе. — Не поняла, — барыня нахмурилась, — это с какого такого перепугу ты его взглядом сверлишь? В её глазах сверкала ревность. На секунду я растерялась, ведь как же давно я не видела от неё чего-то такого дикого и обжигающего. Эта заминка не понравилась ей, отчего меня легко шлёпнули по расцарапанной щеке. И, как самый ненормальный человек на планете Земля, возбудилась я мгновенно. «Барыня! Барыня вернулась!» — хотелось кричать, но во рту настолько пересохло от предвкушения и животного экстаза, что я только продолжила смотреть на неё. — Поцелуются? Голос Славы раздался так неожиданно, словно гроза в ясном небе. Я вздрогнула. Барыня расслабленно отклонилась на диван и сделала глоток вина. Я же залпом выпила бокал шампанского и со звонким стуком поставила его на стеклянный стол. — Да я б после такого бутылку бы выпила, — Слава всё ехидно улыбается. — Нет, правда, а где вы познакомились? Я пытаюсь отклониться в объятия барыни, вот только стоит мне это сделать, как она сразу же жарко шепчет мне: — Забыла ты, ветрогонка, где место твоё? В ноги к госпоже своей пади, живо! Повторять дважды не пришлось. Под общее удивление девушек, я тут же быстротечной лужицей спустилась вниз по правую сторону от неё, прислоняясь рукой и плечом к барской ноге. — Давно это было. Расскажи, Евгеша, как познакомились мы? Чёрт, я не могла даже дышать от первобытного трепета перед той, кого ждала так долго, а она требовала ещё не только говорить, но и думать! Яхта остановилась и в этот момент к нам присоединился Артём, покуривая электронную сигарету. Или же его звали Артур?.. Над головой раскинулось бездонное звёздное небо, а впереди и по обе стороны борта сиял Питер. Он горел тёплыми жёлтыми огнями. Гранитные набережные, золотые иглы шпилей и величественные контуры дворцов, всё это захватывало дух. Тёплый морской бриз забрался в нос, а уши заполнил тихий шум воды и приятная лаунж-музыка. — На выставке, где рассказывали про помещиков и крепостных, — нашлась я с ответом. — Зацепились за «Салтычиху». Я сказала, что она не виновата, а вот Дарья Николаевна же начала обвинять свою полную тёзку в пытках и убийствах. — Как же не виновата? — парень выпустил в небо серое облачко, и мне повеяло свежими ягодами. — А я вот на вашей стороне, Дарья. То есть, Даша, мы же можем на «ты» перейти? Он подмигнул Салтыковой, я оскалилась, а Юля со Славой переглянулись и одновременно откинулись на диван, явно ожидая представления. Интересно то, что моя барыня думала, будто у Артёма виды на меня, и не ведала о том, что лишь она одна была объектом его сегодняшнего вожделения. — Что за панибратство, дорогой мой? — голос её звучал низко и угрожающе. — Да и убедили меня тогда в том, что не душегубица она. Так что, право, сторону вы явно неправильную заняли. Он присел по левую сторону от барыни и принял такую же расслабленную позу. Моему возмущению нет предела. Я хотела вскочить и выкинуть его за борт, но родная рука начала поглаживать мою шею в успокаивающем жесте. Мы выглядели, я уверена, как любовники, вот только в своей слепоте Артём не замечал этого. А затем он выдал то, с чего я ещё долго смеялась: — Неправильную? И что за пруфы тебе накидали? Там же реальный тру-крайм был, как он есть. Это что, получается, сотня людей там просто в конфе сошлись и решили так порофлить? Чисто по приколу захейтить? Она ж там такой лютый треш творила, что даже бабки и связи по-итогу не помогли. Пальцы на затылке замерли, и я закрыла глаза, пытаясь сдержать смех. Барыня явно растерялась, ведь таким словам я ещё не успела её научить, да и не слишком хотелось, если честно. — А бабки-то какие? — сначала она теряется, а затем напрягается. — По-русски что-то тут совсем разучились говорить. Рот бы тебе помыть, да умным и нормальным словам научить. — Я бы у вас не только словам поучился бы, — этот маленький и недоросший до взрослой беседы сморчок улыбнулся и продолжил: — Волосы у вас, конечно, имба. Почему не распускаете? Лютый вайб бы был. Барыня явно находилась в замешательстве. Я бы посмеялась, вот только от его наглости веселье вдруг пропало. — Чтобы мы случайно в берег не вписались, — не выдержала я. — Штурман отвлекаться не должен. — О, я бы точно отвлёкся, — он сделал свой смех низким, гортанным, и, как он думал, сексуальным. — Вообще, на аристократку вы похожи. Лицо у вас такое, скулы, брови. Дорого-богато. — Корни мои, и взаправду, древние и царские, — нога, к которой я прижималась, повелась в мою сторону, будто ей самой хотелось быть ближе. — Расскажете? — Не расскажет, — во мне бушевала буря. — Хватит клинья подбивать! Штурвал сзади, забыл? Вдруг послышался хруст. Я обернулась на притихших девушек. Они тихонечко кушали чипсы и внимательно наблюдали за нами. Я прищурилась и жестом указала Юле на этого Артёма. Хоть кто-то вообще собирался помочь мне избавиться от него? — Таким холопам, как вы, Артур, дажеть в глаза мне смотреть не позволено. — Я Артём, — по его расплывшемуся от восхищения лицу было видно, что ему всё равно, как она его назовёт. — Могу смотреть и не в глаза, вы ж только скажите куда. А вообще могу не только смотреть, между прочим. Вот только третьего лишнего бы убрать, если вы понимаете о чём я, тогда и пофанить можно будет. Я всё же встала, намереваясь либо «закошмарить» его, либо же «исполнить треш», но барыня тут же сказала, обращаясь ко мне: — Замёрзла я. Плед принеси, да бокал обнови. А я пока... пофаню с нашим уважаемым казачком. Уж интересно стало, что же ещё из его рта поганого вылететь может. — Дарья… — я мнусь. — Живее, не то околею тут. Я быстро иду на поиски за пледом. На яхте было три каюты, и я облазила их все, пока не нашла самый тёплый и нежный плед на свете. Вопросом, сколько же Юля заплатила за аренду этого элитного домика с мотором, я старалась не задаваться. Но то, что она хотела сделать нам приятное, сомнений не вызывало. Нет, это было больше, чем просто «приятно». Это был совершенно новый опыт как для меня, так и для барыни, а ведь испытать новый опыт одновременно для нас было почти что нереально. В XVIII веке удивлялась в основном я, а в XXI это делегировалось ей, ведь до встречи с ней я уже много чего испытала и много где побывала. Мы могли бы съездить в другую страну, чем не новый опыт? Вот только тревожная ситуация в мире заставляла нас сидеть дома и не слишком высовываться. Поднимаясь наверх, я пообещала себе сделать что-то такое же крутое и захватывающее для Юли. Я укрываю свою барыню, а затем подливаю ей ещё вина, стараясь понять, о чём они говорят. Ничего криминального, как я боялась, не происходит. Салтыкова просто надменно отвечала на вопросы Артёма, при каждом случае напоминая ему о том, что вообще-то он Артур. Я осталась стоять позади дивана, как ворон, жаждущий клюнуть этого пентюха. И слава Богу или слава Мне, что я не сразу вернулась на пол, ибо Артём вдруг перешёл от слов к действиям. Знаете, пусть бы ей и восхищались издалека, я не против. Только он вдруг начал делать порывы дотронуться то того, что ему не принадлежало. Вот наглая волосатая рука потянулась к её плечу, якобы смахнуть волосок, и я шлепком отбила её. — Ты угораешь? — он цокает и недовольно смотрит на меня. — Ты типа сестра? Или сестра мужа? Я не успела ответить, как он снова потянулся к ней, вот только на этот раз уже к тонкому запястью, которое что в этой жизни, что в последующих, не предназначалось для чужих рук, кроме моих. Терпение моё лопнуло довольно быстро. Я резко перехватила руку. — Хоть пальцем её тронешь — больше на берег не сойдёшь! — а затем я взяла уже барскую руку и ткнула в его лицо кольцом на безымянном пальце. — Сия барышня занята и, если она слишком скромна, чтобы сообщить тебе об этом, то это сейчас услужливо делаю я. А если ты не ферштейн адекватные слова, то позволь объяснить тебе на твоём: перед тобой люкс, который совсем не твоего полёта. Ты у неё навсегда в перманентном бане, бро. И если не сбавишь обороты, то ещё в жбан получишь! Инфа дошла? В минутной тишине я обошла диван и снова опустилась рядом с её ногами, как и было наказано, только уже по другую сторону. Своим телом я нагло отодвинула её от него подальше. Парень оказался не из робкого десятка. Он наклонился, до боли сжал моё плечо и сказал: — Слушай, подруга, советую тебе офнуться и принести нам ещё выпить. Меньше базара — больше дела, сечёшь? Фатальная ошибка. Я даже не успела ни разозлиться, ни плюнуть в него, как чужую руку грубо отшвырнули. Барыня подалась вперёд, одной рукой зажала мне глаза и виском прижала к острому колену. Я рвано выдохнула и схватилась за худую щиколотку. Притихшее возбуждение не просто снова проснулось, но и сразу же начало разрывать тело изнутри ритмичной пульсацией. Господь, пусть бы этот Артём или как его там звали, шёл лесом. Нежная ладонь держала крепко, холодные подушечки пальцев вжимались в веки, а прохладная щиколотка ощущалась шелковистой. Я представляла, как выгляжу со стороны в этой покорности, и от этого начало лихорадить. Раздался свист, а затем: — Вы что, вместе? Судя по голосу Артёма, он находился в явном шоке от подобной сцены. — Слушай сюда, щенок, дважды повторять не буду, — барыня тряслась от злости. — Так и не поняла я, на кого позарился ты в похоти своей, да и не важно, знаешь ли, всё равно ни с чем останешься! Моя она, понял? Токмо я одна могу указы раздавать, а не ты, смерд несчастный! Она моя, да и я ей принадлежу, и всяких колобродов нам не нужно! Только голову в её сторону поверни, я тебе её через три оборота обратно выверну! Понял, басалай? Поручили тебе за судном следить, дак и следи! Да рот бы свой помыл, столько бреда в жизни ещё не слыхивала! Повисла звенящая тишина. Я представила, как давится смехом Юля. Артём уходит, я слышу его шаги и гадаю: не покрутил ли он пальцем у виска? Рука барыни соскользнула с моих глаз и тут же крепко обхватила лоб. — В метре от него тебя увижу — убью обоих. — Это же… — Слава прочистила горло и сделала большой глоток шампанского, — Это же абьюз, нет? Хоть и.. вау, горячий, но абьюз же. — Хуже, — покачала головой Юля, — поверь мне, там всё намного хуже. Говорила же ему, что не будет всё как в прошлый раз. Придурок. Она встала и направилась к обиженному и часто курящему Артёму, а Слава же посеменила за ней, как утёнок. — Я согласна на всё, что ты захочешь прилюдно со мной сделать, но только подумай много раз наперёд, ладно? Они ведь могут и полицию вызвать, и скорую. Салтыкова схватила меня за подбородок и резко повернула голову к себе. Ногти больно прошлись по свежим ранам на щеке. — Поуказывай мне ещё, бесстыжая, — горячо шепчет она. — Мало того, что чужому позволила ты руку к себе приложить, что царапины остались, дак ещё и с этим курощупом стояли да миловались. — На тебя он виды имел, барыня. — Молчи, — в светлых глазах похоть и обещание. — Слышишь? Приказываю тебе молчать весь вечер, что бы не спросили тебя. Тосковала ты по указам моим? А, Женя? Вот тепереча ни слова без спросу барыни своей не вымолвишь сегодня. Наказываю у ног моих сидеть весь вечер, что собака преданная. Лишь там твоё место, охальная, лишь под каблуком у меня. Я быстро кивнула. Твёрдая рука схватила волосы на моём затылке, а затем нежно помассировала. — Вернулась барыня твоя, — эта совокупность грубости и нежности сводит с ума, и я теряю дар речи, — дак упивайся радостью своею. Внимаешь, божевольная? Как же бесы мои радуются, что волю им дали, знала бы ты. Изголодались они по страданиям твоим безбожным. Ежели сегодня послушной будешь, то позволю тебе стонать подо мной от наслаждения постыдного. Мучить тебя буду, что Салтычиха крестьян своих. Терзать кожу твою и душу, пока не исстонаешься вся. Скулить подо мной будешь, слышишь? До потери голоса скулить будешь! Я громко застонала и уткнулась в любимое колено. Поджилки тряслись от первобытного удовольствия. Казалось, дотронься она до меня в интимном месте, как я тут же потеряю контроль. — Вся во власти твоей, — прошептала я. Боже, ради её милости я готова была не просто молчать, но ещё и прыгнуть за борт, убить Артёма, быстро научиться управлять яхтой и ещё много всего того, что долго перечислять. Девушки вернулись и уселись напротив. — Поэтому он так себя ведёт? — фыркает Слава. — Вау, Юлия Игоревна, не знала, что вы балуетесь такими знакомствами. — А знаешь, чего я не вижу? — Юля хмыкает, и я чую в этом что-то неладное. — Связи, которая бы указывала на то, что тебя это касается. Она скрыла лицо за бокалом игристого, а затем молча продолжила смотреть куда угодно, но не на Славу. Она, действительно, вела себя, как самая настоящая сука. Вот только я не могла понять, она делала это специально или же это выходило естественно? Слава же не обратила на это никакого должного внимания и начала рассказывать нам о достопримечательностях Питера. На которые, если честно, в данный вечер мне было глубоко плевать. И она постоянно возвращалась взглядом к своей начальнице, которая цедила алкоголь из бокала с каменным лицом. Ситуация сделалась неловкой теперь для нас с барыней, ведь эти двое тоже имели какие-то напряжённые отношения. Но шампанское и вино постепенно облегчали нашу ситуацию и в конечном итоге, когда Слава отошла поболтать со штурманом, я наклонилась вперёд и стала жестами попеременно указывать Юле на Славу и на неё же. Пальцами я изображала сердечки, пытаясь донести до Волконской, что в неё крепко втрескались. — Я знаю, — Юля залпом допивает бокал и наливает новый. — Можешь даже ничего не говорить. «Слава Богу» — подумалось мне. — Груба ты с нею, — включилась барыня, снова нежно перебирая мои волосы на затылке. — Отчего же? Природа её явно не токмо наружностью недурной наделила, дак и языком подвешенным. По глазам её зелёным видно, что душа хорошая. Я легко шлёпнула её икру, ведь сколько уже можно перечислять? Юля же выглядела не просто задумчивой, но и угрюмой. Она постучала пальцами по стеклу, а затем тихо произнесла: — У нас есть одно препятствие. — Какое? Работа? Она покачала головой, прикрыла глаза и потёрла переносицу. Это признание, если она собиралась его сделать, явно давалось с трудом. Юля побледнела, рука с бокалом начала трястись, и она отставила его на стол, проливая алкоголь. — Я не должна это говорить, — прошептала она. Посмотрев на бутылку, которую она самолично опустошила, я встала и села рядом, понимая, что человеку плохо. Барыня же наклонилась вперёд, иногда поглядывая на Славу, которая очевидно спорила с нашим штурманом. — Это касается работы, но не полностью, — Юля посмотрела на меня. — Ты же знаешь, я не могу рассказать. Я кивнула. Она не имела право это делать. — Я знаю кое-что, что не знает она, — прошептала моя коллега. — И если она узнает это, то возненавидит меня. Так не проще ли мне сразу вести себя с ней по-скотски? — Плохо у тебя выходит, — сказала барыня. — Девка же сохнет по тебе. Ясно это, как день майский. Чего ж её мучить и сразу всю правду не доложить? — Потому что она тоже мне нравится, — Юля опять потянулась к бокалу, но я перехватила руку. — Ничего не могу с собой поделать, верите? Всё во мне тянется к ней. Отказывать ей в чём-то, грубить, всё это так тяжело, что проще головой об стену биться. А ведь скрывать это вечно не получится. Рано или поздно она узнает. И поскорее бы это случилось, потому что я не могу жить во лжи. Но и самой набраться смелости и рассказать ей правду тоже не могу. Посмотрела сегодня на вас и только больше убедилась, что на молчании далеко не уедешь. Малейшая недосказанность и одна уже побежала кидаться с моста, а вторая — под машины. — Честность, как повелось мне узнать, паче золота, — вздохнула барыня, смотря на меня. Я вернулась к её ногам. — Ладно. А ты чего молчишь? — Юля вымучено улыбнулась. — Запретили рот открывать? Зажмурившись, я опустила голову, всем видом умоляя её не издеваться и не акцентировать на этом внимание. — Могла бы я воспользоваться шансом и узнать о тебе все личные и грязные подробности, вот только твоя барыня их и так мне рассказала, пока ждали мы, когда тебя Слава найдёт. В удивлении я вскинула голову и столкнулась с ехидным взглядом. — Так, значит, полы ты мыла в палатах барских? — издевалась Юля. — А ещё и навоз конский раскидывала? — Коровий тоже, — добавляет Салтыкова. — Мне больше понравилась история, где она за тобой по пятам ходила. — Добрые времена были, добрые, — в её голосе ностальгия. — Помнишь ночку ту в Бегичево, что провели мы не спавши? Я замычала и ткнула её в бедро. Ну, такое точно негоже было рассказывать не только посторонним, но даже и близким друзьям. — Мычишь, — Салтыкова улыбается. — После Масленицы той ты по-другому мычать уже стала. Я помнила. Это была наша первая близость такого плана. После неё мы изменились навсегда и приняли природу собственных отношений. Разве можно было забыть, как я впервые уловила её дыхание своим? Как моё сердце подстроило свой ритм под её? Как моя кожа принимала господскую власть, а душа пела от этого? Наверное, это и был тот самый вечер, когда мы обменялись сердцами. — Это не Артём, а ублюдок, — Слава возвращается к нам. — За ним глаз да глаз нужен. Кажется мне, обозлился он, что на яхте сборище девушек не его полёта. Успокоиться не может, что не перепадёт ему сегодня. Не понимаю. Будто вы, Юлия Игоревна, обещали ему оплату не деньгами, а чем-то другим. — Он привык к другим пассажирам. В основном девичники и вечеринки развязного характера, — Юля крутила бокал в руке, явно размышляя над нашим разговором, но никак не над Артёмом. — Я, конечно, наглость сейчас скажу, — продолжала Слава, — но почему вы именно его выбрали? — Скидку хорошую дал. Юля долго смотрела на меня, убеждаясь в правильности будущих действий, прежде чем встать, подать руку Славе и сказать: — Нужно поговорить. Девушки, каюта ваша по коридору первая справа. Главное, не по прямой, не перепутайте, там наш штурман обитает. Они ушли, оставив нас вдвоём, если не считать недовольного Артёма, стоявшего поодаль и смотревшего вдаль. Барыня провела их взглядом, а после бегло осмотрела спину сгорбленного парня. Убедившись, что момент ухвачен приватный, прошептала: — Ну, целуй меня. Вскочив, я быстро наклонилась над ней. Губы горячие и нежные рьяно отвечали мне обжигающей страстью. Буквально сразу действия начали переходить в грубые и пылкие. Барыня откинулась назад, расслабленно поставя локти на спинку, и открыла мне свою шею. Я целовала всё то, что позволили. Подбородок, шею, ключицу и даже добралась до плеча. Целовала не скромно, а нагло и влажно, оставляя на бледной нетронутой коже красные пятна. Она же не трогала меня, а сжимала руки в кулаки от явного напряжения и позволяла мне своевольничать. В этом внезапно накатившем наваждении, мы забыли про Артёма. Но он напомнил о себе сам. Я всегда удивлялась поступкам молодых парней, которые только и думали, что о сексе. Они были готовы, простите, трахать всё что движется, против оно было или нет. Артём в тот вечер не стал исключением. Как оказалось, парень ещё успел махнуть алкоголя, ведь мы стояли на якоре, вот он и подумал, собственно, почему бы и нет. Но всё же это была больше наша ошибка, ведь мы забыли об осторожности. Этот придурок подсел на диван к барыне, и вместо того, чтобы иметь совесть и хотя бы просто смотреть, он поцеловал её обтянутое рубашкой плечо, а затем потянулся к шее. Я вижу это как в замедленной съёмке. Реакция притупилась, ведь разум был затуманен, да и он действовал быстро и настойчиво. И только когда чужие губы прикасаются к шее, барыня тут же даёт ему звонкую пощёчину. Я вскакиваю. На чистой ярости хватаю наглеца и скидываю с дивана. Ярость моя сильна и дика, ведь секунду назад это было чисто животное возбуждение. Сажусь на него, хватаю за грудки и тут же приподнимаю и с силой прикладываю обратно, к палубе. Голова с глухим стуком бьётся о твёрдую поверхность, и он стонет. Я готова разорвать его, как и когда-то хныкающего Ваню, которого мы с Трофимом дружно избили. Но не успеваю сделать даже один удар, как меня останавливает Салтыкова. Она обхватывает мои плечи и тянет на себя. Я усаживаюсь на диван, дыша от злости тяжело и прерывисто. Страшно представить, но я хотела задушить его. — Как же мы завтра обратно поплывём, ежели убьёшь его? — она будто читает мои мысли. — Да и видела я фильмы твои криминальные. Справедливости же тут у вас не имеется, а с каземат тебя ждать, конечно, буду, но не желаю. Мои руки тряслись от желания убить наглеца. А ведь я умела. Именно это и привело меня в трезвый ум. Воспоминание о том, какого это, быть тем, кем не хотелось бы никогда. — Зачем полез? — я ткнула его ногой. — Сказали же уже сто раз, чтоб даже подходить не смел. Сам виноват, понял? — Усёк, — стон снизу. Я хватаю барыню за руку и веду вниз. Мы заходим в каюту, которая, вроде как, предназначалась для штурмана, но разве не плевали мы на это? Крошечная комната почти целиком была занята кроватью — главным и, похоже, единственным полноценным предметом мебели. В углу стояла миниатюрная тумбочка, формой напоминающая мини‑бар. Душу мою согрело маленькое прямоугольное оконце. Сквозь него проглядывал ночной город, а над ним мерцало звёздное небо. — А ведь я велела тебе молчать, — барыня прижалась к моей спине. — А ты, как всегда, хоть кол на голове теши. Выражения такого я не слышала, но суть была предельно ясна. Родные руки, на которые мне хотелось молиться сегодня ночью, гладили шею, спускаясь ниже. Тело каменело от ожидания. Я боялась сдвинуться с места и ждала, пока ладони скользнут ещё ниже. И, дойдя до брюк, они вдруг снова резко поднялись. Напряжение в комнате стало почти осязаемым. Тёплая ладонь опустилась мне на шею, пальцы чуть сдавили горло. — Ныне святым тут места нет, — шепчет она. — Завтра каяться будем, а сегодня желаю, чтобы отдалась ты мне в пороке сладком. Даже спрашивать не буду — сама возьму, все грехи на душу возьму и тебя безвинной не оставлю. Внимаешь ты словам моим, божевольная? Я кивнула, помня, что рот ещё открывать не разрешали. Мурашки от происходящего, от её слов, дыхания, тепла тела, покрывали всю кожу. Кожу, которая уже сама по себе начинала покалывать от ожидания её милости и лютости. — Ложись теперь, — меня толкают на кровать. — Черти мои что захотят с тобой вытворить, то и позволю им, поняла? Душа твоя сегодня лишь в моих руках. Так что ложись и принимай волю хозяйскую. И слышать хочу, как пресыщаешься ты властью моей. Я легла на живот, тут же хватаясь за подушку. Её прохлада не смогла охладить мой пыл. Внутри всё вибрировало, как натянутая до предела струна, готовая вот-вот лопнуть. Ожидание превратилось в физическую пытку, сладкую и невыносимую одновременно. Предвкушение сводило с ума, ворочаясь внутри меня, словно уж на сковороде. Но я старалась лежать смирно, несмотря на колотящееся сердце и трясущиеся мышцы и поджилки. — Удумала тело своё от меня скрыть? — ладонь шлёпнула по моей ноге. — Раздевайся, ветрогонка, клеймить тебя буду, разве ж ты ещё не поняла этого? Живого места не оставлю, всю под себя подомну. Дрожащими пальцами я сняла штаны и рубашку, молясь, чтобы в этот раз к нам никто не постучался, не зазвонил чей-либо телефон и из-под кровати не выпрыгнул Артём. Затем снова легла на живот, разгорячённым телом ощущая прохладу хлопкового белья, и опять схватилась за подушку. По звукам, раздающимся позади, я поняла: барыня что-то рыскала. Я слышала, как хлопали дверцы шкафчиков и удивлялась, где же она нашла их, ведь я не видела тут другую мебель. Затем снова хлопок, более приглушённый, а после — странный металлический звук. И через пару секунд после этой занятной и интригующей возни, она забралась на меня. Села в районе колен, плотно фиксируя ноги. Чувства тут же обострились, а мышцы напряглись ещё больше, почти до судорог. Я сжимала пальцы так сильно, что вот-вот и порвала бы наволочку. Ладони разом стали влажными от пота, а дыхание частым и прерывистым. Я знала, что она видит. Белеющие рубцы, которые я получила за то, что когда-то вступилась за свою хозяйку. Шрамы, которые нанёс мне её подданный, напоминали не только о храбром и благородном поступке, но и о всей нашей истории, которая случилась после. Эти белые полосы рассказывали, как вольный человек сделал себя рабом ради любви к своей госпоже, и как сама госпожа сдалась в плен этим неизбежным чувствам. Все эти зажившие раны были не просто из-за неё, но и для неё. — Даже мужья так за жён своих не заступались, как ты за госпожу свою, — ногти проходятся по каждому шраму, повторяя его, надавливая и обязательно царапая. — Смерти не побоялась, под плеть палача моего легла и даже в лице не поменялась. Помню я, как шла ты на казнь эту, словно под венец, не дрожа и не крича от испуга позорного. Кровь ручьями с тебя сходила, а ты за меня лежала там, за барыню свою. Безумная ты, Женя, какая же безумная… Я забыла, как дышать, честно. А затем, когда каждый шрам горел от следов её ногтей, барыня наклонилась к самому уху и жарко прошептала: — Убила бы его, слышишь? Всех бы в землю живьём закопала, кто смел на тебя руку поднять! На ниточки бы каждого распустила да собакам скормила! Твою кровь лишь мне проливать дозволено! И вдруг раздаётся резкий свист, а следом — лёгкая приятная боль на плече. Она словно окутала это место, будто невидимая дуга. Это не плётка, я уверена в этом, ведь ощущения другие: не пытка, а мягкая и нежная мука. Ещё удар. Я вздрагиваю и стону. Чем бы она ни била меня, это оставляло целые широкие полосы тягучей, но совершенно лёгкой боли, которая припечатывала меня к постели даже лучше, чем её бедра. Она резко схватила мой подбородок, выворачивая голову к себе, отчего я приподнялась на руках, повинуясь. —  А это как мне пояснить изволишь? — другая рука надавливает на свежие царапины, оставленные неизвестной девушкой. — Как дозволила ты чужой руке к себе приложиться? Каждая капля крови, что с щеки твоей упала, у меня украдена! Собственность ты моя, иль забыла, окаянная? Ещё хоть раз дозволишь чужой тени на себя упасть — кожу сниму, чтобы никто больше касаться её не посмел! Свист, удар. Я выгибаюсь, прикусываю пальцы и стону. В этот раз она поменяла игру. Удары то слабее, то сильнее, не дают расслабиться и опуститься в приятный туман равномерности. Она держала меня в таком напряжении, что я начала непроизвольно дрожать. — Что, трясёшься? — снова удар и я задыхаюсь от постыдного удовольствия. — Знаю ведь, что не от страха лихорадка твоя! Любо тебе, что барыня от ревности задыхается? До дрожи в костях тебе сладко от лютости моей, знаю! Снова удар и он такой опаляющий, что я непроизвольно приподнимаюсь. Я была готова умереть от эйфории в тот момент. Наслаждение достигло такого пика, что потемнело в глазах, а язык странно онемел. Эти слова в совокупности с действиями не оставляли во мне ничего святого. Снова раздался металлический звук. Мне уже всё равно что там, ведь душа, как при клинической смерти, вышла из тела и теперь летала где-то сверху. И я уверена, что паря там, она видела самого чёрта, сидящего на мне. Белоснежная кровать и чёрная сущность с чёрными-чёрными волосами, в чёрной-чёрной одежде и, возможно, с чёрными-чёрными глазами. В чувство меня привёл обжигающий холод на шее. Её губы целовали горячую кожу, и они были настолько ледяные, что те места сразу же начинали неметь. От неожиданности я снова приподнялась и прижалась к ней. Ткань рубашки тёрлась о воспалённую спину, посылая горячие импульсы по венам, в то время как ледяные губы опускались ниже, охлаждая этот жар. Лёд. Она достала из мини-бара небольшое ведёрко со льдом и стала целовать меня им, вот к чему была вся эта возня. Барыня всего лишь искала чем бы наказать меня. Губы опускаются ниже и этот обжигающий холод задевает все те новые пульсирующие полосы. Это было похоже на то, как если бы меня ударили током. Шок такой силы, что я замираю, как добыча у поймавшего её хищника. Кожа будто начинает поглощать этот холод. Я ярко чувствую, как вода стекает по рёбрам, как барские бёдра сжимают мои ноги, как ледяные губы обводят каждый старый шрам и новый, как ногти царапают поясницу и спускаются ниже. От необычности ощущений я почти что задыхаюсь и громко стону, хотя голос уже давно охрип. — Господь, — непроизвольно вырывается из меня. Салтыкова оставляет подтаявший кубик льда на пояснице, а затем нависает надо мной и шепчет: — Нет, Женя, сегодня ему тут места нет. Сегодня лишь лукавого о пощаде моли. Хотя нет, о другом его моли, бесстыжая моя, о другом. А затем барыня встаёт и приказывает: — Перевернись, видеть хочу глаза твои. Я лежала ещё пару секунд, пытаясь отдышаться и прийти в себя, а затем медленно перевернулась, морщась от боли и возбуждения. И когда я увидела её, когда увидела действительно почерневшие глаза, ситуация стала более дикой и животной. В её взгляде не осталось ничего святого. Чертям и бесу дали не просто волю, но ещё и указания на дорожку. Одним движением она распустила волосы, затем расстегнула рубашку и брюки, но ничего не сняла. Я жадно осматривала её, упиваясь неземной красотой. Приподнявшись на локтях, и тем самым спасая горящую от порки спину, я ждала указаний. Руки дрожали от желания помочь ей, прикоснуться к холодной на вид коже и почувствовать пульсацию в голубых венках. Она снова садится на меня, медленно, не отрываясь взглядом от моего, а затем наматывает галстук на кулак. Я хочу спросить, где же она взяла его, но ведь это мужская каюта, поэтому вопрос отпадает. Барыня кладёт себе в рот новый кубик льда, после чего наклоняется и проводит им по моей поцарапанной щеке, спускаясь ниже, на шею, а затем и на груди. Холод, к моему удивлению, не снимает возбуждение. Наоборот, тело становится ещё горячее, отчего кубик быстро тает. Она поднялась и поцеловала меня. Ледяные мокрые губы неспешно скользнули по горячим моим. Даже наши языки столкнулись как лёд и огонь. Она обжигала морозной нежностью, от которой внутри живота не просто теплело, а разжигалось пламя. В мучительном, тягучем наслаждении, я пыталась согреть её губы своими. Ледышка растаяла, и вода начала капать с её подбородка на мой. А затем последовали зубы. Они кусали и кромсали мои губы, шею и ключицу, явно оставляя следы. Я старалась предугадать, куда они вопьются в следующую секунду, подставляя все те места, которые ей хотелось пометить. Барыня вдруг резко вернулась и, соединяя наши носы, взяла мою руку и опустила её ниже, преодолевая барьер из чёрного нижнего белья. Два моих пальца до конца погрузились в жаркий и горячий плен, и я задохнулась от тесного ощущения. Она простонала и выгнулась, но не отвела почерневших глаз от моих. И начиная безумно медленный и неспешный ритм, который задавала исключительно она и никак не я, рвано прошептала в мои губы: — Предки мои в гробах переворачиваются, когда видят, как их плоть белая и кровь голубая холопа своего на небеса блаженные возносят. Это ты должна землю целовать, где я прошла, а не я сердце в клочья из-за тебя рвать! Я же ради тебя через всё святое перешагнула, на край света без оглядки пошла! За это ты до конца жизни своей на коленях передо мной стоять должна! Обязана ты благодарной быть за милость мою, которая лишь тебе обещана! Иначе погибель тебе подарю! Слышишь, Женя? Иначе погибель тебя ждёт! Наплевав на негласные правила не трогать барыню, пока она развлекается, я запустила свободную руку в её волосы и притянула для поцелуя. В этот же момент она ускорилась и громко простонала. Примерно через два часа я лежала на животе, смотря на довольное лицо. Барыня пыталась заснуть, но я видела, как улыбка так и рвётся растянуть её губы, доказывая, что такие бурные ночи приносят только счастье. — Как ты могла лишить нас этого? — спрашиваю я, поражаясь сиплости своего голоса. — Или же это был такой план? Специально воздерживаться, чтобы потом устроить фаер-шоу? — Не ведаю о чём ты, — тут же ответила она. — Не могу заснуть, слишком уж переполнена теперь чувствами этими. Я лениво подняла взгляд на оконце, где сверкали звёзды. Уже через десять минут мы лежали на диванчике наверху, смотря на них вживую. Артём уже где-то скрылся, и я надеялась, что не в каюте Волконской и Ланской. Здесь всё ещё играла тихая нежная музыка, перенаправляя наш вечер из бурного в романтичный. Мы улеглись под тёплым пледом: я повисла на барыне как коала, закинув на неё руку и ногу, а она же, приобняв меня, внимательно считала звёзды. — Ну, сколько? — ехидничаю я. — Или сбилась со счёта? — Пока ты рот не открыла — хорошо счёт вела, — улыбалась она. — Смотри. Я шаркаю рукой на столике и нахожу телефон, затем включаю на нём приложение, которое при наведении на небо показывает созвездия. Там, где наши глаза видели лишь россыпь белых точек, приложение прочерчивало тонкие, светящиеся нити. Мы завороженно смотрим, как величественно проплывает Гидра, пугая своей массивностью. Чуть левее вспыхнули контуры Кассиопеи, сложившись в знакомую букву «W», которая уходила в землю. — Почему у меня нет этого на телефоне? — почти обиженно спрашивает барыня. — Потому что ты забиваешь его всякой дрянью, — я усмехнулась. — Это мы уже выяснили сегодня. — Смотри, Телец, — она сразу же переводит тему. — Помню я, как гороскопы тебе зачитывала. Смотрела ты на меня восхищённо так, что на чудо света неизведанное. — Я так с первой минуты на тебя смотрела, — убрав телефон, я удобно устроила подбородок на родном плече. — Помнишь? Трофим меня на колени перед тобой поставил, а я ведь с тех пор подниматься с них больше и не хотела. А когда ты что-то почувствовала ко мне? Явно же не с того момента, да? Помню я себя, грязная и вонючая, что тролль подземный. — Веришь, — её взгляд, может, и был обращен к ночному небу, вот только в них стояла дымка воспоминаний, — будто с первого взгляда. Может, не осознала тогда? Но точно помню, что с похотью всё путала любовь эту. Лишь только когда ты песню про тоску в сарае своём пела, тогда и поняла я, что, кажется, сердце-то давно отдала в руки твои. Да и когда Мартынов тебя порол, металась я после по усадьбе, что душа неприкаянная, девок дворовых пугая. — Правда металась? — как ребёнку, мне хотелось услышать побольше откровенностей, как по мне страдали и как меня любили. — Правда, — она поморщилась, видимо, от неприятных воспоминаний, — тяжело было перенесть это. Места себе не находила, всё по коридорам, как призрак, летала в безумстве своём. Я ведь по первой, пока ты в бреду была, каждую ночь к тебе ходила. Знаю, что не упомнишь ты этого, но ходила я. Даже легче мне было от бессознания твоего, ведь я по тебе слёзы лила, и, ежели бы ты вдруг проснуться удумала в момент такой, то не ведаю, что бы и сказала тебе. Признаться себе страшно было, а тебе — так тем более. Мне стало грустно, несмотря на радость от того, что она уже тогда ходила ко мне в своей тоске. — А я как переживала, что ты после драки той ко мне всё хорошее чувствовать перестала. Я ж на чистом адреналине за тебя вступилась. Не думала даже, что могу этим тебе проблемы доставить. Лежала в сарае этом и гадала, что же ты думаешь, отчего же не приходишь. А когда барина убила, то вообще надежду на всё хорошее потеряла. — Право, не сравнится с метаниями моими, когда уздечкой тебя огрела, — голос её дрогнул. — Свалилась ты, как мёртвая, кровь со лба брызнула, пол заливая. Думала я... думала... — Это в прошлом, барыня. — Забыть такое прошлое нельзя. Стояла я и не ведала, что делать да как помочь. Как и ремнём тебя тогда отходила до обморока. Тоже ведь стояла и не ведала, жива ль ты или... — Всё, — я прикрыла её рот ладонью и перевела тему: — Лучше расскажи, что чувствовала ты, когда впервые мы близость нашу разделили? — Что больше себе не принадлежу, — она прижала меня ближе. — Всю себя тебе отдала. — Поцеловала бы ты меня тогда в Бегичево, если бы Мартынов со своей перерезанной глоткой нас не прервал? — Ещё раньше хотела я этого. Помнишь, перед свадьбами крестьян моих, когда подле окна мы стояли и на подготовку к празднествам смотрели? Уже тогда готова была отдаться тебе, ведь смысла противиться чувствам этим не было. — Это когда Яров пришёл. — Яров, — она повернулась ко мне и улыбнулась. — Как же ты ревновала меня, любо-дорого помнить это. — А вот мне не очень, — я прищурилась, — знаешь ли. — Знаю. Я поцеловала привлекательные губы и тут же поморщилась, застонав от боли, ведь мои были искусаны. Барыня улыбается и нежно дует на них, а затем, поразмыслив над чем-то, сокрушённо признаётся: — Я ведь к Анке тебя так же ревновала. — Что? — я опешила. — Я же с ней.. ты что? У меня к ней даже и мыслей не было! Ни к кому, кроме тебя! — Знаю, да разве ж тогда ведала я? Она ведь месяцами над тобой порхала, раны твои лечила, поила и кормила. Тяжко мне было знать, что пока я дела семейные решаю, там до тебя руки чужие дотрагиваются. Мой палач клеймил тебя, а Анка же залечивала. Думала я тогда, что обозлишься ты, ведь от меня лишь боль исходила, а от неё же ласка. — Ну ты даёшь, — я всё же прижалась губами к уголку её рта, — такие мысли допустить. Ну, это как я и Тютчев, так что ничего удивительного. Но не хочу эту тему опять поднимать, иначе опять святошей заделаешься. — Будет тебе. Не заделаюсь больше, уверяю тебя. Доказала ты мне уже, что любовь наша особенная, другим не понятная. Значит, пускай так оно и останется. Я в плену твоём рабском, покуда ты во власти моей господской. — Аминь. — Правда, Женя, — она вдруг стала серьёзной. — Навеки теперь связаны мы, понимаешь это? Нет больше места ни сомнениям твоим, ни святости моей. Я положила ладонь на нежную щёку, обводя пальцами контуры скулы и линию челюсти. — Барыня... Как же много я чувствовала к ней. Я боялась признаться в этом безумии, но твёрдо знала: либо она и её любовь, либо смерть. — Раньше я думала, что у меня есть выбор, знаешь, — я вдруг начала захлёбываться эмоциями. — Что я могу выбрать: прыгнуть мне в тот пруд или нет, убить барина или нет, быть с тобой или... Но у меня никогда его не было. Я встретила тебя, увидела твои глаза, руки, губы, и у меня больше не было выбора. Я люблю тебя, ты же знаешь это, так к чему громкие слова? Уже наплакалась я сегодня... Конец предложения я говорю скомкано и смущённо, ведь чувствую, как снова подходит ком к горлу. Барыня улыбается и тихо шепчет: — Тоже люблю тебя. И люблю, когда мы.. фаним? — Боже, общение с зумерами на тебя плохо влияет! Я смеюсь, целую её, а затем утыкаюсь в шею, наслаждаясь её присутствием и ароматом. Эта ночь будто расставила всё по своим местам, снова опуская меня на колени, а её возвышая надо мной. И даже утром, когда недовольный Артём вёз нас обратно, а смущённые девушки поглядывали на мои синяки, барыня осталась таковой.