Моя прекрасная барыня

Какое бы не было эмоциональное воссоединение, лёгкость в общении между нами вернулась не сразу. Мало того, что она отвыкла от меня, так ещё и весь мир теперь был незнаком. Каждый предмет, каждое здание, каждый разговор — всё это вводило её в недоумение и злость, которые я тут же старалась развеять своими пояснениями. Господь, как же это было сложно, не передать словами. Переучивать барыню из Великой Российской Империи на простую смертную гражданку Российской Федерации было настолько сложно, что порой от злости я и сама хотела утопить её в том пруду. Благодаря тому, что мы вернулись в тот же день, в который я пропала в последний раз, я могла спокойно выйти на работу, ведь брала отпуск. Что было на руку, ведь деньги заканчивались, а искать что-то новое являлось проблематичным делом всегда, особенно в 2025 году. Мои выходы на работу всегда воспринимались в штыки. Сколько ссор у нас случилось на эту тему и бедные соседи, которым пришлось слушать громкие крики. Привыкшая к тому, что рядом всегда кто-то есть, барыня вдруг оказалась наравне с домашним питомцем, которого целовали утром и кормили вечером. Но несмотря на всё это, я потихоньку стала замечать, как она медленно, но верно начинает пользоваться благами цивилизации. Всё началось с малого: с Алисы, которую я, шутки ради, переименовала в Аксинью. Барыня задавала ей разные вопросы, как ребёнок, а Аксинья же отвечала так хорошо, как не смогла бы я сама. Именно благодаря искусственному интеллекту Салтыкова начала познавать все азы настоящего мира. В один день я заметила, как она возится с телевизором. В другой — с кофемашиной. А ещё чуть погодя — с телефоном, который я купила для неё. Когда она начала писать мне сообщения и звонить, то я поняла одну простую истину: человеку всегда проще привыкнуть к тому, что облегчает его жизнь, нежели к тому, что усложняет. Затем, когда мы стали чаще выходить из дома, в воздухе повис ещё один немаловажный вопрос. Нет, самый важный вопрос — паспорт. И именно с паспортом и с остальными документами для неё нам помог Сергей. Тот самый дед Сергей, которого барыня так благородно утопила, дабы он привёл меня обратно. Не скажу, что встретились мы случайно, ведь я искала его намеренно из-за тех же документов. Пусть у меня и были связи, мне нужен был сам механизм, как человек из того времени может стать здесь полноправным гражданином. Но помогли мне не только мои связи, но и Юлия, которая теперь смотрела на Салтыкову со смесью страха и осторожности. Встреча с Сергеем произошла крайне положительно. Я и моя барыня сидели в каршеринге и ждали, когда же он выйдет. Он, как оказалось, стал работать преподавателем на историческом факультете в РАНХиГСе. Не сказать, что я сильно удивилась этой информации, ведь эта работа ему подходила на сто процентов. По радио играла Tous Les Mêmes. — Вот знаешь, Женя, — барыня отхлебнула кофе из стаканчика, — песни эти меня до сих пор удивляют. Столько пошлости, столько открытости и иногда разврата. — Это же Стромае, — не поняла я, — я думала, он приличный. Переведёшь? — Извольте, нет. — Странно слышать от вас, моя дорогая, такие речи. Ведь насколько я помню, ты недавно охотно подпевала Year Zero. Салтыкова промолчала и снова сделала глоток кофе, оттопырив мизинчик. Я засмеялась и переключила песню на Life Eternal. Да, вкусы у барыни оказались вполне интересными и неожиданными. Как выяснилось, она предпочитала рок и, похоже, сама удивлялась этому. В кино же неизменно выбирала драмы, причём особенно ценила те, где финал оставлял горькое послевкусие, без хэппи‑энда, с недосказанностью или открытой трагедией. Поначалу это настораживало, а затем же я поняла, что просто такие финалы заставляли её философствовать ещё несколько дней. А вот в еде оставалась консервативной. Перепробовав несколько разных кухонь мира, неизменно возвращалась к нашим традиционным блюдам — щам, пельменям и даже калачам, которые мы часто ели в русских ресторанах. — Ты уверена, что он тут, Женя? — Уверена, барыня. — Как странно это слышать теперь. — Я уже привыкла, так что отвыкать не буду. Всё же лучше, чем эти «зайчики» и «котики». — Любишь ты под каблуком быть. — Если только он твой, барыня. — А другого и не позволю. — А под другой и не полезу. — Хоть раз бы слово за мной оставила, — она покачала головой и улыбнулась. — Уж раньше оставляла, — я переплела наши пальцы. — Вспомни, как тенью первую неделю за тобой ходила. Молчала покорно и слушалась беспрекословно. — Будто другая жизнь это была, — светлые глаза затуманились воспоминаниями. — Вроде, и тепло на душе, когда вспоминаю, а вроде и нет. Детство своё уж не упомню, а юность и не желаю вспоминать. Лишь ты тогда разбавила жизнь мою серую, а потом так спешно её покинула, будто сном показалась. — Думай о сыновьях, — я поцеловала её пальцы, — а об остальном не печалься. Теперь мы вместе, и я никуда не пропаду. И ты только посмей — найду и верну обратно. — А я ведь хотела, — призналась она. Я выключила музыку и в удивлении повернулась. — Не поняла? Опять? — Опять, — она покраснела и отвела взгляд. — Пока пруд этот не засыпали, всё мысли в голове нехорошие витали. — Почему? — Не могла тогда с возрастом смириться. Ты молода, юна и красива, а я? Уже почти старухой сделалась. Чтобы вы понимали, передо мной сидела настолько красивая женщина, что мне не верилось, что она вообще по своей воле сидит тут рядом с такой балбеской, как я. Чёрные густые волосы, спасибо новейшим кондиционерам и шампуням, блестели и еле держались в высокой причёске, настолько объёмными они были. Бледная, почти прозрачная кожа напоминала фарфор, а на её фоне особенно ярко выделялись голубые глаза — холодные, как зимнее небо, но всегда тёплые для меня. Длинные тонкие пальцы, созданные для веера или пера, держали обычный бумажный стаканчик с кофе. Морщины, конечно же, были, вот только это был естественный процесс, который нисколько не умалял её изящности. В удивлении, я быстро посмотрела на себя в зеркало заднего вида и сморщилась. Ну, я‑то в целом ничего, но рядом с ней? — Знаешь, барыня, — нервно поправив руль, я прочистила горло, — лучше носи свой чепчик и танцуй поменьше, как у вас там старухам полагалось. А то боюсь, что тебя такую вот пенсию уведут у меня, красивой и энергичной, как ты говоришь. — Смеёшься ты, Женя, — она улыбнулась, а моё сердце сжалось от любви, — а я ведь правду говорю. Но не думай, мысли эти в прошлом остались, ведь права ты оказалась. Смотрю я на людей вокруг и вижу, что всё по-другому тут, всё. Да и вспоминаю, как мне без тебя было, так сразу вся охота отпадает. — А я ведь тоже, — подумав, я честно призналась, — кхм, боюсь. Иногда, знаешь, думаю о всяком. Мне вдруг стало жизненно необходимо открыть окно, потом закрыть его, затем поправить зеркало, поиграть с ключами зажигания. — Чего боишься? — теперь уже развернулась она. — Что… — как же сложно было признаться в этом, — что обвыкнешься ты тут и уйдёшь к другой. Нет, к другому. Здесь же мужчины более адекватно себя ведут, завоёвывать умеют, да и в целом, когда начинаешь новую жизнь, хочется перечеркнуть всё старое. Ты красивая такая, статная и настоящая в этом. Все мужики на тебя оборачиваются, куда бы не ходили мы, вижу я взгляды их восхищённые. Я старалась не признаваться в этом страхе даже себе. Но иногда, особенно по ночам, бывало накатывало. Я, как истинные Рыбы, смотрела в потолок и плакала, пока она посапывала рядом. Ничего не предвещало беды, да и она никогда не давала мне повода для такого глупого беспокойства, но внутри меня всё равно жил этот страх. Я начала тайком читать книги по психологии — искала способы научиться жить так, чтобы перестать бояться быть брошенной. — Так боюсь, что сказка моя закончится, — я отвернулась к окну, стараясь не заплакать. — Сидишь тут, рассказываешь о возрасте своём, а ты в зеркало посмотри. Ты из машины выйди и пройдись, да на тебя стая этих мужиков налетит. Как в кафе сидим, так обязательно подходят, улыбаются в свои тридцать два зуба белых, московских и богатых. Я всё гадаю, когда же случится так, что ты ответишь какому-нибудь особенному. Улыбнёшься и перезвонишь в итоге. Мне было страшно посмотреть на неё. Страшно было увидеть в глазах что-то такое, что ознаменовало бы конец моего счастливого «долго и счастливо». Но чего я не ожидала, так это того, что она плеснёт мне в лицо тёплым кофе. — За речи твои позорные! — а следом в голову летит стаканчик. — Жаль не горячий он был, да и чашка лёгкая! Я бы тебя за предположения такие сейчас бы так отхлестала, что мозг через уши вытек бы! Он тебе всё равно не нужен, раз о таком думаешь! Чертовка такая! А я всё гадала, чего же ты по ночам слёзы льёшь! Признавайся, о ерунде поганой думала?! Меня вдруг схватили за ухо. — Да! Да, барыня! — я подняла руки в сдающемся жесте. — Больно! — Думала я, сны тебе плохие снятся, а оно вот оно что! Больно тебе?! А мне, думаешь, не больно слушать чушь эту пустую, которая изо рта твоего поганого льётся?! Я за тобой на край света пошла! Сыновей своих оставила, жизнь родную дворянскую позабыла, и всё ради тебя, окаянной! Ну, устрою тебе! Получишь у меня! Слышишь?! Так получишь, что околесицу эту навсегда позабудешь! Выбью её из тебя! — Я поняла! Хорошо! Сергей идёт! Если честно, то это помогло мне лучше советов психологов и научных книжек. Когда мы увидели его, спускающего по лестнице и улыбающегося во все зубы, барыня, как будто ничего не было за прошедшие пару минут, тихо спросила: — Думаешь, удивится он? — Думаю, да, — я достала салфетки и стала протирать себя и салон. — Вот она, сама Салтыкова решила достать его из-под земли и напомнить, что не выполнил сей мужик задания ему данного. Ты только его не убей, ладно? Шлепок по плечу прилетел мне в тот момент, когда Сергей подошёл к моему окну. Я быстро опустила стекло. Он нагнулся, и улыбка спала с постаревшего лица. — Вот те раз! Барыня! — Была когда-то, — она сморщилась. — Рада видеть, что жив и здоров. Видишь, самой пришлось поручение твоё исполнять, раз не справился ты. — Ой, — я махнула рукой и нервно засмеялась, — прекрати. Не стращай мне человека, который помочь нам в другом сможет. Да ведь, Серёга? Быстрее, садись в машину, а то мне свидетель на всякий случай нужен. Оказалось, что он вернулся в своё время, когда пропал и сам. И лишь теперь, спустя сколько, двадцать лет? Мы снова встретились. Он жутко постарел, и я даже побоялась спрашивать про его возраст. Но своей активностью маленького старичка он напомнил мне Дамблдора. Главное, что он помог нам, как и связи Юлии. За то время, пока мы привыкали жить здесь, я многое взвалила на свои плечи. Не для того, чтобы показать, кто в доме мужчина, а лишь по нужде, ибо с жить с истинной дворянкой не приспособленной к XXI веку было очень сложно. Человек я не очень любящий быть тем, кто ведёт. Я не бежала от ответственности и, как показали первое месяцы жизни с Салтыковой, вполне могла брать её на себя и не подводить. Но по своей натуре, личной внутренней натуре, я была ведомой и в один момент мне захотелось снова это почувствовать. Снова стать обычной холопшей у своей госпожи. Вверить в её руки свою жизнь, хотя бы на время забыться и отпустить все проблемы, как и когда-то давно. Я стала намекать своей уже изнеженной барыне, что неплохо было бы вспомнить старое. — Шутишь, дурная?! Ты и так уже клеймённая мною так, что живого места не осталось! На что напрашиваешься ты? А обо мне подумала, божевольная? Я свои руки до сих пор проклинаю да простить не могу, а ты меня опять в ту же петлю засовываешь! Поначалу я слушала именно такие ответы, но затем они становились всё менее эмоциональные. И лишь когда я увидела, как она секунду колебалась, не ответить ли мне положительно, тогда-то я и взяла быка за рога. Я решила вывести её барское величие из себя, чтобы она вспомнила, какая благородная у неё кровь и какая же обычная холопская у меня. Мы поехали к моим родителям за Полковником. Я, конечно, знала, что последуют вопросы, а с кем это я приехала. Но зная, что с барыней я проведу оставшуюся жизнь, не видела смысла скрываться. Вот только сама Салтыкова о моих планах не ведала. А дальше.. дальше я и вовсе подставила её намеренно. Родители очень удивились нам обеим, ведь их я тоже старалась избегать с момента возвращения сюда. Смотря на родные лица я понимала, что всё же немного скучала. Именно поэтому я и не хотела их видеть — не хотела признаваться в этой слабости к тем людям, которые испортили мне детство, хоть и подарили жизнь. Мы сидели на заднем дворе. Папа стоял у мангала, а мама рассказывала о приключениях Полковника. Тот же засранец лежал на солнышке пузиком к верху. Мне стало грустно забирать его в квартиру, ведь он уже давно стал уличный. Он наслаждался свободой, которую я уже не хотела у него отнимать. Барыня же сидела молча. Ровная осанка, оттопыренный мизинчик на фарфоровой чашечке, где был налит чай из самовара, как всегда собранная причёска, чёрный вязанный свитер и.. брюки. Да, Салтыкова теперь иногда носила брюки, ведь именно так женщины и изменили мир. И да, самовар. Мой отец любил всё древнерусское и старинное и когда видел что-то такое, то всегда тащил это в дом, как тот самый Плюшкин. Я с некой иронией смотрела на то, когда он знакомил барыню с монетами, которые якобы были «те самые!» из прошлого. Знал бы он, что вся она, вся её кровь, кости и душа, всё это было «из прошлого». — А кто вы друг другу? — не выдержала мама, всё же задав волнующий их с отцом вопрос. — Вроде, у тебя была другая коллега. Юлия, верно? — Верно, — я выдохнула и попыталась успокоиться перед тем, как выпалить правду. — Почему была, она и сейчас есть. А вот с этой девушкой мы встречаемся. Верно, Дарья? Дарья Николаевна, не ожидавшая такой подставы, не совсем грациозно, как полагается ей по статусу, выплюнула чай обратно в чашку и зашлась в приступе кашля, прикрываясь рукой. Я хлопала её по спине, пока она потирала глаза с выступившими на них слезами и всё пыталась прокашляться. — Убью, — мимоходом слышу я тихий шёпот. — Надеюсь, — так же тихо отвечаю я. Я беру её руку в свою и переплетаю наши пальцы. Барыня успокаивается и закрывает лицо другой рукой. Я же с напускным спокойствием, ведь внутри всё клокочет от переживаний, перевожу взгляд на маму, ожидая причитаний, злости, непонимания и всего прочего другого. Мама молчит, а папина спина замерла. Мясо на шампурах, как мне кажется, начинает подгорать с одной стороны буквально сразу. — Могла бы я молчать, мам, но зачем? Сейчас ты начнёшь про ориентацию мне говорить, но я тебе скажу, что тут дело в человеке. И если ты скажешь, что я не знаю её и чтобы я не была так уверена, что это любовь, ну и всё такое, что ты можешь мне сказать, я просто сразу отвечу на всё. Я скажу тебе, мама, что мы прошли с ней такой Крым и Рым, что не каждый выдержит. Так случилось, что именно с ней я поняла, кто я есть. И, если сейчас ты начнёшь говорить, что я не «розовая», то знай, а я и не про это. Я про свою настоящую сущность, не касающуюся ориентации. Так случилось, что мне пришлось совершить ужасный поступок, мам. Очень ужасный. Я вспомнила, как убила барина и какая невесомая была кочерга. Барыня сжала мои пальцы, не отрывая руку от своего лица, будто поддерживая меня, будто зная, о чём я говорю. — Меня ставили в такое положение, из которого просто не было выхода. Хотя нет, он был, но я выбирала не самый лучший. И она всегда была рядом. Если ты думаешь, что мне запудрили голову, что мы с ней ещё по-настоящему не ругались и она лишь использует меня, то и на это я могу ответить. Мы попадали с ней в такие ситуации, которые могли разрушить наши жизни. И при этом мы всегда выбирали друг друга. После всего пройденного не было ни дня, слышишь, ни дня, чтобы я сомневалась в ней и в её преданности и любви ко мне. Это тот человек, который не смог сделать то, что когда-то сделали вы с папой. Она не бросила меня, когда была такая возможность. Она ринулась за мной, оставила всё, что у неё было и всё ради меня. И я не стала скрывать всё это сейчас, не стала сохранять вашу с папой веру в меня и мою нормальность только по одной причине: я с ней навсегда, так что и вам придётся смириться. Как она и сказала когда-то, мы обменялись сердцами, что венчанные кольцами, это правда, вот так и знайте. Принимайте или нет, мне всё равно, но я с ней до конца, как и она со мной. Молчание. Это молчание длилось так долго, что мне захотелось встать и просто уйти. Не зная что делать, я убираю руку барыни от лица и вижу, что светлые глаза уже на мокром месте. — Ты стала такой сентиментальной, Дарья Николаевна. — Ты бы помолчала, Евгения Олеговна, наговорилась уже. Я усмехнулась и вдруг мама встала, подошла и обняла меня. В удивлении я не знала что делать, но затем встала и обняла её в ответ. И папа, папа бросил мясо и сгрёб нас с мамой в охапку. И я заплакала. Заплакала от осознания, что давно застрявший ком обиды на родителей потихоньку начинает рассасываться. Они принимают меня и мою барыню, и этого мне было достаточно, чтобы начать этот путь прощения. Я понимаю, что им по-настоящему жаль, лишь в тот момент, когда мама, смущаясь, благодарит Салтыкову, что она всегда была рядом, а папа обещает пожарить новое мясо, чтобы мы не хрустели этими углями. Уже позже вечером я наигрывала для мамы её любимые песни, а папа хвастался Салтыковой подлинными книгами XIX века, которые ему попались от одного богатого и влиятельного работодателя. Я поглядывала на них и не верила своим глазам, ведь попасть современнику в XVIII век намного реальней, чем то, что я видела. Мой отец, которого я начала прощать в тот же вечер, показывал моей любимой барыне старинные книги. Она внимательно осматривала их и что-то отвечала, а он слушал открыв рот. Перед уходом он сказал мне: — Не знаю, откуда у неё такие познания, может исторический окончила? Ты приводи её почаще, уж интересно мне! Речь её слушал бы и внимал! Уже сидя в машине, которую я вела в сторону дома Юлии, что было сюрпризом для барыни, мы слушали песни на довольно большой громкости. Оставив все разговоры на потом, я включила «Мою волну» и пела ей всё, что знала, но и она смогла меня удивить. Заиграла Sáez - Mon européenne. И когда он начал петь, барыня начала петь вместе с ним. Я в удивлении глянула на неё и сделала потише. — Объяснись, откуда ты слова знаешь? — Покоя мне всё не давало, что за слова ты попросила тогда меня на французском произнести. Спросила я у Аксиньи, Господь, бедной икалось там, наверное, до конца жизни, дак вот она и указала мне на песню эту. Каждый день её слушала, пока ты на работе была, вот и выучила. А теперь помолчи, наговорилась ты уже сегодня, дай душе разгуляться. И она пела, а я не могла стереть улыбку с лица, наслаждаясь дворянским исконно русским французским языком. — Знала я, что не конец это проделкам твоим сегодняшним, — сказала она, когда мы подъехали к дому, но не своему. — Что, Женя, барыню свою из себя вывести хочешь? Чтобы на место она тебя поставила холопское? — Ты начинаешь эту игру, — я заглушила машину, чувствуя накатывающее возбуждение от этих слов, — совершенно не вовремя, знаешь ли. — Но ведь и ты нечестно играешь. Поди ко мне, Женя, немедля. Приказной тон и мою сущность тянет беспрекословно подчиниться. Я подаюсь к ней с намерением поцеловать, но мою шею обхватывают крепкие пальцы. Они стопорят меня в сантиметрах от желанных губ и я разочарованно стону. — Ишь какая прыткая, — шепчет она. — Хочешь барыню свою, вижу, хочешь. Так хочешь под ладонями моими жестокими оказаться, что уже подставляешься, как собака скулящая. Вывести меня из себя хотела сегодня, поняла я, не глупая. Как же хочется тебе стонать подо мной как от наслаждения позорного, так и от боли, которой клеймить тебя буду. Да, Женя? Хочешь ты, чтобы барыня снова лишь с тобою близость свою разделила? Жаждешь милость господскую на себе опять испытать? — Ну ты и стерва, Салтыкова, — прошептала я, когда меня отбросили. — Как же я теперь пойду... Внутри всё вибрировало от возбуждения, руки тряслись, а ноги не слушались. Под её смешок я сделала пару дыхательных упражнений и вышла из машины, громко хлопнув дверью и тем самым вымещая всю досаду. — И что мы тут делаем? — Тут живёт Юлия, — и видя, как родное лицо начинает превращаться в маску возмущения, я сразу же продолжаю: — Она хотела отдать браслет лично тебе. Почему? Потому что она поверила и теперь хочет, вроде как, поговорить. Юлия хороший человек, помогавший нам уже столько раз, что не счесть. Она хотела познакомиться с тобой нормально, всё уладить и прекратить быть врагами. Спустя некоторое время мы уже сидели в просторной гостиной и неловко молчали. — Ладно, — Юлия подняла руки вверх, — простите, э-э, барыня? — Плохое начало, — сразу же ответила я, стараясь не замечать подскочившую чёрную бровь, и попыталась сменить тему, — Может пиццу закажем? — Пиццу мы, Женя, с тобою дома поедим. — Понял, — я неловко осмотрела комнату, думая, чем бы ещё заполнить тишину. — О, знаю эту картину! Это же «Белый аист в тростнике»? — Могу я поговорить с Дарьей Николаевной наедине? — попросила меня Юлия. — Шутишь? — я нахмурилась. — Ты чьей смерти хочешь, своей или моей? — Я же не Салтычиха, забыла?— барыня махнула мне рукой. — Сходи. Осмотри другие комнаты, может ещё какие картины с аистами увидишь. Я сидела на кухне и пила кофе навострив уши. Услышать боевые кличи, звуки потасовки и выстрелы из пистолета, ведь у Юлии такой имелся, не хотелось. Прошло где-то с полчаса, кофе закончился, время подошло к позднему, а в гостиной тишина. — Поговорили? — я зашла в тот момент, когда они кивнули друг другу. — Сюда поди, — барыня махнула мне и я присела рядом. — Теперь моя душа спокойна, уладили-с мы со спором своим. — Что это значит? — я внимательно посмотрела на свою коллегу. — Она тебя запугала? — Что ты, — Юлия грустно улыбнулась, — Дарья Николаевна была вежлива и учтива, будто и у меня кровь голубая. — Ты же Волконская, — поддразнила я её. — Конечно, дворянка. — Куда мне с Салтыковой тягаться, — даже это звучало грустно. — Помню я одного Волконского, — сказала барыня, — охотника хорошего. Как бы я не выпытывала, о чём там шла речь, мне никто так ничего и не сказал. Напоследок, перед уходом, Юлия вдруг пожала руку моей барыни и сказала: — Я её на работе беречь буду, а вы, пожалуйста, вне её, хорошо? — Непременно, — она удивлённо посмотрела на такой необычный для неё жест, но всё же потрясла руки. — Только вы хорошо следите, она ведь на ровном месте насмерть убиться может. — Да уж знаю, — Юлия вдруг искренне рассмеялась. — Даю слово, ваша душа будет у меня под присмотром. — Только не забывай, — Салтыкова говорила шутливо, — что моя это душа и только. Лишь для меня её беречь надобно. А ежели убьётся, то мне её покалеченную и вернуть наказываю. — Вы что... — я опешила, — вы что офигели? Я вообще-то тут! Я предположила, что в тот вечер просто был урегулирован вопрос о моей принадлежности кому-то одной из них, вот и всё. И все мы знаем кому именно. Вернувшись домой, барыня стала раздеваться и убирать пальто, а я же так и застыла, смотря на неё и предвкушая то, что могло произойти. То, что она мне жарко шептала в машине. — Хорошо ты Полковника не забрала, — она снимает часы и смотрит в зеркало. — Не представляю, как бы он жил тут с нами, в клетке этой. Всю жизнь на свободе гулять, а потом в четыре стены попасть. По себе знаю какого это, пусть и просидела в яме той с недолго. Чего встала ты там? Раздевайся, Женя. Я начало было возмущаться от раздражения, что меня снова обломали, но стоило снять обувь, как меня тут же схватили за шкирку и потащили к спальному разложенному дивану. Я, как нашкодивший ребёнок, давила широченную улыбку, когда меня кинули на него. — Пальто снимай, — приказ и я уже слушаюсь, — рубашку расстегни и оголи мне поясницу свою, да и штаны приспусти. — Она в ящике, — быстро проговорила я, исполняя всё, что наказано свыше. Но открывать рот, по всей видимости, было против правил сегодня, ведь барыня вдруг оказалась на мне. Её колено на уже голой пояснице с нажимом вдавливало меня в диван, а затем в левом ухе раздался горячий шёпот, сводящий меня с ума: — Молчи, безсоромная! Молчи, покуда не накажу тебе рот открывать! Выпрашивала ты благосклонность мою, так вот слушайся теперь, ежели получить её сегодня хочешь! Только стонать тебе разрешаю, поняла меня? Не дай Господь хоть слово ещё скажешь, язык тебе самолично прикушу! Я застонала и выгнулась, пытаясь поднять бёдра. Барыня встала и я услышала звук шкафчика. Плеть. Там лежала небольшая плеть, которую я купила специально для такого случая. Случая, который случился благодаря моим долгим уговорам и даже мелким пакостям. Таким пакостям, которым Хрисанф бы позавидовал. Затем она снова наклонилась надо мной и прошептала: — Ежели... ежели остановиться надобно будет, то скажи. Я кивнула. Сердце растаяло от теплоты и любви к ней. А затем первый удар. Такой контраст, ведь в ушах всё ещё стоял нежный и неуверенный голос, а рука уже клеймила меня и была тверда в этом. Удар больше неожиданный, чем болезненный, и, как и когда-то, она начинает увеличивать силу, пока я не стону. Я стону и даю так понять, что вот оно, золотая середина. Она понимает и начинает равномерно хлестать меня по ягодицам. Каждый свист в воздухе заставляет моё тело сжиматься, а каждый последующий удар, приносящий сладкую боль, заставляет разжиматься сердце. Перед глазами белые вспышки, из груди громкий стон, а следом за ним внутри, будто по самим венам, разливается тягучая, тёмная волна наслаждения. Я ловлю её вздох и вместе мы делаем выдох. Её рука снова замахивается и мои ягодицы сами поднимаются последующему удару. Пальцами я впиваюсь в подушку, чувствуя её мягкость, а затем, с новым ударом, прикусываю её и мычу. Мычу не от боли, а от осознания постыдной радости, что она делает это со мной. Я чувствую её всю. Сбившееся дыхание, замах властной руки, тяжёлый взгляд. В этот миг я вся создана для неё, я существую и дышу только для неё, но что доставляет мне бо́льшее удовольствие, так это знать, что и она в этот миг лишь моя. Боль становится проводником, нитью, что связывает нас в одно целое. Её удары, её метки на мне, всё это чувствуется так, будто она выжигает на мне своё имя и я позволяю это. Внутри всё дрожит и плавится, словно я превратилась в одну из восковых свечей в её усадьбе. Я её вещь, её боль, позорный грех и в этом унижении я чувствую себя Богом, потому что её рука, её господская и покровительская рука, принадлежит только моей спине. Ещё удар. Я закрываю глаза, где уже стираются границы всего вокруг. Есть только её барская милость, её воля и лишь моё покорное «да». Удар. Она не наказывает меня, не карает, а лишь присваивает себе. Удар. Я слышу стук наших сердец, слышу толчки, которыми они гоняют кровь. А затем приглушённый звук, плеть летит в сторону. Барыня опускается на меня сверху. Раны на ягодицах пульсируют от боли, когда трутся об её брюки. Она обволакивает меня своим телом и запахом. Худые руки повторяют путь моих и наши пальцы переплетаются. — Не вставай, — прошу я, чувствуя себя в коконе любви, спокойствия и нежности, — только не вставай, даже если усну. — Я ведь так удавлю тебя, — шёпот в ухе, нос нежно проводит по моему виску. — Ты худая, как тростиночка, — голос мой хриплый. — Я позволяю тебе переодеться, но потом вернись вот так, ладно? Просьбу мою исполнили и уже утром я проснулась с барыней, которая чуть съехала с моей спины, но всё ещё была сверху. Я попросила Аксинью, Боже, девочке и правда икалось до самой смерти, включить музыку. Прямо с утра в нашей комнате раздалась прекрасная и нежная Hallelujah. В утренней дремоте, стараясь не будить свою барыню, я мысленно перебирала наши совместные моменты. Первую встречу, первую прогулку по Москве после отчитки, как спасала её от головных болей, как ревновала к Ярову, её интимный жест на причале, когда крестьяне играли свадьбы, как встала под дуло барского ружья, как пела ей песню в Бегичево, как убила барина, наш первый поцелуй и то, как мне было позволено «залезть под юбку». Картинки, словно слайд-шоу проносились перед мысленным взором и вот глаза уже на мокром месте. Я тихо плачу. Плачу от счастья, но кто бы это понял, лишь моя барыня. Она ёрзает на мне, а затем тихо спрашивает: — О чём он поёт? — О том, что любовь — это не боевой клич, — хрипло отвечаю я, — а холодное и сломленное «Аллилуйя». — Ты плачешь? — От счастья. — А говоришь, это я сентиментальная стала. — А у нас идёт прогресс по новым словам, я погляжу. — Язык всё же придётся тебе прикусить. — А чем же я потом барскую милость заслуживать буду? Аксинья, давай следующую. — Прошу тебя, — барыня стонет, — давай сменим ей имя! Со временем мы стали выходить уже в людные места, где до нас любили докапываться всякие разные блогеры, от которых я и пыталась поначалу уберечь барыню. Как правило, по центру Москвы в выходной день нельзя было пройтись просто так, ни с кем не общаясь. Но в другой день выйти с ней я не могла, ибо работала, как и многие жители этого города. Помню, читала комментарии москвичей о том, что живя в Москве, ты её толком и не знаешь, ведь никуда не ходишь, ибо потому, что постоянно занят работой. Я всё же пыталась не быть такой и в одни выходные мы вышли в свет. — О, посмотри! — смеялась я, когда мимо нас прошествовал «Пётр I». — Узнаёшь? — Кощунство, — барыня нахмурилась, крепко держа меня под локоть. — Зачем это делать? Бедный наш государь, столько для страны сделал, а его имя вот так вот позорят. — Да ладно тебе, ничего такого тут нет. Вон и Ленин ходит, видишь? Вроде как, вождь наш. — Они, наверное, в гробу все переворачиваются от позора такого. — Ну, — я усмехнулась, — не Ленин точно, поверь. А вообще, барыня, что мешает тебе тоже так ходить? Удивлённые глаза смотрят на меня. Она не понимает шучу ли я, ведь лицо я стараюсь держать под серьёзной маской. На фоне играет очередная песня Татьяны Куртуковой, вокруг ярмарка и весёлые люди, что больно уж напоминает мне масленицу, на которой я побывала 300 лет назад. Да и зима вот-вот должна была вступить в свои владения, ведь стоял промёрзлый ноябрь. Я с восторгом смотрела на её меховую, истинно русско-дворянскую шапку и тёплую шубу, восхищаясь этим видом. — Шутки у тебя посредственные стали, — барыня хлопает меня по плечу. — Даже Юлия мне недавно сказала это. Видишь ли, раньше ей с тобой весело работать было, отвечала ты с колкостями своими, а сейчас же, как сказала она, приходишь, садишься, корчишься от боли и сразу же угрюмой становишься. Что это ты, Женя, гадаю я, от боли корчишься-то? — А то вы, сударыня, не знаете? — Ты сама плеть новую купила, я тебя не заставляла, право. — А не хочешь спросить, почему угрюмая я становлюсь на работе? — Дак ведь знаю я это и без ответов твоих, — она усмехается. — По госпоже своей скучаешь. Я грустно улыбаюсь и киваю. Это была чистая правда, ведь работа занимала почти всё моё время и я даже задумалась о смене профессии. В полиции работа должна была стать твоей жизнью, а это подойдёт тем, кто не имеет семьи. Кто хочет занять себя карьерой и только, как и хотела когда-то я. Но ради барыни напротив я была готова сменить направление, лишь бы просто банально чаще видеться с нею. Может быть, кому-то покажется это странным, ведь любовь на то и любовь, что выдерживает всё. Вот только почти все мои коллеги остались одни, в конце концов. Либо они уходили и оставались со своими семьями, либо семьи их в итоге бросали. Добившись того, чтобы мы стояли с моей барыней на этой современной площади, я не готова была променять всё это на карьеру. Наша любовь — то, ради чего я вообще стояла на этой земле. И закрепила я это спустя неделю. Мы сидели на скамейке на перроне, ждали электричку, чтобы отправиться за город к моим родителям. Жались друг к другу, как две птички на веточке, ведь было уже жутко холодно. Я весь день гадала, как же подарить ей кольцо и рассказать об уходе из полиции в более нормальную, адекватную сферу, где мне обещали лояльный человеческий график и хорошую зарплату. Момент для романтичного поступка всё не наступал, ведь день начался с пролитого кофе, мелкой бытовой ругани и прочих неприятных мелочей, которые быстро забылись. — Ну что он жмётся? — тихо спрашивает барыня и я выныриваю из своих мыслей.— А, всё, вижу, молодой ещё просто, зелёный. Я оглядываюсь. На перроне стоит занятная парочка. Молодой высокий кудрявый парень и женщина намного ниже его ростом, но возрастом значительно старше. Они весело болтают, не сводя глаз друг с друга. Лицо парня трескается от широкой улыбки, он возбуждённо переминается с ноги на ногу и активно жестикулирует, иногда, якобы случайно, дотрагиваясь до женщины. Они оба красивые и, даже несмотря на возраст, визуально подходят друг другу. Она и сама не может отвести от него взгляд, иногда поправляя его курточку и тут же одёргивая себя. — Поцелуются? — спрашиваю я, всё ещё мысленно находясь в своих раздумьях по поводу предложения руки и сердца. — Как думаешь? — Возраст, — он пожимает плечами, — даже более различный, чем у нас с тобою. — Ой, у нас вообще ни о чём, разве ты до сих пор считаешь, что... — Уже нет, — она приобнимает меня и это выглядит как достижение в моих глазах, ведь на людях барыня всегда пыталась быть сдержанной. — Не поцелуются. Слишком она печётся о возрасте, а он же ещё молод и не столь нахален. — Жаль, а ведь смотрятся вместе. Может, помочь им? Я встаю в тот момент, когда подъехжает электричка. Женщина заходит в тамбур и поворачивается к парню. Он тянется к ней, но затем останавливает себя. Я вдруг понимаю, если устроить им романтику, то она придёт и к нам. И тогда я смогу сделать предложение. И тогда она, возможно, не откажет. Барыня поднимается в двери соседнего вагона и поворачивается ко мне. Я же, как самая настоящая нахалка и бабка-сплетница, жду поцелуя. Они так смотрели друг на друга всё это время, что, казалось, уедь она и весь его мир рухнет. — Женя, — барыня разводит руками, явно ничего не понимая. Двери начинают закрываться и я вижу разочарование парня. Вижу, как меняется его лицо. Он уже жалеет. — Придержи дверь! — кричу я барыне и она просовывает ногу в проём, морщась и явно мысленно проклиная меня. — Целуй её, блин! И когда двери снова открываются, а по громкоговорителю возмущается машинист, парень подаётся вперёд. Я отворачиваюсь, давая им этот момент уединения. Барыня быстро выходит из вагона и двери за ней закрываются. Поезд уезжает. — Поцеловались, — шепчу я и с нескрываемой радостью смотрю на парня. Он с сердечками в глазах, с благоговением, охватившим всё его тело, тихо произносит, смотря в след электричке: — Какая же она... Какая... — Да, какая же она, — я смотрю на барыню, которая качает головой в недоумении. Парень уходит, поблагодарив нас, и я понимаю — момент настал. — Женя, нам теперь час сидеть, — барыня со вздохом опускается на скамейку и проверяет часы. — Рада, конечно, что подсобили, но целый час! У меня уже нос отмёрз и пальцы на ногах окоченели. А ещё весь день гадаю, понравится ли маме твоей вино то, что купили мы. Вот спасибо, теперь ещё час сидеть и гадать. Я стою и не знаю, как спросить её. Как начать. Внутри клокочет страх, нервы заставляют руки в карманах сжиматься до следов от ногтей на ладонях. Прошлась туда-сюда и снова остановилась перед ней. А она всё продолжает в своём счастливом неведении: — У нас всё же легче с выбором-то было. Здесь заходишь и глаза ведь разбегаются, столько вин! И ежели тот парень насоветовал нам плохое, то вернёмся туда и расскажем о том, кто я такая. Паспорт ему даже покажем, вот забава-то будет. Женя, ты слушаешь? Что-то ты побелела. — Хотела... — я сглотнула, — хотела спросить тебя кое о чём. — Кое о чём? — она улыбается и закидывает ногу на ногу, убирая руки в карманы. — Ну спроси, коли так хотела. — Ты... ты... — я теряюсь. — Я бы хотела... Нет, не так. Сейчас, погоди, заново. Я хочу сделать тебе предложение. Нет, тоже не так. Обменяться сердцами с тобой хочу, понимаешь? Вот как венчанные кольцами... блин, опять не так. До неё начинает доходить смысл сказанного и барыня тут же встаёт и подходит ко мне. — Ты шутишь? — У меня есть кольца, — я приняла другой подход. — Вот они, смотри. В коробочке, как полагается. Как ты любишь, смотри. Серебро с вкраплениями драгоценностей. Вот. И я бы хотела обменяться ими с тобой так, как мы сделали это, когда обменялись сердцами. Знаешь, это просто закрепило бы тот обмен, который мы сделали ранее. — Ты не шутишь, — она покачала головой. — То есть ты не хочешь? Любой жест в тот момент, любое неосторожное слово и тем более такое отрицательное покачивание головы было фатальным провалом в моих глазах. Я тут же убрала коробочку в карман, чувствуя, как щёки позорно наливаются кровью и начинают гореть от стыда. — Женя... — Да и ладно. Это было бы всё равно неофициально, знаешь. Просто кольца, просто обещания там друг другу и мужики бы поменьше заглядывались. Но я всё понимаю, не по Божеским это законам и вообще нам не положено. — Дура. Она целует меня так горячо, так страстно, что я тут же согреваюсь от такой ласки. — Конечно я согласна, как ты можешь думать иначе? — Ты покачала головой из стороны в сторону. — Я от удивления! — барыня вдруг засмеялась. — Поражаюсь, как после всего ты можешь подумать, что я откажусь? Что же в голове твоей твориться иногда, не ведаю! — Это да? Барыня громко смеётся и снова целует меня. Сердце снова возвращается в свой нормальный темп и я выдыхаю с облегчением. — Это ещё не всё, Дарья Николаевна. Раз такая пляска пошла, то сразу всё расскажу. И это мне легче сказать сейчас будет, потому что тут я знаю твою реакцию. Я увольняюсь. Меня уже, вроде как, взяли на работу с нормальным графиком. Теперь у нас будут ужины, которые буду готовить я, совместные просмотры фильмов по вечерам и даже изнеженные утра, где я не бегу на работу, как угорелая. — Господь. — на секунду она прикрыла глаза, — вещи такие говоришь приятные, словно дьявол-искуситель. Затем она в третий раз целует меня, так нежно и прекрасно, что я забываю о холоде. — На нас смотрят люди, — шепчу я. — Как бы пальцем показывать не начали. — Это Москва, — она лезет в мой карман за бархатной коробочкой, — тут даже на восставшего покойника пальцем не покажут. Мы смеёмся. Садясь в следующие электричку, на наших пальцах сверкают одинаковые кольца.